Litres Baner
Крах проклятого Ига. Русь против Орды (сборник)

Наталья Павлищева
Крах проклятого Ига. Русь против Орды (сборник)

Борьба с будущим тестем

Когда вернулись из Сарая, княгиня Александра с трудом узнала сына. Не потому что потемнел на степных ветрах и похудел, вдруг потеряв детскую упитанность, а просто князь вдруг повзрослел. Уходил мальчик, вернулся муж. Такого не погладишь по голове, не приласкаешь по-матерински.

Брат Ванятка тоже рот раскрыл от удивления. И двоюродный брат Владимир, хотя и был выше на полголовы, смотрел снизу вверх, даже смущался перед Дмитрием и звал князем. Дмитрий распахнул глаза:

– Владимир, ты чего это? Для тебя-то я просто Митрий, это для люда князь.

Тот замялся, а потом признался честно:

– Ты какой-то другой ныне…

– Какой?

– Не знаю… взрослый…

Но позже вечером Дмитрий принялся рассказывать про изменения в Сарае, и брат понял, что это все тот же простой Митрий. Но все равно в брате что-то изменилось и это что-то делало его князем.

Немного погодя начались разборки с Дмитрием Константиновичем, при которых тот наделал в запале немало обидных ошибок. Ярлык ярлыком, но все понимали, что должна и отчина соблюдаться, власть строиться все же по русскому обычаю. Одно дело, когда имеющие равные права меж собой князья за ярлык бьются, и совсем другое, когда законный наследник Дмитрий Иванович, каким бы он ни был молодым, ярлык получает, а взявший владимирское княжение не по отчине и не по дедовине Дмитрий Константинович сопротивляется. Да еще как!..

Чтобы не пустить нового великого князя во Владимир, для венчания на княжение, Дмитрий Константинович захватил Переяславль-Залесский, норовя помешать Дмитрию московскому проехать! Это уже ни на что не похоже. На сторону Дмитрия Ивановича встали все чаявшие справедливости русские. Понимая это, Алексий решил не пугаться Дмитрия Суздальского. Бояре поддержали митрополита.

Поутру мальчиков разбудили рано, едва рассвело – ехать пора. Все трое были возбуждены, хотя ни Дмитрий, ни Владимир старались этого не показывать. Дмитрий – потому что князь и ему негоже трястись по каждому случаю, а Владимир – потому что норовил во всем держаться не хуже брата. Пытался и Ванятка, который вообще копировал князя, даже ходил важно, как ему казалось, очень похоже на Дмитрия. Все вокруг по-доброму посмеивались над маленьким княжичем.

Во дворе суетились люди, запрягали лошадей, укладывали вещи в возки, переругиваясь и отпуская беззлобные шуточки. По всей округе разносились запахи стряпни, приятно щекоча носы. Княгиня, несмотря на совсем раннее утро, была в полном одеянии и ходила по палате, комкая в руках платок. На глаза то и дело набегали слезы. Александра старалась их не допускать, понимая, что если начнет плакать, то уже не перестанет.

Бояре увозили уже не одного Дмитрия, а всех троих мальчиков неведомо куда. Пусть вчера митрополит, а потом весь вечер родич Василий Васильевич Вельяминов убеждали, что сберегут князя и княжичей, сами костьми лягут, а их в обиду не дадут, что не посмеет князь Дмитрий Суздальский супротив московского войска выступить… Все равно, мать готова была спрятать младшенького хоть под подол, только бы не забирали. Но Александра понимала, что ей и Ванятку не удержать, Дмитрий в таком возрасте уже в Орду плавал, а его вместе с братьями по своей земле не отпускают?! Пришлось смириться, хотя сердце, конечно, ныло.

Будь у княгини жив муж, она спокойно отдала бы княжичей отцу… Подумала так и поняла, что нет, и тогда материнское сердце ныло бы, как ноет всякую минуточку, когда не видит своих ненаглядных мальчиков. Все, что могла мать – благословить сыновей в дорогу и проследить, чтобы при сборах не забыли чего.

Они и прощались с матерью наскоро, все недосуг, все торопились. К Александре подошел Василий Вельяминов:

– Ванятка только сперва на коне поедет, потом его в митрополичий возок пересадят. И охрана хорошая, и митрополит рядом.

– Нет, он не сядет! Если братья будут верхами ехать, то и он поедет. Растрясется же!..

Сейчас княгине казалось самым страшным это – растрясет младшенького, у которого на широкой конской спине ножки в разные стороны разъехались шире некуда, разболеется он, а пожалеть, приласкать некому будет. Вельяминов чуть улыбнулся в усы:

– Пересядет! Договоренность у нас с митрополитом есть. Заставят.

И снова Александре было жаль младшенького. Заставят… А ему обидно будет, заплачет, и снова не приголубит никто…

Так и осталась слезы без повода лить. А сыновья руками помахали, причем Дмитрий всего лишь раз, Владимир, которого уже своим сыном считала, тоже, а Ванятка все норовил обернуться и еще раз махнуть. Пешцы, что шли по обоим бокам лошади и осторожно придерживали княжича, чтоб не соскользнул, едва справлялись из-за его верчения.

Но вот вереница коней и пеших во главе с новым великим князем Дмитрием Ивановичем скрылась с глаз. Москвичи еще долго обсуждали, что хотя и молод Димитрий Иванович, а вон как силен! Живо нашлись те, кто подтвердили: на деда Ивана Даниловича похож, точно сын его, а не внук! Эта похожесть народ очень порадовала, что скрывать, боялись, что из-за малолетства Димитрия на Москве многое порушится. Но Господь миловал, и митрополит вовремя вернулся, и бояре друг дружке бороды не повырывали в споре за власть, и сам молодой князь толковым оказался.

Вокруг невысокого мужичка на торге собралась толпа любопытствующих. Он оказался очень осведомленным – плавал с князем в Сарай и воочию видел, как Димитрий Иванович себя у татей ордынских вел! К рассказчику протиснулся похожий на только что вылезшего из берлоги медведя-шатуна кожемяка. Он него несло кислыми кожами и потом, но сейчас никто этого и не заметил, правда, пропустили, потому как больно плечист и крепок оказался.

Рассказчик вдохновенно врал:

– Тут и сказал Дмитрий Иванович поганому хану ордынскому, топнув ножкой: «А давай-ка ты мне, чудище, ярлык великокняжеский, не то как возьму одной рукой да об землю и ударю! Останешься ты, чужище чужеродное, лежать бездыханным!»

Толпа ахнула от смелости своего молодого князя. Ты глянь, сколько князей с трясущимися руками и ногами в Сарай ездили, а этот и чудища не испугался! Кожемяка, однако, не совсем поверил, засомневался:

– А чего ж стража ордынская молчала? Неужто у них мечей вострых нет, что не порубали за такие слова нашего князя?

Мужичок и ответить не успел, окружающие, возмущенные ненужным сомнением в таком лестном для князя рассказе, принялись орать на кожемяку. Одна из баб пошла на него приступом, уперев руки в бока:

– Сказано же тебе, что перепужались! Ишь какой недоверчивый!

К бабе живо присоединились еще несколько, наскакивали на здоровенного кожемяку, хотя и были ему не выше плеча. Тот отбивался, как мог:

– Да я что, я только спросил, куда охрану дели! Порубали или как?

– Ясно дело, порубали! – решили вокруг и, бросив бедолагу на произвол судьбы отбиваться от возмущенных баб, снова окружили рассказчика, продолжившего врать с удвоенным воодушевлением. Бабы, быстро осознав, что, расправляясь с возмутителем спокойствия, пропустят самое интересное, бросили свое преследование и заработали локтями, пробиваясь обратно в круг. Их пропускали, уважая за заступничество.

Сам кожемяка чуть постоял, раздумывая, стоит ли также послушать, но решил, видно, не рисковать, привычно полез пятерней в затылок, подумал и, махнув рукой, отправился восвояси. А слушатели немного погодя понесли слухи один другого чуднее, как их молодой князь Димитрий Иванович расправился с ордынским ханом, только вот разные люди звали хана по-разному. Кто говорил, что то был Жанибек, кто звал Наврузом, а кто и вообще Мамаем…

Не ведали москвичи, что пройдут годы и они уже безо всяких слухов смогут гордиться своим князем за победу над тем самым Мамаем на поле Куликовом. И не только они, но и много столетий спустя их потомки. Не всех героев земля Русская помнит, но есть такие, которых никогда не забывала. Дмитрий Иванович, прозванный позже Донским за Куликово поле, из них.

А сам молодой князь, не ведая еще о своих будущих победах, ехал вместе с братьями боярами изгонять из града Владимира самовольного князя Дмитрия Константиновича, чтобы занять великокняжеский стол.

К Дмитрию подъехал Матвей Бяконт:

– Димитрий Иванович, глянь-ка на брата, едва в седле держится. Скажи, чтоб в возок пересел, не то и правда зад набьет так, что не одну седмицу на пузе пролежать придется.

Дмитрий и сам видел, что Ванятка едва держится на лошадиной спине, тряско все же, не первый час едут, да и широк для него лошадиный круп. Кобылу выбирали смирную, широкую, что твоя лавка-лежанка, поначалу сидеть удобно, но широко разведенные в сторону ноги быстро устают и начинают болеть. Это князь по себе помнил, когда только учился ездить верхом. Он покачал головой:

– Да я и сам вижу, только не слезет ведь, тоже упрямый!

Боярин прищурил глаза:

– А ты не князь ли? Прикажи, ослушаться не посмеет.

Дмитрий подъехал к мальчику. У того и лицо чуть перекосило от усилий.

– Княжич Иван, как великий князь велю тебе пересесть в возок к митрополиту!

Строгий голос брата не обманул княжича, он узрел в глубине глаз Дмитрия веселые нотки, замотал головой:

– Не, я как вы, верхом поеду…

Со стороны тут же отозвался Вельяминов:

– Ты что это, княжич? Кто ж волю князя обсуждает?! Исполняй что велено!

Иван оглянулся, чуть обиженно дрогнули губы, понимал, что сговорились. Дмитрию вдруг стало его еще жальче, наклонился с коня, тихонько добавил, вроде чтобы остальные не слышали:

– Вань, надо же кому-то с митрополитом ехать… Мне никак, выручи, а?

Несколько мгновений Иван зорко смотрел в глаза старшему брату, но Дмитрию удалось спрятать улыбку, ничто не дрогнуло и во взгляде, поверил младший, кивнул и полез с коня с заметным облегчением. Вокруг тоже облегченно вздохнули: едущий тихим шагом княжич сильно задерживал движение рати.

Дмитрий Суздальский не стал дожидаться московских войск и предпочел попросту удрать! Но вдохновленные его бегством воеводы продолжили погоню до самого Суздаля. Теперь уже неудавшийся великий князь запросил мира в своей собственной вотчине.

 

Дмитрий Иванович наконец во Владимире был объявлен великим князем, будучи тринадцати лет от роду. Он вернулся в Москву довольный и полный надежд. Москва ликовала, хотя чего бы радоваться простому люду? А все равно грело сознание, что их князь стоит над всей Русью, пусть и всей Руси-то с воробьиный скок осталось от прежней. Но Москва не потеряла того места, которое для нее завоевал Иван Данилович по прозвищу Калита, и это не могло не радовать всех от бояр до холопа на захудалом дворе.

Только рано обрадовались, никто еще просто так власть не отдавал, во всяком случае, Дмитрий Константинович был не из тех, кто ярлыками на великое княжение разбрасывается. Он продолжал надеяться осилить московское боярство и стать-таки во Владимире хозяином. Для чего и сына Василия Кирдяпу в Сарай отправил с дарами – жаловаться на горькую судьбу и московского князя Дмитрия Ивановича.

Но в Сарае было не до свары русских, там продолжалась своя, и снова сменился хан. Правда, новый прислушался к плачу княжича Василия и новый ярлык его отцу дал. На Руси зрела новая битва за власть…

Митрополит сидел в палатах у брата, зашел навестить и поговорить о делах без лишних ушей и глаз. Лето клонилось к закату, по ветру уже полетели первые тонкие паутинки, обещая теплую, солнечную осень. Но солнышко еще пригревало, хотя в палаты сквозь разноцветные стекла окон почти не пробивалось, только разрисовывало все вокруг красным, синим, зеленым…

Алексий был задумчив: только что принесли весть, к которой и не знаешь как отнестись. Только-только князю Дмитрию Суздальскому сын привез из Сарая новый ярлык, сильно порадовав отца, как сообщили, что младший из братьев Константиновичей Борис объявил себя владельцем Нижнего Новгорода. Нижний принадлежал старшему брату Андрею и в случае чего должен достаться сопернику Дмитрия Ивановича Дмитрию Суздальскому.

Московские бояре ломали головы – что теперь предпримет Дмитрий Константинович? Что ему важнее – Нижний Новгород или великое княжение? Матвей Бяконт усмехнулся:

– Ай да Борис! Загнал братца в ловушку!

– Как бы ты поступил?

– Я? Я бы бился за Владимир, но на месте Дмитрия Константиновича лучше схватиться за Нижний… Ярлык сегодня есть, завтра нет, а остаться с одним Суздалем совсем тоскливо…

Не одни москвичи ломали голову над этим вопросом, прежде всего он стоял перед самим Дмитрием Константиновичем, не то великим князем, не то просто князем Суздальским, и не поймешь… Наверное, это имел в виду князь Борис, когда обещал Олегу Рязанскому, что скоро Дмитрию Константиновичу не до перебора с женихами будет?

Андрей власти младшего брата не противился, напротив, принял постриг, удалясь в монастырь. Вот и остался Дмитрий Константинович с ярлыком, который еще и завоевывать надо, и маленькой Суздалью. От младшего брата он такого не ожидал. Что делать? Ехать в Сарай на Бориса жаловаться? Но Василий честно сказал отцу, что в Орде такой разлад, не только разбираться не станут, но и свою голову потерять можно.

Удивительно, но в ту минуту суздальский князь Дмитрий Константинович затосковал по сильному ордынскому хану. Теперь на Руси прав тот, у кого силы больше, а ее у суздальского князя не было. У кого есть? Как ни горько признавать, но у Москвы.

Евдокия и Мария не могли понять, почему отец ходит чернее тучи. Вроде брат с удачей из Сарая вернулся, можно бы снова во Владимир ехать, а он не только не торопится, но и говорить о Владимире запретил!

Любопытная Маша не выдержала, подобралась бочком к старшему брату выведать, но он так огрызнулся, что обиженная княжна прибежала в горницу вся в слезах. Успокаивая ее, Евдокия убеждала:

– Ну и чего тебе? Надо будет – скажут… а нет, так и не лезь с расспросами.

– Так ведь обидно… Чем мы хуже того же Семена? Ему все сказывают, а нам, как дурехам, ничегошеньки…

– Оно тебе нужно? Пусть не сказывают. Наше дело детишек рожать да растить, остальное пусть князья делают, и думают тоже.

Мария была не согласна с таким положением дел.

– Не-ет! Намедни быстрый счет проверяли, так Семка дурень дурнем, а мы с тобой вон как быстро сообразили! Вот скажи, почему им все, а нам ничего?! Почему?!

Немного позже прояснилось, почему отец такой смурной. Князь Борис захватил Нижний Новгород под себя, оставив отцу только Суздаль.

Семен не выдержал и фыркнул:

– У тебя Владимир есть!

– Ты его еще возьми, тот Владимир! – разозлился отец.

К митрополиту осторожно заглянул инок Власий, что при нем ходил. Алексий так задумался, что не услышал негромкого стука Власия, и на его зов даже вздрогнул:

– А чтоб тебя, испугал! Стучать надобно!

Власий хотел возразить, что у митрополита уже слух нехорош стал, не все и слышит, но не рискнул, только мотнул головой:

– От князя прислали…

– Случилось что? Зови.

На дворе непогода, присланный холоп наследил к полному неудовольствию Власия, который выразительно поглядывал на мокрые пятна на чистых полах. Только холопу все одно, не ему же мыть-то.

Митрополит поднял глаза на вошедшего, ожидая письма, но тот лишь сообщил:

– К князю от Дмитрия Константиновича Суздальского человек прибыл, грамоту привез.

– Что за грамоту?

– Бог весть, владыка, мне не сказывали.

Власию стало смешно от мысли, что простому холопу Никоньке стали бы пересказывать содержание грамоты от одного князя к другому, он не выдержал и фыркнул, тут же заработав недовольный взгляд Алексия и повеление:

– Давай посох и облачение, к князю пойду.

– Пусть бы сам сюда шел, он моложе, – не удержался Власий.

– Поговори мне!

Митрополит понимал, что, если бы можно, Дмитрий действительно пришел бы сам, а раз просто сообщил, значит, уже собирает в своих палатах бояр, надо поспешить. Гадая, что могло быть в той грамоте, Алексий шагал к княжьим палатам, рассеянно кивая на просьбы благословить.

Дмитрий стоял с пергаментом в руке, крепкий, коренастый, словно молодой дубок. В глазах довольство, значит, известие хорошее. Дождавшись, пока сядет на свое место митрополит, он обвел глазами ближних бояр и произнес:

– Князь Дмитрий Константинович весть прислал, что отрекается от своих притязаний на великое владимирское княжение в мою пользу. – Выждал, пока бояре чуть зашумели, переговариваясь друг с дружкой, мол, с чего бы это, и продолжил: – За то просит подсобить справиться с младшим братом Борисом Константиновичем, чтобы вернуть Нижний Новгород.

Усмешка прокатилась по палате. Сообразил-таки суздальский князь, что с Москвой лучше не воевать, а подмоги просить! Что ж, это хорошо, одним сильным соперником у Дмитрия Ивановича меньше стало. А помочь против Бориса?.. Это можно, это не так и трудно. Заодно и самого Бориса научат, чтобы даже мысль худая супротив Москвы не пришла.

Митрополит смотрел на своего подопечного с легкой улыбкой. Дмитрию только пятнадцать исполнилось, молод еще, безус, но разумен, а главное, послушен. Из московских бояр никто ему худого не желает, для них тоже хорошо, когда князь сильный. На что Иван Данилович могуч и хитер был, а с боярством и он в дружбе жил.

Князь Дмитрий ученик способный, поперек не идет, а схватывает все на лету. Уже сообразил и сам предложил, не дожидаясь чьего-то мнения:

– Я мыслю, что надо князю Дмитрию Константиновичу помочь. Нам с того только польза будет. И князя Бориса заодно к порядку приведем, чтоб знал, что не вольно просто так на земле Русской хозяйничать! Москва не позволит!

Все раскрыли рты, даже Алексий. Ждал, что Дмитрий сообразит про своего тезку и даже про Бориса, но поразило, что обо всей земле Русской говорил как о своей вотчине! Точно он уже над всеми хозяин, без спроса которого один князь другого обидеть не может. Бородатые, умудренные жизнью и годами бояре переглядывались, пряча улыбки: ай да князюшко! Ай да Дмитрий Иванович! Мал да удал… За такого и горой постоять не грех.

Все разрешилось хорошо, но не совсем так, как думал Дмитрий Иванович и его бояре с митрополитом. А виной тому оказалась… Евдокия!

Беда

Таких жарких дней Русь и не помнила. Бывало, конечно, чтоб пекло, но не все же лето и не каждый год. А тут сушь великая стояла непрестанно, не успевали снега сойти, которых и было-то понемногу, как облака с неба исчезали до самой осени. Земля иссохла, хлебов недород, травы уже к началу лета стояли жухлые. Реки обмелели, колодцы пересохли, земля пылила, точно никогда дождя не видывала вовсе. Ни скотину накормить, ни запасов на зиму сделать, ни самим хлебушко вырастить…

По Руси зашагал голод. Снова дороги полнились нищими, вынужденными уйти из своих домов, со своей землицы, что покрылась трещинами и хлеб не родила, уйти, чтобы просить пропитания Христа ради у тех, кто хоть что-то смог сделать. Но и давать-то кому, если у других не лучше? На полях вместо стены спелых колосьев одна пыль клубится, скотина мычит некормленая, страшно…

Снова и снова вздыхали на Руси: ох, грехи наши тяжкие! Не ордынцы, так сушь великая одолевает, а потом с Понизья новая напасть подобралась. С Нижнего Новгорода началось, видно купцы принесли. Снова бил людей озноб-трясучка, снова исходили кровавым кашлем… Не так, как в прошлые годы, но померших было все равно немало. Теперь все то и дело оглядывали себя с ног до головы, болезнь начиналась появлением каких-то больших шишаков, точно вспухали у человека внутри перекрестья жизненные. У кого пухло, тот уж не жилец.

И пошла гулять напасть по Руси вольно. Снова тяжелый запах по всем дорогам, из-за жары трупы быстро гнили и страшно воняли, но трогать их опасно, кто хоронил, тот часто и сам заболевал следом. Так и тянули мертвецы за собой вереницу еще живых… Опустели деревни, поредели города. Беда…

А ко всему страшное знамение в небе было. Такого ужаса нынешние и не видывали, только слыхивали, как солнышко вдруг черным становится и посреди дня ночь черная наступает. Теперь узреть сподобились!

И правда, страшнее не придумаешь! Среди ясного дня враз смолкли птицы, поднялся холодный ветер (это среди жаркой суши-то!), точно обезумевшие заметались лошади, будто окруженные стаей волков, жутко завыли собаки… Люди попадали на колени, без устали крестясь. У многих мелькнула одна и та же мысль: «Вот он, конец света!» Так на коленях и узрели, как среди бела дня на солнце красное точно черная тень наплыла, начала закрывать собой. И закрыла ведь, стало солнышко черным, только обод один вокруг остался!

Ужас охватил людей, крик стоял немолчный, кричали все – взрослые и маленькие, старые и младые. Ржала, мычала, блеяла скотина, выли собаки… И вдруг тень стала уползать в сторону, открывая солнечный круг! Светлело на глазах, ночь снова превратилась в день. Пережившие ужас люди крестились, благодаря Господа за чудесное спасение. И теперь казалось кощунством жаловаться на непрекращающееся пекло, ведь воочию увидели, что может быть, ежели солнышко с неба пропадет!

Но мор от того не уменьшился. И никого не щадил, как и все прежние. Ждали, что спадет зараза с первыми холодами, но не очень-то дождались, ей и снег не помеха.

Снова на Москве всякий день поминальный звон, снова люди в черных одеяниях тащат по первому снегу дроги с покойником, а то сразу несколькими. Хотя уже знали, как беречься, и дымом можжевеловым все обкуривали, и старались к помершим не касаться, и обтирались уксусом всякий час… Но, как и в прошлый раз, не поймешь, кто-то уж так бережется, а все одно заболеет, а другой и покойников возит, и помирающим попить подносит, и рук лишний раз не протрет, а болезнь его стороной обходит, точно заговоренного.

Но все равно в дома и сердца людей вползал страх, который убивал не хуже черной смерти, страх за жизнь детей, за то, что сиротами останутся, сгинут, пропадут без помощи малые, что прервется род. Меньше даже за себя боялись, к своей погибели были готовы, а вот осиротить деток малых – это страшнее казалось. Или заразить.

Надежда была только на то, что до Москвы черная смерть добралась уж к холодам. Может, морозы ее утишат, как всегда бывало? Другие города, сказывают, по теплу снова повыкосила, обезлюдели и Тверь, что совсем рядом, и десятки городов поменьше. Что за напасть на землю Русскую? Чем отмолить грехи пред Господом, чтобы детишек хоть пощадил?

В семью московского князя тоже пришла беда, снова осиротила Дмитрия Ивановича. Первым на осенины помер младший брат Иван. От кого и прихватил заразу? На дворе никто не помирал до него, далече княжич не ездил и не ходил…

Давно ли Дмитрий уговаривал Ванюшу пересесть в возок, давно ли по просьбе матери журил за проказы? Сейчас она согласна бы на любые проделки дорогого сыночка, да не вернешь малого…

Княгиня почернела вся, иссохла от тоски. Долго ли такой захворать? Так и вышло, едва успели сороковины по Ивану отстоять, как преставилась сама княгиня Александра. Остался Дмитрий Иванович полным сиротой, потому как и тетка Мария со всей семьей еще летом в Ростове из-за мора отдала богу душу.

 

Княгиня Александра, пока болела, просила не допускать Дмитрия к себе, даже не просила, а требовала, кричала, сколько хватало сил. Все вокруг понимали, что права она, только как запретишь сыну проститься с матерью, пусть и больной «черной смертью»? Хотя заступил князю ход холоп, но сник и по первому требованию отодвинулся, пропуская.

Завидев Дмитрия, мать слабым движением отмахнулась:

– Молю тебя, сынок, не подходи. Один ты остался, хоть ты выживи! Не дай роду угаснуть, не подходи!

Александру уже бил озноб, кровью кашляла, страшно, нестерпимо дурно пахла. Холопки, что возились вокруг, казалось, тоже были приговорены, но и сознавая это, не бежали от своей госпожи, оставались с ней до конца. Как же мог сын уйти? Не мог.

Но едва только шагнул ближе к ложу умирающей матери, как дверь горницы резко распахнулась и сзади раздался приглушенный, но требовательный голос митрополита:

– Послушай мать, князь Дмитрий Иванович! Помочь не сможешь, а себя рядом положишь!

Александра, получившая неожиданную поддержку, закивала, снова кроваво закашляла. Дмитрий растерянно оглянулся: не Алексий ли все время твердил, что все в руках божьих? Как же он тогда не полагается на господню волю в таком деле? Ежели суждено помереть, помрешь, как брат Ванечка первым на княжьем дворе, невесть от кого заразившись, а не доля ныне богу душу отдать, то, как чернецы, месяцами средь умирающих можно ходить, питье подавая и смертный пот с лица отирая.

Но все рассудила сама смерть, Александра вдруг захрипела и снова закашляла, холопки взялись ее перевернуть и переодеть, замахали на Дмитрия руками, даром что князь, мол, выйди, негоже и сыну смотреть на обнаженную мать. Вышли они с Алексием оба, за дверью Дмитрий попытался спросить то, о чем подумалось только что. Митрополит чуть помолчал, привычно пожевал одними губами, а потом хмуро произнес:

– Воля божья, сынок, на все есть, но испытывать ее не стоит. Смерть всю твою семью под корень извела, не сироти Москву, не рискуй без надобности…

Договорить не успел, из-за двери раздались крики и рыдания: княгиня Александра отдала богу душу. Дмитрий метнулся к матери, уже не задерживаемый никем. Страшное, измененное болезнью лицо было неузнаваемым. Это совсем не то, что у отца, помершего тихо, точно угасшего. Посиневшая, с распухшими ртом и шеей, княгиня Александра мало походила на ту красавицу, что не так давно статно выступала, гордясь перед всеми своими сыновьями.

И снова князя почти не допустили к матери, не позволили даже в холодный, отдающий синевой лоб поцеловать. Только постоял рядом.

В палатах сильный запах уксуса и можжевелового дыма, хотя черная и пошла на убыль, но все равно берегутся, каждый день окуривают и моют. Зараза точно дань с княжьей семьи взяла, после Александры ни одного заболевшего не было, даже слуги, и те выжили. Вот уж поистине, Господь прибрал только тех, кого хотел!

К горнице, которая была раньше княгининой, подошел, тяжело ступая, митрополит Алексий, кивнул вскочившему на ноги холопу:

– Там?

И не надо было спрашивать, о ком речь, и так ясно – князь Дмитрий Иванович который день тоскует. Мужские слезы скупы, потому прячет все в себе, оттого лишь тяжелее. Бабам легче, они сердечную тоску слезами выливают, поревут и вроде оживают. А князю как? Плакать – бессилье показывать, как с тоской справляться?

Дверь тихонько распахнулась, через порог шагнул тоже вдруг состарившийся Алексий, сделал знак начавшему подниматься Дмитрию:

– Сиди. Я рядышком присяду, коли позволишь.

Но князь встал под благословение, поцеловал сухую руку наставника, подождал, пока тот опустится на лавку. Алексий посидел молча, потом вздохнул:

– Ты б поплакал, Димитрий. Полегчает.

Голос молодого князя был глух:

– Я и плакать не могу… За что, отче, один ведь на белом свете остался! Чем прогневил Господа род наш, что всех выкосило? Ванюшка и мать-то чем виноваты, если я что делал не так?!

Алексий нахмурился:

– Ты, Дмитрий Иванович, Господа наветами своими не гневи, не нам с тобой думать, кто в чем пред ним виноват! А прибрал Господь, значит, судьба их такая. Слаб человек, его, может, и в райские кущи ангелы влекут, а он все норовит за землицу грешную хоть зубами зацепиться. Немного грешен братец твой, и матушка тоже, потому, чаю, ангельская встреча им была уготована, молись.

Немного посидели молча, потом Алексий вдруг почти с обидой добавил:

– А что один на всем свете остался – не прав ты, князь Дмитрий Иванович. Про нас, грешных, забыл. Много на Москве и на Руси тебе помощников, много поддержки. Пусть не кровные родовичи, но мы все твои. И я первый.

Дмитрию стало вдруг так стыдно, что в своей скорби отринул стольких людей, единых с ним мыслями и духом! Опустился на колени, приник к сухой, обтянутой точно старым пергаментом кожей руке митрополита:

– Прости, отче! Обеспамятовал я, за своей скорбью других забыл! Прости.

– То-то и оно, что твоя семья – Русь святая, а теперь тем более! Помни это, князь Дмитрий, помни! Не о себе думать прежде должен, а о тех, кому твоя помощь нужнее твоих слез. На Руси раздор снова ширится, а великий князь слезы льет.

Дмитрий слез не лил, но уже третий день сидел, точно прибитый, и думать ни о чем не мог. Жесткие слова митрополита вдруг заставили его опомниться. Тяжела потеря последних родных людей, но скольким же, пусть не родственникам, он еще на Руси нужен! Как он мог забыть долг свой великокняжеский?! Первая же беда из седла выбила! А мечтал сильным князем стать, чтоб Русь за ним как за каменной стеной жила! Быстро же от себя отступил…

Через день князя Дмитрия Ивановича уже видели совсем иным, он точно прибавил несколько лет, стал совсем взрослым и мудрым. Бояре с опаской поглядывали на такого незнакомого князя, точно видели его впервые и знакомиться приходилось заново. Было и радостно, и даже совестно, что не дали Дмитрию горе свое выплакать, выстрадать. Но время таково, что некогда слезы лить или грустить подолгу.

Болезнь пошла на убыль только в крещенские морозы, видно, все же боялась, проклятая, русской стужи. По весне о ней напоминали уже только многие новые могильные холмики, часто с покосившимися крестами (некому было и поправлять), да множество нищих и сирот, снова просивших подаяние.

Но отступила зараза, вернулась прошлогодняя напасть – сушь. Небо точно забыло о том, что может быть дождь, солнце пекло с утра до вечера. Только на ночь становилось чуть прохладней. Даже роса выпадала редко, реки обмелели, ручьи кое-где так и вовсе пересохли, в колодцах воды на дне и мутная… Пашни вместо обильных зеленей стали похожи на проезжую дорогу, пылили вовсю.

На Москве, как и везде, жара, кажется, маленького огонька достаточно, чтобы все вокруг превратилось в пылающий ад. Помня об этом, многие даже печи не топят, так и перебиваются сухим хлебом.

Хорошо, если он есть, а то ведь снова зерна легли в сухую землю, землепашцы слезами поля поливали вместо дождя. Но слезы и пот солены, от них растет хлебушек плохо. Снова на Русь надвигался Большой Голод, снова бабы, рожая детей, понимали, что не выжить им, что зря такое семя проросло, не ко времени. Но как сеять, так и рожать в любую годину надо, чтобы не пресекся род людской, чтобы не иссяк на земле род русский.

Набатный колокол поднял всех враз, князя в том числе. Это не татары или Литва, о них бы уже знали, оставался другой враг – пожар. Враг страшный и не менее татар безжалостный. От него не откупишься и мечом не отобьешься.

Горела церковь Всех Святых. От чего запалилось, так и не узнали, не у кого спрашивать было, да и некогда. Более страшных дней Москва давно не видела. Сухой горячий ветер, и сам способный запалить что угодно, словно с удовольствием поддержал огонь, разнес его по всей Москве. Уже через час горело все – терема и дворы бояр, кладовые, конюшни, дубовые ворота, купеческие амбары и избы посада. Особенно досталось Кремлю, языки огня не пощадили и его крепких дубовых стен и башен, верой и правдой прослуживших четверть века со времен князя Ивана Даниловича.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57 
Рейтинг@Mail.ru