Крах проклятого Ига. Русь против Орды (сборник)

Наталья Павлищева
Крах проклятого Ига. Русь против Орды (сборник)

Михаил Александрович рвал и метал, он едва не заболел с досады. Всесильный князь Ольгерд, которого боялись все вокруг, сплоховал перед московскими молодыми князьями! И с Владимиром Андреевичем родниться собрался! На него больше не было никакой надежды. Придет Петров день, и что тогда станет делать Димитрий Московский? Ясно, как день – пойдет брать Тверь, и тот же самодовольный Ольгерд на помощь не придет, побоится.

Княгиня Евдокия Константиновна смотрела на мужа и дивилась:

– Миша, может и тебе помириться с Москвой? Признать ее верх, пусть уж главными будут?

– Дура! – грубо огрызнулся князь. – Как была клушей, так и осталась! Ничего в тебе княжеского нет! Все вы такие, что братец твой Дмитрий Нижегородский трус трусом, что Андрей померший был слюнтяем, что Бориска тоже! Выгнали Димитрия из Владимира, прощенья попросил, Дуньку за этого щенка выдал! Выгнали Бориса из Нижнего – тоже снес все! Москве в глаза заглядывают!

Княгиня растерянно хлопала глазами, в них уже стояли слезы, чего страшно не любил Михаил Александрович. Он с досадой махнул рукой:

– Всех Москва под себя подомнет, а вы вот так глазами лупать будете!

И вдруг пришло страшное по своей сути и неожиданное решение:

– В Орду поеду! Ярлык просить!

Жена и вовсе всплеснула полными руками:

– Как же?! Где денег на подарки возьмешь? Ордынцы, слышно, много подарков требуют.

Она была права, но это не остановило Михаила Александровича. Он решил попросить денег у зятя и сестры, а потом вернуть. Для солидности взял с собой сына Ивана. Но зять встретил не слишком приветливо, надоели просьбы о помощи, к тому же Михаил Александрович был живым напоминанием о недавнем позоре считавшего себя непобедимым князя. Даже сына в Вильно Михаил не оставил, взял с собой к Мамаю.

Знать бы, чем это обернется! Никто из князей еще к Мамаю не ездил, что тому нравится, не знал. Хотя, чего гадать, любому ордынцу нравились богатые дары. Но вот как раз богатых даров у тверского князя и не было! То есть дары, конечно, были, но с прежними московскими в сравнение не шли. На что он надеялся? Наверное, только на везение…

Повезло лишь в том, что Михаил был первым из русских князей, кто приехал не просто в Орду, а к самому Мамаю.

Спор с Тверью

В Твери праздник – из Орды жив и невредим вернулся князь Михайло Александрович, да не один, а с ордынским послом Сарыходжой! И ярлык на великое княжение привез!

Радоваться бы, а княгиня ревмя ревет, да так, что подушки за день просыхать не успевают. Сын Иван Михайлович в залог у ордынских ростовщиков остался! Глядя на жену, Михаил Александрович временами и сам чувствовал себя предателем, но стоило вспомнить про дань, которую привезенный ярлык даст, успокаивался. Первый же год позволит не только Ивана из неволи выкупить, но и закрома пополнить. Недаром московский князь Иван Данилович Калита столько сил и подарков на этот ярлык тратил, любые траты после сторицей окупались!

В Твери давно знатных ордынцев не бывало, вокруг Сарыходжи суетились, старались угодить, только вот не знали как. Тот ходил важный, надутый, точно индюк, смотрел на всех свысока, хотя был роста небольшого. С князем обращался как со своим данником, говорил ему «ти» и пальцем тыкал. Но Михаил Александрович терпел, уговаривая себя: ужо погоди, получу великое княжение, на всех отыграюсь, прежде всего на Москве заносчивой!

Только в том и была загвоздка, что ярлык привез, а в само Владимирское княжество не пускали! В него кроме как через Переяславльские земли из Твери не попадешь, а они князю московскому Дмитрию Ивановичу принадлежат. Выходит, у него разрешения просить надо? Но Михаил Александрович решил иначе: ничего просить не станет, сообщит, что теперь ярлык имеет, и вызовет москаля во Владимир. Неужто рискнет Дмитрий не подчиниться? Михаил Александрович не Дмитрий Константинович Нижегородский, он ярлык запросто из рук не выпустит!

Князь вышагивал по палате, сочиняя послание в Москву. Хотелось оскорбительней, но сдерживал себя, понимал, что пишет прежде всего митрополиту, его власть в Москве.

– Да! – вдруг резко обернулся к писцу Михаил Александрович. – И чтоб сам ехал на мое поставление во Владимир!

Инок вздрогнул, и с кончика дернувшегося пера на лист полетела капля чернил. Небольшая клякса, но весьма приметная. Князь заметил замешательство писца, глянул на запись, заярился:

– Чтоб тебя!

Кляксу можно подсушить и потом соскоблить ножичком, но ждать, пока чернила высохнут, Михаил Александрович был не в состоянии, дернул головой:

– Раззява! Возьми другой лист!

Это нелепо, потому как теперь с пергамента, чтобы его снова использовать, вон сколько соскабливать придется, но княжья воля… Онфимий со вздохом развернул запасной пергамент. Князь рыкнул: «Посопи мне тут!», и встал над душой, наблюдая, как писец переносит буквицы на другой лист.

Хуже нет что делать, когда из-за плеча пристально наблюдают, уже через некоторое время раздался новый окрик Михаила Александровича:

– Чего пишешь?! Чего пишешь, раззява?!

Так и есть, Онфимий от напряжения пропустил две буквицы, вышла нелепость! Он поднял глаза на князя, робко предложил:

– Пущай посохнет, пока я остальное писать стану? После соскоблю и поправлю…

Князь снова заскрипел зубами: отправлять скобленное в Москву никак не хотелось, небось скажут, что грамотных писцов у него нету! Но другой пергамент еще принести надо, да снова все писать, мотнул головой:

– Возьми прежний! Если уж скрести, так маленькую кляксу…

Запечатывая свиток, Михаил Александрович с удовольствием думал о том, каково будет митрополиту венчать его на Владимирское княжение! И еще о том, что сразу потребует, чтобы митрополит во Владимире и жил, нечего в Москве отираться. А уж после, когда дань соберет и Мамая снова ублажит, так вовсе выпросит ярлык митрополичий кому другому. В Царьграде тоже нестроение, и там нужных людей подкупить можно…

Печать вдавливал особо тщательно, хорошо понимая, что ничего нового Москве не сообщил, у митрополита свои люди в Орде есть, давно весточку прислали, что ярлык теперь у Твери.

Инок Онфимий со слипающимися от усталости и напряжения глазами пробирался в свою келью. Хуже нет князю письма писать, нетерпелив больно, и за работой наблюдает пристально, а когда кто смотрит, легче легкого не ту буквицу вывести. Онфимию куда больше нравилось книги переписывать, старательно все выводить, красную строку украшать, чтоб красиво было и неспешно. И получалось так быстрее, не приходилось соскабливать или переделывать.

Но князю понадобился скорописец, и игумен отправил к нему Онфимия. Куда денешься – послушание, вот и корпел бедолага над письмами княжьими иногда, как сейчас, до поздней ночи. Инок вздохнул: на вечернюю трапезу давно опоздал, теперь останется голодным до завтра.

Но сосед по келье озаботился, на столе Онфимия ждали большой ломоть хлеба и ковшик кваса. Скудно, но и на том спасибо. Укладываясь на жестком ложе, инок размышлял, как бы отвертеться от работы у князя. Разве что клякс побольше ставить, чтоб другого запросил? Игумен так озлится, что вовсе до книг допускать не станет. Нет, это не годится… Придется Онфимию скрипеть пером, пока Михайло Лександровичу самому не захочется его отпустить…

Стоило закрыть глаза, как перед ними вставали ровные ряды буквиц, Онфимий силился прочитать, но это не удавалось, он провалился в сон…

Михаил Александрович был прав, он еще из Орды не выехал, а в Москву уже гонец скакал к митрополиту Алексию.

Дмитрий сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. Михаил Тверской его обошел, выпросил у мамаевского ставленника ярлык на великое княжение! Купил, задарил подарками!.. Разве так честно?! Молодой князь забыл, что не так уж давно сам это проделал с будущим тестем, сам покупал ярлык, кланяясь в Орде. Правда, был он в то время мальцом неразумным, и кланялись за него бояре да митрополит, но сути дела это не меняло.

И как может митрополит сидеть спокойно?! Скосив глаза на Алексия, Дмитрий заметил, что тот внимательно за ним наблюдает. Стало вдруг стыдно своей неразумной ярости. Сколько раз наставник внушал, что ярость – последний советчик в делах, что дед никогда ничего не делал сгоряча.

Митрополит действительно наблюдал, как бесится молодой князь от полученного известия. Будь это на людях, давно вмешался бы, ни к чему чужим видеть бессильную ярость правителя. Но они одни, а потому Алексий решил дать Дмитрию возможность самому перебороть себя. Пусть остынет, подумает, а уж если не справится, тогда можно и подсказать. Время терпит. Должен же он учиться делать все сам, митрополит немолод уж, восемь десятков лет на свете прожил, пора бы на покой.

Алексий вздохнул: как уйдешь, коли у этого крепыша ноги пока впереди головы бегут. Вон как подлокотник стиснул, пока остынет, таких дел натворить успеет… Нет, он еще нужен Дмитрию, а потому будет кряхтя тащить свой воз, пока Господь разум не отнял или к себе не забрал. Ох, грехи наши тяжкие… – снова вздохнул митрополит.

Дмитрий уже остыл и стал способен соображать. Ну и что теперь делать? Князь Михаил обратно с ордынским послом возвращаться будет. Может и его, и посла?.. Алексий отрицательно покачал головой. Князь и сам понимал, что не годится. Михаила Александровича ему не простит Ольгерд, родственники как-никак. А посла – тот же Мамай, сегодня казнишь или под стражу посадишь, а завтра здесь Мамаевы войска встанут, убийство посла никогда не прощалось.

Вот и получается, что приедет тверской князь с ярлыком и сядет во Владимире, станет Дмитрия к себе звать, насмехаться. Но митрополит смотрел внимательно, значит, выход есть? Алексий его знает, но хочет, чтобы князь сам догадался?

Когда Дмитрий Константинович во Владимире сел, его просто выгнали оттуда. Но тверской князь не нижегородский, его не прогонишь запросто, да и тот же Ольгерд неподалеку, небось снова брату своей любимой женушки помогать примчится. Выгнать не получится… А не пустить?

 

У князя загорелись глаза. Путь во Владимир лежит только через его Переяславльские земли! Кто может пройти через его земли без позволения хозяина?

Алексий кивнул: умница… Дальше?

Но посла не пускать нельзя, обида Мамаю будет. Так пусть посол и едет, его задерживать не станем. Что толку посол без самого князя во Владимире? А чтобы в Переяславле никто из бояр или черных людей перебежать не вздумал, с них надо сейчас, пока Михаил не вернулся, крестоцеловальную грамоту взять, чтобы к тверскому князю не шли и на свою землю не пускали!

Вот теперь Алексий кивнул с полным удовлетворением. Оставалось решить, что делать с послом.

– А мы ему путь заступать не станем. К нам приедет – примем как родного!

Наставник мог быть доволен – подопечный справился. Достойный продолжатель дедовых стараний будет, хитрый, расчетливый. Научиться только себя прежде сдерживать, и получится второй Иван Данилович Калита.

Вот этого не знал тверской князь Михаил Александрович, а потому полученный от Дмитрия ответ оказался совсем неожиданным. Московский князь коротко отписал, что к ярлыку не едет и его самого через свои земли не пустит! А послу ордынскому путь не заступает.

Теперь костяшки пальцев белели у Михаила Александровича. Было от чего! Это называется великий князь, которого в свои владения не пускают! А Сарыходже как на грех в Твери сидеть надоело, стал требовать, чтобы скорей во Владимир ехали, не то обратно в Орду возвращаться поздно будет.

Князь вышел на крыльцо и невольно залюбовался. Утро занималось лучше некуда, на Руси бабье лето иногда куда приятней настоящего. Ни жары, ни мошки, тепло и сухо, осень словно отступает на время, давая прошедшему лету напомнить о себе напоследок.

Но не успел князь сладко потянуться, как откуда-то сбоку возник боярин Иван Тимофеевич, что к Сарыходже приставлен. У Михаила Александровича сразу испортилось поднявшееся было настроение. Так и есть, заныл боярин:

– Михал Ляксандрыч, Христом богом тебя прошу, отвези ты его на охоту! Одолел ведь окаянный, все охотиться требует да чтоб как у себя дома – с соколами и загоном!

– Ну и сделай, что просит…

– Да где ж я соколиков возьму? Долго он еще тут мою душу мытарить будет? Когда в Орду-то?

Князь, за последние месяцы привыкший, что в Орде и стены имеют уши, осторожно оглянулся, нет ли рядом самого посла или кого из его людей? Все может статься, Сарыходжа ленив, встает, когда солнце уже полнеба пробежать успеет, но его люди всегда начеку. Как бы не подслушали такие крамольные речи. Попенял боярину:

– Ты, Иван Тимофеевич, разговаривай осторожней, не ровен час кто из ордынцев услышит… А на охоту его на утиную свози, есть же кому позаботиться…

С досадой ворча, что на своем дворе и говорить уже с опаской нужно, Иван Тимофеевич поплелся разыскивать Михайлу, который занимался у князя охотой. Ответа на главный вопрос, когда наконец уедет нежеланный гость, он так и не услышал. Боярин вздохнул: значит, нескоро…

Ловчий Михайло действительно занимался княжьей охотой. Два года назад у него были и сокольники с соколами, но одна из птиц от старости померла, а вторую свои же по дури стрелой подбили. Князю не до соколиной охоты, а потому и Михайло занимался утиной, то есть стал попросту утятником. Он знал множество затончиков, где птицу бить можно камнями, так много ее кормилось!

Но как разговаривать с ордынским послом, если сам Сарыходжа по-русски знает только «карашо» или «плех», а Михайло по-ордынски и того меньше? Не станешь же толмача срочно звать, чтобы сказать, что пригнуться надо, иначе птицу спугнешь прежде, чем близко подберешься. Михайло и так ему показывал, и этак!.. А посол только смотрит надменно и стоит, как стоял. Наконец понял, к чему русский руками размахивает, пригнулся, но совсем малость, а надо много ниже.

Снова Михайло руками показывал, а потом разозлился и пригнул голову посла. То ли от неожиданности, то ли рука у Михайлы оказалась тяжелая, только посол нырнул вниз лицом прямо в болотную грязь! И заорал так, точно его окунули не в воду, а в отхожее место на целый день.

Сарыходжу быстро подняли, отерли, отряхнули и увезли обратно на княжий двор. А Михайлу так выпороли, что три дня кряду только на животе лежать мог. Но как очухался, так и исчез куда-то. Князь разыскивать не стал, не до ловчего…

Пришедший в себя посол вспомнил о Владимире и потребовал ехать туда немедля. Михаилу Александровичу надоело отговариваться, с досады взял да показал ответное письмо московского князя, мол, вот почему невозможно ехать! Посланные во Владимир для устройства венчания люди вернулись обратно – волок на Нерли перекрыт, не по воздуху же лететь, как птицам?..

Ждал, что посол осерчает на Москву, а тот вдруг увидел в письме свое – ему путь свободен! И тверской князь его совсем не интересовал. К полному неудовольствию Михаила Александровича и удовольствию боярина Ивана Тимофеевича Сарыходжа вдруг засобирался… в Москву, посмотреть на молодого князя Дмитрия Ивановича.

Это Дмитрий мог не пустить Михаила Александровича через свои земли во Владимир, а вот не пустить посла в Москву не мог никто, потому уехал Сарыходжа, как и пожелал. Впереди летел от него гонец, чтоб встречали и приняли с почетом.

И снова задумчив Дмитрий Иванович, да только теперь совсем по-другому. Посол вдруг в Москву наметил… Одарить придется, это понятно, а вот как развлекать? Но недаром рядом с ним митрополит, кто-кто, а Алексий порядки ордынские знал хорошо. Послу только что не путь от границы Тверского княжества до Москвы коврами устлали, холили, лелеяли, ублажали, услаждали!.. И подарков-то надарили, и на охоту соколиную повезли, как пожелал (подсказал бежавший в Москву Михайло), и девок самых красивых что ни ночь подсовывали!.. Антип, который, как и Иван Тимофеевич в Твери, за Сарыходжой ходил, даже попенял:

– Князь, этак он всех наших девок перепортит. А ну как по весне татарчата по двору пойдут? Куда девать станем?

Дмитрий в ответ хохотнул:

– Пущай, все прибавка в доме!

Столько на этого посла денег перевели!.. У того одно слово на языке: «карашо!» Уезжал довольный и обласканный, обещал в Орде за такого хорошего князя слово перед ханом молвить. Алексий вздохнул, глядя удалявшемуся каравану ладей:

– Пусть хоть не вредит, и то дело… Понял, Димитрий, что ласка делает? Учись, в Орде всякую минуту и со всеми так надо! Ты его одарил, похвалил, он против тебя слова не скажет, а пожалеешь последнее – без головы остаться можно. – Внимательно приглядевшись к молодому князю, добавил: – Я это к тому, что и тебе по весне ехать следом придется. Посол послом, а к Мамаю самому подарки везти надо, не то и свой ярлык на Москву потеряешь. Не можем мы пока без Орды, не можем. А там Мамай силен, к нему надо. И поедешь один, я стар уже для такого!

Потому учил митрополит подопечного всю осень и зиму обычаям ордынским, языку их, рассказывал, кто кому сват или брат, кто с кем враждует. Но с этим трудно, во-первых, у ордынцев привязанности, что погода по весне, сто раз на дню меняются, а во-вторых, сам митрополит там давненько не был, многое не так. Неизменным осталось одно – любовь к подаркам и лести.

Этому предстояло научиться бесхитростному от природы Дмитрию, а еще сдержанности. У ордынцев лицо что твоя маска, никогда не догадаешься, о чем думает, надо, чтоб и по твоему ничего не прочитал. Только уважение и почитание. Можешь ненавидеть, можешь зубами скрипеть от желания вдавить сапогом его мерзкую рожу в землю и не дать подняться, но при этом на лице должна быть улыбка, а в глазах приветствие.

Лицемерие тяжелее всего давалось молодому князю, иногда хотелось все бросить и ни в какую Орду не ездить, а нельзя. Он не поедет, так ордынцы сами нагрянут. Вот когда понял заветы деда Дмитрий! Алексий рассказывал, как Иван Данилович своего сына учил, мол, выть хочется, а ты улыбайся, удавил бы поганца, а ты улыбайся, сердце кровью обливается, а ты улыбайся! Потому как без денег и улыбки не выкупишь русских пленников в Сарае, без лести мелким чиновникам не сможешь к хану даже приблизиться, без подарка хатуням не обольстишь самого хана…

Евдокия видела, как нелегко мужу, но чем могла помочь? Бесхитростная не меньше самого Дмитрия, она очень страдала, что ему придется льстить и лгать, улыбаться татям и гнуть выю перед ненавистными. Ох, тяжела ты, шапка Мономаха, и впрямь тяжела неподъемно!

Наступил день, когда было пора отправляться. Плыл Дмитрий не один и не в Сарай. По весне Мамай откочевывал в низовье Дона, а потому добираться решили туда. С Дмитрием отправился ростовский князь Андрей Федорович. Он уже бывал в Орде, но не как князь, ребенком, а не так давно, потому знал нынешних правителей и их окружение. Годился Дмитрию в отцы, был рассудителен, мог в нужную минуту дельное подсказать. Митрополит отправился проводить их по Москве-реке. Стар уже, не то сам бы поехал. Все наказывал и наказывал воспитаннику быть осторожней, зря словами не бросаться, думать, прежде чем сказать, пониже кланяться, денег на подарки не жалеть, бояре новые дадут…

Евдокия при прощании не плакала, но Дмитрий видел, что слезы близко стоят, только его расстраивать не хочет. Зато плакала маленькая Софья, ухватилась за отцовский рукав, едва оторвали. Обещал диковины ордынские привезти… Евдокия головой покачала:

– Сам невредимым вернись, чай не к теще в гости едешь.

Князь долго тетешкал маленького Даниила, едва вставшего на ножки. Софья ревниво тянула отца к себе. Так весь вечер и провел – разрываясь между родными людьми. Но поутру уже было не до них – пора. Князь в себе не всегда волен, бывает, заботы так поглотят, что и к жене в светелку сходить некогда. Евдокия понимала, а потому не обижалась.

Глядя, как машет платочком со стены жена, Дмитрий в который уж раз подумал, как ему повезло с женитьбой! Евдокия красива на зависть всем, что лицом, что статью, здорова, третье дите уже скоро народится. Княгиня детей тетешкала сама и кормила грудью тоже сама безо всяких кормилиц! А еще жена у него умна и терпелива, горячий нрав князя не всякий выдержит, смиряет себя только при митрополите и вот при ней, своей Дунюшке. Просто умеет Евдокия вовремя слов обидных не заметить или просто руку на его руку положить, и гнев разом проходит.

Дмитрий Иванович почувствовал, как сжимается сердце от любви и тоскливой мысли, что так долго любимой не будет рядом! С трудом взял себя в руки и порадовался тому, что справился с собой. Ему еще многому учиться надо, чтобы противостоять сильным соперникам, надо научиться и сдерживаться, и отступать вовремя, и хитрить, и чувствовать чужую угрозу… Но все равно он не мыслил себя без княжьего престола, без этой самой шапки Мономаха. Он выдюжит, он всему выучится, все сможет, он сильный!

С таким твердым решением князь отправлялся в далекий путь, очаровывать сильного ордынского темника Мамая и его окружение. Иначе нельзя, иначе все, что завоевывали знаменитый дед Иван Калита, дядя Симеон Гордый, отец Иван Красный, митрополит Алексий и многие до них, пойдет прахом. И от него, молодого московского князя Дмитрия Ивановича, сейчас зависело, чтобы этого не случилось.

Время вставать против Орды еще не пришло, оно уже на подходе, в воздухе чувствуется, но пока рано. Ничего, будет еще в жизни Дмитрия Ивановича та самая битва меж Доном и Непрядвой на Куликовом поле, за которую его назовут Донским. А пока в Орду плыл послушный обаятельный русский богатырь московский князь Дмитрий с большими подарками, готовый просить у всесильного ордынского темника Мамая прощенье за то, что не сразу прибыл поклониться… Прав был его дед Иван Калита – в драке и за грязную дубину схватишься, коли жизнь дорога.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57 
Рейтинг@Mail.ru