Виктор Владимирович Ремизов Анабарская сказка

Умелые, а главное, дружные товарищи на судне – это для Данилы было важнее всего. За этим он следил ревниво, и когда подбирал людей – это не всегда можно было, – и уже на коче. Сердце радовалось, когда люди с разными характерами и опытом срабатывались, сживались и действовали как одно целое, он никогда не мнил себя начальником, но был важной рабочей частью этого целого. Так было заведено у его отца, а потом и жизнь многократно подтвердила – их непростое дело можно было осилить только сообща.

Данила не боялся трудностей, похоже, что и любил; возможно, это было врожденное поморское – крепкий, даже и совсем дурной ветер он предпочитал гладкой воде. Как и все люди, он любил и солнце, но когда оно безмятежно висело над головой несколько дней кряду, Колмогор начинал пропадать от безделья. Словно его силы и способности становились ненужными. И наоборот, душа и тело расправлялись во всю ширь, если приходила буря, налетал ливень, так, что своей руки не видно, или же несколько недель подряд стояло жестокое ненастье, от которого унывали многие, но не Данила. Сами эти трудности, как в сказке про волшебную мазь, вырабатывали в нем нужные вещества, он чувствовал их в себе, его силы удесятерялись, и их с избытком и весело хватало на всю ватагу. Таких людей, видимо, и называют душой дела.

– Не бросит нас Господь, Ваня! – Данила перевел взгляд на старого друга. – Коч у нас добрый, никаких начальников над нами! Синь морская кругом да небо такое же, и никаких дел мудацких! Сами себе дела сыщем!

Он опять задумался надолго.

– Весело мечтаешь, Данила… а слушать забавно. Как дитя, ей-богу!

– Чего это?

– Когда же ты так ходил?

– С отцом всегда так было! – несогласно удивился пятидесятник.

– Не было такого.

– А в Мангазею?

– Товары брали, людей везли… Впустую чего в такую даль таскаться?

– Я и другое помню.

– Это ты мальцом был, то и запало – море кругом, ветер свищет! Батя любимый рядом, молодой и здоровый!

– Сермяжный ты мужик, Ваня, – благодушно сморщился Данила. – Не даешь душе развернуться! А ей иногда и песню закричать охота! Да во все горло, чтоб и Господь услышал!

– Да я что… Я тоже!

– Идем мы с тобой на восток, ветер в кóрму, коч волной хлюпает, а мы вокруг поглядываем, довольные! И не тому ли мы с тобой радуемся, Ваня, что не ведаем, что впереди? Одно знаем – солнце там встает! И очень нам охота увидеть, откуда же оно, милое, выбирается.

– Батя твой те же песни пел! Вся, мол, поморская воля в море!

Но Данила его не слушал:

– Ты, да я, да верные товарищи. Много нам и не надо, Васята, Никита с Фомой…

– Кузнеца тоже бери – веселый!

– Давай, – охотно согласился Колмогор.

– И толмача… – подсказывал Иван. – Вчера с Сенькиной тунгуской бойко калякал и не запнулся нигде.

– Ну его, – отмахнулся Данила.

– Чего?

– Сопли ему подтирать?

– Да он такой же, как и ты! Думает всю Сибирь на бумагу положить!

– Тфу ты, дурь какая!

– А за солнцем бежать – не дурь?

– За солнцем – самое оно, за кем же еще, Ваня?! – Данила обнял старого товарища.

– Ну-ну. И куда же мы путь держим?

– А куда Господь направит! Люди в Европах через большой океан ходят! – Данила примолк, во взгляде явилось что-то непокорное, хищное, будто сам через тот океан собрался. – Помню, первый раз шли с батей в Мангазею, сентябрь уже, холодно, ночь – глаз коли, батя мне путь по звездам объясняет, про дальние края рассказывает. Я малой совсем был, а на всю жизнь в душу врезалось, будто вчера было… Не помешал бы нам батя в кормщики!

– Добрый был помор, любил широким морем гулять! Оно и погребло, царствие небесное!

Иван перекрестился, а Данила застыл взглядом в ленскую даль впереди, где смешивались весенние вода и небо. Сам видел лицо отца, спокойное, никогда не гордое, батя был кормщик от бога, и это, кто с радостью, кто с завистью, признавали все, но он словно не понимал в этих человеческих доблестях, не нужны они ему были, или молчал, или отшучивался на людские глупости. Данила был такой же, даже и внешне похож, но было в его натуре и что-то еще, что не очень ему самому нравилось… Может быть, желание стать таким же знаменитым, что и отец, и чтобы это признали все. Данила временами думал об этом, и ему стыдно становилось перед отцом.

Жизнь на коче устраивалась. Промысловик Трофим Малек наладил в носу судна балаган-навес из холстины и там спал со своим кобелем по кличке Черкан. Комары, которых прибывало с каждым теплым днем, по какому-то уговору – а может, Трофим, как лесной человек, слово какое знал! – их не трогали. Кобель был некрупный, волчьего окраса и, что встречалось нечасто, охотно разрешал себя гладить, даже и улыбался при этом. Днем Трофим привязывал пса на самом носу коча, и тот всю дорогу сидел остроухим изваянием, изучая просторы реки. Иногда задирал умную морду и напряженно ловил запахи, текущие с высокого берега, порой шерсть на его загривке поднималась дыбом, он вскакивал, перетаптывался и все озирался на людей, не понимая их спокойствия.

Другой промышленник, Григорий Ворона, очень берег свою промысловую собаку, никто и не знал, как ее зовут. Он устроился подальше от всех, внутри коча, среди бочек. Испуганно поджавшего хвост пса спускал по лестнице на руках, там и привязывал. Пес боялся Григория и был трусливо послушен, но нравом лют – при виде серого кобеля, а особенно Настасьиной кошки устраивал страшный рев на всю реку, и палка не сразу помогала.

Дверцы казенки заскрипели кожаными петлями и распахнулись. Оттуда сначала появился зеленый ящичек-ларец, потом вылез Савва. Кивнул Ивану и Даниле. Разгреб пальцами спутавшиеся темные волосы, привычно закинул их назад и затянул кожаным ремешком в конский хвост. Пояснил, как будто извиняясь за их несуразную длину:

– Хочу померить, на сколько за год вырастут… – В близоруких глазах толмача и правда было малопонятное, но и серьезное любопытство.

– Смотри, кабы пьяные казаки с девкой не попутали… – ухмыльнулся Иван.

– Две недели осталось… – Савва достал очки и стал протирать бархатной тряпицей.

Данила все больше жалел о толмаче. В казаки могли записать и в четырнадцать лет, вместо умершего отца или брата, но они и служили на побегушках, от этого же чуднóго тобольского недоросля немало зависело в их походе. Пока он только спал, лишь поесть поднимался, да с Настасьей разговаривал по-тунгусски и что-то записывал в книжицу.

– Ты про тот дальний кут [42] за Оленьком что-нибудь знаешь?

Савва все тер очки, слеповато разглядывая Данилу, наконец надел их. Взгляд сделался уверенным:

– Про него никто ничего не знает.

– Ты говорил, чертил сибирские реки? – В голосе Данилы открыто сквозило недоверие. Он и спросил, чтобы услышать что-то такое же, как и про длинные волосы.

– Все чертежи, что служилые наглядкой составляют в дальних землях, в Тобольск везут. Мы с отцом снимали с них переводы и в Сибирский приказ отправляли.

Савва достал из ларца пластину высушенной бересты, острое костяное шильце и уверенно провел изогнутую линию:

– Так вот Лена течет, рядом – Оленек, они к якутскому воеводству приписаны, дальше на западе – Хатанга-река в Ледовитое море падает – там уже мангазейские казаки ясак собирают. На эти реки какие-никакие чертежи или словесные росписи есть, а тут – между Оленьком и Хатангой – ничего. Ни рек, ни хребтов.

Все молча рассматривали Саввин рисунок.

– Тебе из Тобольска про Анисима Леонтьева чего-нибудь наказывали? – спросил Данила.

– Не знаю такого.

– Десятник. С шестью казаками исчез в тех краях, – пояснил Иван. – Чертежик от них есть, как их морем болтало. Покажи человеку!

Данила сходил в казенку. Развернули столбец с рисунками и записями. Его не раз, видно, мочило и сушило. Савва склонился над хрупкой бумагой. Где-то была явно изображена береговая линия, но сами росписи размыло, какие-то строки отпечатались на обратной стороне.

– Я глядел, там не разобрать ни хрена! – Данила потянулся забрать столбец, но Савва не дал.

– Можно я себе оставлю? – В глазах толмача была такая настойчивость или уверенность, будто он это прочтет, что пятидесятник поморщился, но убрал руку.

– Оставь на время… – Данила повернул к себе бересту с рисунком. – Край-то вы необъятный в Тобольске придумали, тысячи верст во все стороны…

– Почему в Тобольске? Это я сам.

– Как ты можешь такое мыслить, если из тех мест нет ничего?

– Путь по Лене хорошо известен. – Савва не обращал внимания на издевку пятидесятника, повернул к себе рисунок. – Так вот, путь с Нижней Тунгуски по Вилюю идет, по нему росписи есть до самой Лены, и про Хатангу немало известно. Так должно быть! – Толмач уверенно водил шильцем по бересте, видно было, много об этом думал. – Путь по Вилюю тысячи две верст, поэтому и между устьями Хатанги и Лены должно быть похожее расстояние… Тысячи полторы, может, и две морем идти.

– Как еще там морской берег залег, могут и большие мысы выпадать… – Иван управлял судном, время от времени заглядывая в Саввин рисунок. – Что же, никто не ходил теми морями?

– Нет ни чертежей, ни росписей… – Савва задумался. – Если бы ходили, то и Таймыр должны были обойти… В Тобольске про него говорят, не одолеть его. Неизвестно, как далеко на север уходит.

– Не одолеть, говоришь? – машинально повторил за Саввой пятидесятник, не отрывая взгляда от чертежа. – Где-то здесь он? – Данила ткнул пальцем в край бересты.

– Кто?

– Таймыр.

– Ну да…

Такие гадания были делом обычным. Земли, куда забрались люди с Руси, были непривычно огромны и незнаемы. Все, кто шли первыми, действовали наугад, по наитию, опираясь на рассказы иноземцев да на свой опыт. Некоторые и не возвращались – или выходили совсем другими путями. Общего представления о новых государевых землях не было, и вообразить их было никак невозможно. Путевые записи мало кто вел. Обрывочные сведения, что стекались в Тобольск, не сходились, а часто и противоречили друг другу. Бывало и такое, что, корыстничая, промышленники нарочно путали дело – вдвое и втрое увеличивали расстояния, рассказывали басни о высоте хребтов по пути, а то и вовсе утаивали разведанные собольи реки.

Данила все разглядывал рисунок. Этот Савва был не такой пустой, каким показался поначалу, похоже, что и знающий, Даниле и самому на мгновение зазудело пройтись тем неведомым морским берегом на запад от Лены, но это длилось недолго. Вспомнился воевода с его темными распоряженьями о поисках безымянной реки, Леонтьеве и чертеже. Выполни он этот наказ, в следующий раз опять отправит куда захочет. У Урасова не бывало по-другому… Пятидесятник нервно сдавил челюсти. Как собак на поводке держит, а кто он без нас?!

Данила глядел в бересту, сам думал, что этого очкастого парнишку – будь он хоть семи пядей во лбу – можно в Жиганском остроге оставить. Напоить и забыть! Нет чертежника – не надо и чертить.

– Ну-ну, много тебе рисовать! – усмехнулся Данила и отдал бересту.

– Курбат Иванов за полгода все верховья Лены на бумагу нанес. Там мы с ним и пашни, и сенокосы обмеряли, тут этого нет… – спокойно стал рассказывать Савва, убирая бумаги в ларец. – А тебе, Данила, не по нраву это дело?

Данила не знал, что Курбат Иванов еще и чертежи составляет, хотелось расспросить, но что-то мешало. Этот странный мальчонка говорил с ним как с равным. Еще и угадывал его мысли. Он молча развязал кисет и достал трубку.

– Данила на восток хочет! Ту дырку найти, откуда солнце нарождается! – улыбнулся Иван, наваливаясь на сопец.

– В Тобольске получили наказ от государя большой чертеж всей Сибири изготовить! – В голосе Саввы была все та же не сильно понятная, раздражающая пятидесятника уверенность. Так говорил, будто сам и собирался все начертать.

– Наказать-то невелик труд, да не сладить такого! – Иван вынул из-за пазухи трубочку и протянул Даниле: – Напихай-ка и мне табачку, друже… Ты из Тобольска сколько сюда добирался? Полгода! А отсюда до Индигирки еще столько же, потом – Колыма, а за ней еще рек – не счесть! Туда и попасть-то непросто, а ты – начертать!

Данила при упоминании о Колыме-реке с досадой прищурился на поднимающееся солнце, а может, куда-то еще дальше, куда не пустил его Урасов. Этот чертежник с бабьими волосами все же смутил своими рассужденьями – не по годам умные были глаза у парнишки. Пошел к очагу за огоньком. Вернулся с дымящимися трубками:

– Тебе сам тобольский воевода наказ об этой новой реке давал?

Савва пожал плечами, будто раздумывая, кивнул: так, мол, и было.

– Дело нехудое… – Данила задумчиво тянул в себя табачный дым. – Наш воевода больше о своих прибытках мышкует.

– На то он и воевода, – добродушно ощерился Иван. – Ты где других видывал? И государю угодить надо, и себе, да и нам! Казаки тоже не пальцем деланы!

– Чем же он делу помешает? – Савва смотрел очень серьезно.

Данила поглаживал рубец на щеке, думал о своем:

– Не стал Урасов про Леонтьева в наказную память писать…. Похоже, какое-то воровство затеял, потому и река неведома! – Данила потянул из трубки, но та погасла. Поднял взгляд на толмача. – А ты что же, сам сюда напросился?

– Я в отряде Курбата хотел остаться, на Байкал-озеро с ними уйти, да… – Савва подумал о чем-то и, нахмурившись, продолжил: – Я скорописью пишу хорошо, вот воевода и не отпустил, обратно в Тобольск затребовал. До Енисейска добрался, а там указ от государя – разведать грань между Мангазейским и Якутским острогами! Кроме меня, некого было послать.

Иван, попыхивая трубочкой, приглядывался к набегавшей мелкой ряби за бортом.

– Эй, братцы, поднимай-ка рею! – крикнул казакам, сидящим у костерка. – Веселей побежим, вишь, торговые наш ветер уже ловят!

Казаки взялись развязывать и расправлять парусину, заскрипел блок, рея поползла вверх по высокой пятисаженной[43] мачте, и вскоре огромный серый холст закрыл собой всю реку впереди.

– Чего горевать, Данила, воеводское дело – править, мы люди служилые, соболей государю по лесам собираем, себя не забываем. Смотри, как зажурчало! – Иван кивнул на всхлипы воды из-под кормы.

Казаки подтягивали вожжи, наполняя ветрило крепчающим ветром. От носа коча пошла волна, вода запела громче и душевнее.

На палубе у очага добавилось народу, жена Вятки грела воду в котелке.

– Одна беда, больно некрасивая ты для меня, Настасья, а то б я тебя полюбил! – заговорщицки присев рядом, балагурил кудрявый молодой казак Юшка Пьянов. – Я по-разному это дело умею, бабы-то прямо пищ-щ-щат!

Вроде и шептал ей в ухо, но так, чтоб все слышали. Мужики щерились над затейником. Настасья не слушала, спокойно помешивала в котле. Лицо смуглое, скуластое, глаза узкие, по-своему красивые и строгие, она была на полголовы выше мужа-десятника, да и выглядела крепче. Настасья была тунгуска, взята в ясырки еще подростком где-то на Енисее и так и выросла толмачкой среди православных. Сколько ей лет, сам Семен не знал, но с виду не больше тридцати.

– Сенька проснется, он те, Юшка, рыло-то начистит! – подначивал кто-то.

– А я что, я руками не трогаю, правда, Настасья? У нас с ней все по любви будет! Ты ведь крещеная? Ну вот, никакого греха!

– Как пустая собака брешешь… – добродушно качнула головой Настасья, сняла закипевший котел и стала спускаться внутрь.

– Ну все, уела! – Юшка довольный сел на чурбачок. – Как про грех услышала, так все и поняла.

– Ее Сенька у попа сторговал, она прежде с попом жила, может, и девчонка-то от него, а ты озоруешь, – разъяснил спокойно Фома Черкас.

Казаков у Данилы Колмогора было четверо. Кривой, одноглазый Фома – самый старый, за пятьдесят, погулявший на Дону, на Волге, не один раз и в Туретчине, повидавший многое, как это и положено казакующей разбойничьей душе. За участие в бунтах был сослан в Сибирь и тут записан в цареву службу – якутским казаком. Юшка Пьянов, напротив, самый молодой, пришел на Лену с последней партией служилых, таков же и Маня Кишка – говорливый, всё и всех знающий и любящий поспать. Четвертым казаком в отряде Колмогора состоял Никита Устьянец, этот служил в Якутском со дня основания острога. Пришел он с казачьим сотником Петром Бекетовым, пережил не одно нападение иноземцев и сам во многих походах участвовал. Никита был молчаливый, невероятной силы, бесстрашный и умелый в драке. На левой руке у него были отморожены три пальца, но это ему никак не мешало, и кулак его оттого меньше не казался.

Два промысловика, Григорий Ворона, пятидесяти лет, и Трофим Малек, этому и тридцати не исполнилось, собирались сесть вместе на соболевой речке, какая глянется. Общего меж ними мало чего было, даже и разговаривали редко, но Ворона, от жадности захватить на двоих нетронутые угодья, уговорил молодого Трофима ехать вдвоем. Был еще Устин Петров, крепкий умелый мужик пятидесяти пяти лет. Гулящий человек, ребенком без родителей попавший в Сибирь и проживший здесь всю жизнь, никогда не служа. С Данилой он пошел без найма, то есть на своих харчах, держался независимо, и, хоть согласился быть в отряде весь поход и вместе вернуться в Якутский, Данила опасался, что Устин может отпасть раньше. С торговыми уйти, куда ему больше понравится, или сесть где-то на промысел. Темная лошадь был этот Устин.

Юшка Пьянов, поев каши, подсел к дремавшему Устьянцу.

– Ну что, брат Никита… Спишь, что ли? Я про иноземцев хотел спросить…

Никита открыл глаза, сел, крепко позевывая, и стал развязывать кисет. После Якутского народ перестал таиться. Курили в свое удовольствие, свободно.

Так же, кстати, и пили – руки у воеводы были длинные, но не настолько, – здесь уже мужики сами себе были хозяевами.

– Я лесных, диких-то людей еще ни разу не встречал. Все думал, иноземцы, мол, и ростом, и умом, как дети, а по дороге с Руси на них насмотрелся – здоровы́, и скота у них много, только по-нашему плохо калякают. Казаки в Илимском баяли, если, мол, совсем в дикие места заберешься – котел медный ставь, иноземцы его полный соболями набьют! Котел – им, соболей – тебе! Не брехали?

– Не знаю такого.

– Я два котла взял, еще одекуя разного фунт.

– Ну взял и взял… – Никита сходил к очагу, достал уголек и раскурил трубочку.

– Как же мы у них соболей-то наменяем? Верст уж двести проплыли, а ни единой души по берегу – такого я еще не видывал. Чего они прячутся?

Никита равнодушно слушал пустые расспросы Юшки. Все новоприбранные про то же спрашивали.

– Ты мне добром разъясни, вот придем к иноземцам, а я и не знаю ничего. Объегорят меня тунгусы?

– Не объегорят, – подумав, ответил Никита.

– Чего это?

– У них врать не водится. Простые!

– Вот те на! А как же… А хитро торгуются?

– Теперь уж стали понимать, что к чему, но по-нашему не плутуют, у них это грех большой. – Никита задумчиво покуривал. – Сначала ясак собираешь, поминки на воеводу, потом… Если десятник жадный, прежде сам все у них перетрясет, а тогда уж ты… Чего-то, да урвешь!

– А если совсем без начальства? Идем мы с тобой лесом, а там иноземцы сидят… Ни десятника, никого?

Никита глядел, не понимая.

– К примеру, если нож ему подать, он сколько соболей достанет?

– Какой нож. За плохой ничего не даст, а если глянется, то и соболя, и двух можно взять.

– У меня ножи добрые, по семи копеек брал. Если два соболя дадут, то это рубля три-четыре. Так?

– Какие соболя, может, и так.

– Хорошо. – По лицу Юшки, однако, видно было, что он ждал больших барышей. Задумался, лоб наморщил. – Как же иные с полной мошной возвращаются? Ты вот на Юдому ходил с Данилой, много привез? – Он перешел на шепот: – Я никому не скажу!

Никита молчал – то ли вспоминал, то ли не хотел говорить. Наконец взгляд его просветлел какой-то приятной мыслью:

– Хорошо вышло, врать не буду, но и подраться пришлось. Кабы не Колмогор, много могли бы взять, якуты наших людей переранили, ну и разбежались от такой вины, одни бабы остались – бери не хочу.

– Чего же вы?

– Говорю тебе, Данила бесчестного грабежа не любит.

– Так сам сказал, переранили вас много?

– А как же, якуты, они в драке тоже не ребята малые. Да в своих еще местах! Сначала подрались, потом помирились. Данила с ними три дня калякал – они снова под ясак подошли. Под государеву руку, получается, – тут уж их не тронь! Государевы подданные!

– Где же вы соболей-то взяли?

– Так помирились же, меняться стали, они и отступных принесли за раны наши, все по совести вышло.

– Тунгусы, говорят, хуже. Злые?

– Да нет, тунгусы помягче будут… – Никита задумался, дернул плечом. – Да все такие же мужики, как мы с тобой. Только у нас ружья да куяки на груди… Ну и хитрее мы в драке, оно ясно.

– Рублей хоть на пятьдесят привез?

– Ну их считать, бабе дал, ну и вина вволю попили, чего об этом?

Юшка сидел, сосредоточенно соображая, вздохнул от непростых дум:

– Может, мне в промышленники податься, коли соболя так много?

– Теперь уж поздно, раз в казаки записался. Беглым будешь считаться, поймают – шкуру кнутом спустят, соболей в казну заберут и в казаках оставят.

– Беглый-то что, я всю жизнь беглый, – отмахнулся Юшка. – Взять бы пару сороков соболей и к Руси уйти!

– Так таможни на каждом волоке – где проезжая грамотка от целовальника? Где клеймы на соболях?

– Неужто путей мимо нет?

– Есть, как нет, но один не осилишь.

Юшка напряженно молчал.

– Вот оно как – у воды, да не напьешься. На Руси-то грезят: соболи, соболи, а тут…

– А ты чего же беглый?

Юшка все качал головой, пребывая в сомнениях. Очнулся. Глянул на Никиту.

– Всю жизнь, говоришь, беглый? – повторил вопрос Никита.

– Мне пятнадцать лет было, отец за свои долги отдал на год крестьянину в холопы. Тот работой так теснил, что мы с одним парнишкой сговорились и сошли куда глаза глядят. До Великого Устюга добрели, там я с голоду сам на себя купцу кабалу дал на время, да с его дочкой спутался, а он узнал, я опять ушел в чем был! А про дальние края уже много слышал, дорога в Сибирь как раз через Устюг идет. С крестьянами захребетником до Тюмени добрался, их на пашню там сажали… – Он задумался, почесывая негустую бородку. – Всякое было, записался вот в казаки в Якутск. Из-за этих соболей, получается. Все вижу, как к отцу являюсь в кафтане, серебром шитом, сапоги из сафьяна с пряжками, как у иностранцев, шапка соболья. Да денег ему мошну на лавку, а сам в ноги: прости, мол, тятя, Христа ради!

– Все так грезят… – Никита вытряс в ладонь сгоревший табак. – А тут воли хлебнут, да и остаются. Мало кто из Сибири возвращается.

– Я бы ушел! С деньгами-то! – Юшка опять заговорил тише. – Возьми одного соболя по два рубля, значит, мне надо соболей полсотни. На Русь всяко рублей пятьдесят принесу. Добрый двор с амбарами, с баней и пасекой поставить, самое большое, – десять рублей, две коровы – четыре рубля, три коня да кобыла – пятнадцать, овец десяток – рупь, всякого пашенного завода еще на три рубля… Ну! Еще и с дружками погулять останется, так ведь? Думаю, лучше соболями нести, на Руси они дороже.

К обеду почти стихло, парус то и дело провисал и начинал растерянно телепаться, не находя ветра. Морило духотой. Погода насторожилась, словно раздумывала, с какой стороны налететь. По правому борту высоко в небо уходили светло-рыжие скалы. Старые, будто глиняные, сыпались в реку, но какие-то твердо стояли, сопротивляясь дождям и ветрам. Чего тут только не было: и чудище с огромной, непонятно как и держащейся головой, а рядом казак плечистый, тут же и девчонка-тростиночка… И так на много верст вперед, конца не видно.

Кузнец Михайла покуривал на чурбаке у борта, созерцая чудеса Господни. Он с утра так сидел, а скалы все не кончались.