Влад Генделев Последняя Печать

— Но она скрывает содержимое конверта.

— Это гораздо важнее обуви, — согласился Соболев. — Она знала о деле 1889 года, слышала имя Костомарова и не удивилась существованию признания. Однако скрывать старую тайну и убить архивариуса — разные поступки.

Ярцев снял очки и потёр переносицу.

— До повторного допроса княгини необходимо найти письмо Артемьева или хотя бы установить, что находилось в конверте. В журнале указано только заказное отправление.

— Фотографический отпечаток мог быть одним из вложений, — предположил Лебедев. — В личной описи Артемьева значатся два экземпляра. Ни одного в кабинете мы не нашли.

— Мог, — ответил Соболев. — Но если мы спросим Елизавету о фотографии, не зная, существовала ли она в конверте, то сами подскажем ей удобную версию.

Ярцев надел очки.

— Значит, пока ограничимся наблюдением и проверкой её переписки.

— И выясним происхождение перстня, — добавил Соболев.

— Чёрная лилия?

— Елизавета назвала её семейным знаком Вяземских. Это неправда. Такой фигуры нет ни в основном княжеском гербе, ни в известных мне знаках боковых ветвей.

Лебедев посмотрел на папки, лежавшие у стены.

— У Сиверцева в бумагах тоже встретилась чёрная лилия.

— Пока только в одном старом упоминании, — уточнил Ярцев. — Самих бумаг мы ещё не видели. Канцелярия прислала копию перечня, составленного Артемьевым.

— Сиверцев служил во временной канцелярии? — спросил Соболев.

Ярцев открыл другую папку.

— Пётр Александрович Сиверцев. В 1889 году — помощник заведующего хозяйственной частью временной канцелярии. Отвечал за дорожные суммы, аренду помещений, выдачу одежды и оплату курьеров. Сейчас — начальник одного из хозяйственных отделений министерства, коллежский советник.

— Значит, у него был доступ к финансовым приложениям операции.

— Был. Более того, три дня назад Артемьев направил ему запрос о несоответствии двух старых расходных записей.

— Ответа нет?

— Сиверцев попросил отсрочку до понедельника. Утверждал, что должен поднять личные бумаги.

Соболев посмотрел на открытый шкаф.

— Артемьев погиб раньше, чем получил объяснение.

— Возможно, объяснение ему не собирались давать, — заметил Лебедев.

Из коридора донёсся шум.

Сначала раздались быстрые шаги, затем чей-то резкий окрик:

— Стойте! Проход закрыт!

Послышался удар, будто человек задел плечом стену, и звон упавшей металлической вещи.

Лебедев первым вышел из кабинета. Соболев и Ярцев последовали за ним.

У поворота к служебной лестнице городовой удерживал за локоть невысокого полного мужчину в дорогом чёрном пальто. Незнакомец тяжело дышал и пытался вырвать руку, не столько сопротивляясь, сколько возмущаясь прикосновением.

На ступени лежала трость с серебряным набалдашником. Чуть ниже упала кожаная папка, из которой выскользнули несколько конвертов.

— Немедленно отпустите меня, — потребовал задержанный. — Я служу в этом министерстве тридцать лет и не позволю хватать себя в коридоре, как карманного вора.

— Проход опечатан, ваше высокородие, — ответил городовой. — Я дважды велел остановиться.

— Я имею право находиться в здании.

— В здании — возможно. За этой лентой — нет.

Лебедев поднял трость и передал её владельцу.

— Пётр Александрович Сиверцев?

Мужчина посмотрел на него с раздражением.

— Если вам известно моё имя, тем более непонятно обращение.

— Мне известно не только имя, — сказал Лебедев. — Известно также, что вы пытались пройти к опечатанным архивным помещениям через служебную лестницу.

— Я шёл в канцелярию.

— Канцелярия находится в другом крыле.

Сиверцев бросил взгляд на Соболева и Ярцева. Узнав судебного следователя, он заметно побледнел.

— Сергей Борисович, это недоразумение. Я получил известие о смерти Николая Егоровича и пришёл предложить помощь. Мне сказали, что следствие работает в архиве.

— Тогда почему вы не обратились к дежурному у главного входа? — спросил Ярцев.

— Там собрались чиновники, полицейские и любопытные. Я не хотел обсуждать старое служебное дело при посторонних.

Соболев посмотрел на кожаную папку, лежавшую на лестнице.

— Поэтому взяли с собой личную переписку и направились к делу №4387?

Сиверцев вздрогнул.

— Я не называл номера.

— Он указан на верхнем конверте, — пояснил Соболев.

На серой бумаге действительно стояли цифры «4387», написанные крупным карандашом.

Ярцев распорядился поднять выпавшие бумаги, не раскрывая их, и провести Сиверцева в свободную комнату. Городовой составил краткое сообщение о задержании и остался у лестницы.

Комната, выбранная для допроса, прежде служила для приёма исследователей. В ней находились длинный стол, шесть одинаковых стульев и пустой шкаф с сетчатыми дверцами. Газовый рожок шипел и время от времени вспыхивал ярче.

Сиверцев сел, поставив трость между коленями.

Он был одет безупречно: крахмальный воротник, тёмный сюртук, золотая цепочка часов. Только мокрый снег на брюках и сбившееся дыхание нарушали чиновничью аккуратность.

Ярцев положил перед собой папку задержанного.

— Прежде чем мы её откроем, вы можете объяснить, зачем пришли к опечатанному архиву.

— Я уже объяснил. Хотел помочь.

— Люди, желающие помочь следствию, обычно входят через главную дверь и называют себя.

— В обычном деле — безусловно. Но здесь затронуты государственные интересы.

— Настолько важные, что ради них допустимо нарушить опечатание?

Сиверцев выпрямился.

— Я не собирался срывать печати.

— Куда вы направлялись?

— К помещению временных дел.

— Там находится дело №4387?

— Вероятно.

— Почему номер написан на вашем конверте?

Сиверцев перевёл взгляд на Соболева, словно надеялся найти в нём больше понимания, чем в судебном следователе.

— Дмитрий Петрович, вы служили достаточно долго, чтобы понимать: старые государственные операции нельзя разбирать по правилам обычного уголовного дела.

— Убийство архивариуса вполне подходит под правила уголовного дела, — ответил Соболев. — Если старые документы связаны с его смертью, исключение для них придётся обосновать.

— Именно огласки я и опасаюсь.

— Вы пришли ночью через служебную лестницу, чтобы защитить документы от огласки?

— Сейчас ещё не ночь.

— Это единственная неточность в моём вопросе, — сказал Соболев.

Сиверцев сжал серебряный набалдашник трости.

— Вчера Артемьев запросил у меня объяснение по расходным ведомостям 1889 года. Он обнаружил несоответствие, которое двадцать два года не имело никакого значения. Сегодня утром я узнал, что Николай Егорович убит, а его кабинет опечатан. Я решил проверить, какие бумаги он поднял.

— До того, как дать показания? — спросил Ярцев.

— До того, как необдуманное толкование старых записей погубит репутацию людей, исполнявших государственный приказ.

— Включая вашу репутацию?

— Включая репутацию ведомства.

Лебедев стоял у стены, сложив руки на груди.

— Любопытно, как часто ведомство начинает нуждаться в защите именно тогда, когда чиновнику приходится отвечать за собственную подпись.

Сиверцев бросил на него неприязненный взгляд.

— Я не обязан выслушивать нравственные замечания полицейского чиновника.

— Зато обязаны ответить судебному следователю, — напомнил Ярцев. — Какие несоответствия обнаружил Артемьев?

— Две выплаты прошли под разными фамилиями, хотя относились к одному участнику операции.

— Какими фамилиями?

— Я не помню.

— Вы пришли в архив с личной перепиской, чтобы проверить запись, но не помните имён?

— Прошло двадцать два года.

— Номер дела вы помните.

Сиверцев отвёл взгляд.

Соболев спросил:

— В запросе Артемьева упоминался Матвей Костомаров?

Пальцы Сиверцева замерли на трости.

— Возможно.

— Андрей Вяземский?

— И эта фамилия могла присутствовать.

— Значит, несоответствие касалось Костомарова и Вяземского.

— Я не утверждал этого.

— Вы не удивились ни одному имени, — заметил Соболев. — Для человека, который ничего не помнит, вы слишком хорошо понимаете вопросы.

Сиверцев тяжело поднялся, опираясь на трость.

— Я требую, чтобы при допросе присутствовал представитель министерства.

— Это пока не официальный допрос обвиняемого, — ответил Ярцев. — Мы устанавливаем причину вашего появления у опечатанного архива. Но если вы предпочитаете более формальный порядок, я готов составить постановление о задержании до выяснения обстоятельств.

Сиверцев постоял несколько секунд и снова сел.

— Я не убивал Артемьева.

— Пока вас об этом не спрашивали, — заметил Лебедев.

— Я понимаю, что происходит. Меня нашли возле лестницы с бумагами старого дела. Теперь вы попытаетесь связать это с убийством.

— Где вы находились вчера между десятью и одиннадцатью часами вечера? — спросил Ярцев.

— Дома. У меня обострилась подагра.

— Кто может подтвердить?

— Мой камердинер, кухарка и доктор Шталь. В половине одиннадцатого приступ усилился, и за врачом послали экипаж. Он оставался у меня почти до полуночи.

Лебедев посмотрел на трость.

— Сегодня вы передвигаетесь достаточно быстро.

— Боль уменьшилась после лекарства.

— Настолько, что вы попытались уйти от городового по лестнице?

— Я никого не пытался избегать. Не услышал приказ остановиться.

— Он кричал достаточно громко, чтобы услышали в соседнем крыле.

Сиверцев раздражённо выдохнул.

— Я был взволнован.

Ярцев подозвал секретаря и распорядился немедленно проверить врача, прислугу и запись о выезде экипажа. После этого он развязал тесёмки кожаной папки.

— Теперь осмотрим то, что вы принесли.

— Это личная переписка.

— Вы внесли её в здание, где произошло убийство, и попытались пройти с ней к опечатанному делу. Оснований достаточно.

В папке лежали пять старых конвертов, два расходных ордера и сложенная служебная записка. Бумага пожелтела, чернила местами выцвели.

На верхнем конверте возле клапана был нарисован маленький чёрный цветок.

Не герб и не печать — несколько уверенных штрихов тушью: стебель, два листа и узкая лилия.

Соболев сразу вспомнил перстень Елизаветы, но ничего не сказал.

Ярцев разложил бумаги по порядку.

Первое письмо было адресовано Сиверцеву. Подписи не имелось.

«Расхождение в дорожных ведомостях считать устранённым. Дополнительных объяснений не составлять. Копии ордеров передать в особое хранение. Переписку с обычными делами не соединять».

В углу стояла чёрная лилия.

Второе письмо содержало похожее распоряжение:

«Фамилии участников в хозяйственных записях считать условными. Исправления, произведённые после завершения операции, повторной регистрации не требуют».

Третье предупреждало:

«Личные бумаги хранить отдельно. При необходимости уничтожить без составления акта».

— Кто писал эти письма? — спросил Ярцев.

— Я не обязан определять почерк спустя двадцать два года.

— Вы обязаны сообщить, от кого их получили.

Сиверцев посмотрел на письма с выражением человека, который много лет боялся одного дня и всё же оказался к нему не готов.

— Первое передал курьер Бакшеева. Второе, вероятно, пришло от Ремезова. Третье мог написать Ардатов.

— Почему нет подписей?

— Потому что распоряжения не предназначались для официального делопроизводства.

— Что означает чёрная лилия?

Сиверцев помедлил.

— Условный знак личной переписки.

— Чьей?

— Нескольких людей, связанных с операцией.

— Тайная организация?

— Никакой организации не существовало, — резко ответил Сиверцев. — Не было общества, устава, клятв или общего руководства. Временная канцелярия закрылась после выполнения задачи. Чёрная лилия означала только то, что письмо следует передать лично, не регистрировать и не подшивать к обычным делам.

— Кто придумал знак?

— Точно не знаю. Возможно, Бакшеев. Кто-то однажды нарисовал лилию на конверте, остальные стали повторять.

— Сколько человек пользовались ею?

— Пять или шесть. Иногда курьеры ставили знак по просьбе отправителя.

— Женщины среди них были?

Сиверцев удивлённо посмотрел на Соболева.

— Насколько мне известно, нет.

— Знак использовался на перстнях?

— Никогда. Это был рисунок на письмах, не более.

Ярцев поднял расходный ордер.

— Здесь ваша подпись.

— Моя.

— Вы подтверждали выдачу дорожных денег человеку, обозначенному одной фамилией. На обороте та же сумма записана за другим человеком.

— Именно это несоответствие обнаружил Артемьев.

— Кто получил деньги?

— Переводчик операции.

— Матвей Костомаров?

Сиверцев провёл ладонью по лицу.

— В расходной книге стояло это имя.

— А второе?

— Я не желаю отвечать без разрешения руководства министерства.

— Потому что вторым именем был Андрей Вяземский? — спросил Соболев.

Сиверцев ничего не сказал.

Соболев продолжил:

— Артемьев обнаружил, что одна сумма выдана двум именам, но получил её один человек. Вы знали об исправлении и подписали ведомость.

— Мне приказали считать фамилии условными.

— Кто приказал?

— Бакшеев передал распоряжение через Ремезова.

— Вы понимали, что запись ложная?

— Я понимал, что операция не может быть завершена по обычным бухгалтерским правилам.

— Это удобная формулировка, — сказал Соболев. — Она позволяет назвать ложь особенностью учёта.

Сиверцев ударил ладонью по столу, но сразу поморщился от боли в суставах.

— Вы рассуждаете спустя двадцать два года, зная, что произошло убийство. Тогда мы выполняли государственное поручение. Нам говорили, что раскрытие настоящих имён погубит людей и поставит под угрозу внешние интересы России.

— Вам приказали изменить ведомость?

— Мне приказали устранить расхождение.

— Каким способом?

Сиверцев опустил голос.

— Переписать одну строку, уничтожить первоначальный ордер и подтвердить итоговую сумму.

— Вы уничтожили первоначальный ордер?

— Я считал, что уничтожил.

— Но сегодня принесли его с собой, — заметил Ярцев.

Сиверцев посмотрел на два документа.

— Это не подлинник. Черновая копия, оставшаяся среди моих бумаг.

— Почему сохранили?

— Сначала забыл. Потом решил, что она может защитить меня, если остальные попытаются возложить всё на хозяйственную часть.

— Значит, вы хранили доказательство нарушения ради собственной безопасности, — заключил Лебедев. — А после смерти Артемьева испугались, что в архиве имеется вторая копия.

— Я хотел выяснить, что он нашёл.

— И уничтожить?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Ярцев положил ладонь на бумаги.

— Что вы собирались сделать, если бы обнаружили в деле свою подпись?

Сиверцев посмотрел на него.

— Просить изъять документ из обычного производства и передать руководству.

— Через служебную лестницу?

— Я не хотел, чтобы моё имя появилось в протоколе раньше, чем будут выяснены государственные обстоятельства.

— И потому решили проникнуть туда до следователей, — сказал Соболев. — Пётр Александрович, вы можете сколько угодно называть это защитой министерства. Ваши действия имеют более простое объяснение: вы испугались бумаги.

Сиверцев замолчал.

Из соседней комнаты донёсся звон телефонного аппарата. Через несколько минут вошёл секретарь Ярцева с запиской.

— Получен ответ из дома доктора Шталя, — сообщил он. — Доктор подтверждает, что вчера прибыл к господину Сиверцеву в десять часов сорок минут и оставался до двенадцати двадцати. Камердинер и кучер находятся дома, за ними послан чиновник.

— Экипаж? — спросил Ярцев.

— По книге наёмной конторы карету вызвали в десять часов пятнадцать. Она доставила доктора к дому Сиверцева, затем ждала и отвезла обратно.

Лебедев посмотрел на задержанного.

— Если записи подтвердятся, во время убийства вы действительно находились дома.

Сиверцев с трудом скрыл облегчение.

— Я говорил правду.

— Только об одном вечере, — уточнил Ярцев. — Ваше участие в изменении документов и сегодняшняя попытка проникнуть в архив никуда не исчезли.

Соболев осмотрел трость Сиверцева и его фигуру. Невысокий, полный, заметно прихрамывающий человек плохо соответствовал описанию высокого посетителя, свободно прошедшего по коридору. Однако внешность и походка сами по себе не могли заменить проверенного алиби.

— Тихон должен увидеть вас, — сказал он.

— Зачем, если сторож не видел лица?

— Чтобы сравнить рост, сложение и манеру движения. Не для опознания, а для исключения очевидного несоответствия.

Сиверцев возмутился:

— Вы собираетесь выставить меня перед сторожем как преступника?

— Вас задержали у опечатанного помещения, — напомнил Ярцев. — Неловкость уже не самая серьёзная из ваших проблем.

Тихона привели через несколько минут.

Сиверцев стоял у окна, опираясь на трость. Сторожу не объяснили, кого он должен увидеть.

— Этот человек приходил вчера вечером? — спросил Ярцев.

Тихон внимательно посмотрел на Сиверцева, затем покачал головой.

— Лица ночного посетителя я не видел, поэтому уверенно сказать не могу. Но тот был выше и двигался иначе. Не хромал.

— Пальто могло быть таким? — спросил Лебедев.

— Нет. Это почти чёрное. Вчера было серое, светлее под газовым рожком. И воротник гораздо выше.

— Особенность рук вы заметили?

Тихон снова покачал головой.

— Рук не рассмотрел. Одна была возле груди, вторая опущена. Перчатки тёмные. Сказать больше не могу.

— Именно так и запишем, — сказал Ярцев. — Не видел лица и рук, но отметил различие в росте, походке и цвете пальто.

После ухода сторожа Сиверцев сел.

— Теперь вы удовлетворены?

— Мы получили ещё одно обстоятельство, которое предстоит сопоставить с остальными, — ответил Соболев. — Удовлетворение к следствию отношения не имеет.

Лебедев взял одно из писем.

— Вернёмся к чёрной лилии. Вы утверждаете, что ею пользовались пять или шесть человек. Назовите их.

— Бакшеев, Ремезов, Ардатов. Иногда Кирсанов передавал такие письма. Возможно, ещё двое служащих.

— Матвей Костомаров?

Сиверцев снова напрягся.

— Он видел знак и понимал его значение.

— Пользовался?

— Я не получал от него писем с лилией.

— Андрей Вяземский?

Сиверцев опустил взгляд.

— Князь был связан с операцией.

— Это не ответ.

— Другого я сейчас не дам.

Ярцев распорядился изъять бумаги Сиверцева, составить подробную опись и до окончания проверки оставить его в здании под надзором. Формального обвинения в убийстве не предъявляли, но попытка проникновения в опечатанное помещение подлежала отдельному разбирательству.

Когда Сиверцева увели, в комнате остались Соболев, Лебедев и Ярцев.

На столе лежали три конверта с чёрной лилией.

— Он не убийца, если врач и прислуга окончательно подтвердят время, — сказал Лебедев. — Но в сокрытии участвовал.

— Он исполнил незаконное распоряжение, сохранил черновую копию для собственной защиты и сегодня пытался узнать, обнаружил ли её Артемьев, — ответил Ярцев. — Этого достаточно, чтобы продолжить проверку.

— Сиверцев пришёл не за признанием, — заметил Соболев.

— Почему вы уверены? — спросил Лебедев.

— Он не знал, что признание существовало. Когда Ярцев упомянул его утром в общем перечне, Сиверцев говорил только о расходных ордерах. Сейчас он принёс собственные бумаги и искал документ со своей подписью. Его страх направлен на хозяйственные записи.

— Он мог притворяться.

— Мог. Но тогда подготовился бы лучше. Не полез бы к архиву с конвертом, на котором крупно написал номер дела.

Лебедев взял верхнее письмо и рассмотрел рисунок.

— Странный выбор для служебного знака. Почему именно лилия?

— Возможно, случайность, — ответил Ярцев. — Сиверцев сказал, что первый отправитель просто нарисовал цветок.

— Случайности имеют неприятную привычку повторяться, — произнёс Соболев.

Он вспомнил руку Елизаветы, лежавшую на муфте. Овальный чёрный камень. Узкие лепестки, вырезанные на его поверхности. Тот же стебель, тот же наклон цветка.

На письмах знак служил предупреждением: передать лично, не регистрировать, хранить отдельно.

На руке Елизаветы он превратился в украшение, подаренное мужем и названное семейным знаком.

— Сиверцев утверждает, что женщины этим знаком не пользовались, — сказал Лебедев, словно следуя за мыслью Соболева.

— И что на перстнях его никогда не изображали, — добавил Ярцев.

Соболев осторожно положил письмо на стол.

— Тогда возникает вопрос не о том, почему Елизавета носит чёрную лилию.

— А о чём? — спросил Лебедев.

— О том, откуда её муж знал знак переписки, которую не регистрировали и не подшивали к обычным делам.

За окнами окончательно стемнело. Газовый свет ложился на старые конверты, и маленькие чёрные цветы казались одинаковыми.

Такую же лилию Соболев видел утром на руке Елизаветы Вяземской.

Глава IV. Чёрная лилия

«Чужое имя похоже на чужой дом: сперва человек старается ничего не передвигать, а потом начинает развешивать на стенах собственные портреты».

Из записной книжки Д. П. Соболева

25 января 1911 года

Дом князя Вяземского стоял в глубине небольшого двора, отделённого от улицы чугунной оградой.

Снег на дорожке был расчищен ещё до рассвета. По обеим сторонам крыльца лежали ровные белые валы, а ступени посыпали песком. У ворот дежурил привратник в тёплом кафтане. Он посмотрел на прибывших без любопытства, словно чиновники полиции каждое утро являлись к хозяину с вопросами об убитых архивариусах.

Соболев и Лебедев приехали около десяти.

Судебный следователь Ярцев остался в архиве: там продолжали составлять опись дела №4387 и проверять показания Сиверцева. Соболев имел письменное поручение осмотреть переписку Артемьева, если хозяева согласятся предъявить её добровольно. Для полного обыска оснований пока не было.

— Если князь откажется показывать бумаги, возвращаемся к Ярцеву, — предупредил Соболев, когда они поднимались по ступеням. — Не следует превращать просьбу в обыск только потому, что нам не хочется терять время.

— А если он согласится показать один конверт и спрячет десять других? — спросил Лебедев.

— Тогда мы установим, что он выбирает, и получим основания для следующего действия.

— Иногда ваш способ расследования напоминает ожидание, пока человек сам положит голову в петлю.

— Люди охотнее входят в неё, если уверены, что держат верёвку.

Лебедев взглянул на резную дверь.

— Судя по дому, князь привык держать не только верёвку.

Дверь открыл пожилой лакей с бледным, неподвижным лицом. Он уже знал об их приезде и, не задавая вопросов, принял пальто.

Вестибюль был отделан тёмным деревом. На стенах висели охотничьи гравюры, под ними стояли два старых сундука с латунными накладками. Всё выглядело дорого и сдержанно, но Соболев заметил странную особенность: вещи принадлежали разным эпохам и словно не успели привыкнуть друг к другу.

В одном углу стояла французская консоль времён императора Александра I, в другом — новый венский стул. Над сундуком висел портрет пожилого мужчины в мундире сороковых годов, однако на раме не было ни имени, ни родового герба. Другой портрет изображал женщину в голубом платье, но был написан в манере, появившейся гораздо позднее времени её костюма.