Крах проклятого Ига. Русь против Орды (сборник)

Наталья Павлищева
Крах проклятого Ига. Русь против Орды (сборник)

Кремль

С первых дней молодая княгиня поняла, что мужа будет видеть редко. Не так много времени прошло после свадебного пира, не успели и гости разъехаться, Дмитрий умчался в Москву – смотреть за строительством нового Кремника. Вернее, пока не строительством, а только заготовкой камня для него.

Краем уха Евдокия уже слышала, что молодой князь дивное затеял – поставить на месте сгоревшего Кремля новый и сплошь из камня! Для Новгорода или Пскова то не удивительно, там давно крепости каменные, а Москве чего? Горит, конечно, часто, но леса вокруг вон сколько, можно все заново поставить… Но Дмитрий задумал не просто Кром ставить, а такую защиту, чтоб и сильный враг даже долгой осадой взять не мог.

Старые бояре посмеивались, мол, молод, оттого и неразумен. Храмы каменные – это да, такие и дед его Иван Данилович ставил, сколько при Калите выстроено!.. И Успенский собор, и Ивана Лествичника, и Спас на Бору, и величавый Архангельский. И быстро строили, Ивана Лествичника, почитай, месяца за три успели возвести. Но даже разумный Иван Данилович Калита Кром дубовыми стенами обнес.

Другие ахали: это сколько же камня нужно, чтобы стеной все соборы обойти! Откуда камень возить станут? Самый ближний – в Мячково, но оно аж за Коломенским… Головами качали: ох, какую ношу взваливает на себя молодой князь! А митрополит куда смотрит? Бояре московские?

И вдруг оказалось, что бояре тоже участвуют в строительстве. Каждому подле его двора наряд определен, часть стены и башня, хозяин двора людей дать должен, лошадей, сани, чтоб камни возить, пригляд опытных мастеров оплатить. И снова бояре ахали: ай да князюшка! На чужом горбу Кремль ставить собирается! Ну, бог даст, поглядим, что из этого выйдет…

Дмитрий и сам рассказывал молодой жене о таких задумках. Горячился, говорил возбужденно, не все и понятно, о чем речь вел. Евдокия видела одно – не сонный Дмитрий, не равнодушный, а что загорается, это неплохо, не остыл бы только посредь пути.

Он и в любви оказался такой же – вспыхивал, точно береста в огне, задыхался от нежности, потом точно срывался с обрыва вниз. И почему-то с первых дней Евдокия стала относиться к мужу так, словно она старше, а не он. Горячий и ласковый Дмитрий всю жизнь был для Евдокии скорее старшим сыном, чем защитником. По-женски мудрая и по-княжески строгая к себе, она сумела всю жизнь быть надеждой и опорой и мужу и детям, которых родилось двенадцать(!). А после смерти мужа еще долго была добрым ангелом-хранителем для старшего сына, ставшего князем в семнадцать лет.

Любила ли она Дмитрия? Бог весть, это их дело, но при жизни была верной женой и прекрасной матерью, а после его смерти долго помогала сыновьям. Все эти годы вдова несла свою красоту гордо, не склонив от горя головы. Принимала гостей, устраивала пиры для полезных Москве и Руси людей, сама, правда, не беря в рот ничего из поданных яств, выглядела веселой и такой же красивой. Толпа не склонна прощать тех, кто прячет от нее свои слезы, таких марают грязью с особым удовольствием. Так случилось и с Евдокией.

Когда злобная молва дошла и до сыновей, то взрослые уже княжичи не выдержали, пришли к матери спросить ответа. Тогда княгиня рванула на себе просторный сарафан, и сыновья увидели под широкой одеждой… вериги, которые Евдокия надела после смерти мужа! Увидели ее истощенное многими строгими постами и ограничениями тело. Не имея возможности принять постриг из-за завещания князя и малолетства детей, вдова вела иноческий образ жизни, не показывая притом ничего окружающим. Смирение в сердце, а не в фарисейской скорби.

Незадолго до своей смерти Евдокия все же приняла постриг под именем Ефросиньи, причислена к лику святых и стала покровительницей Москвы, того города, что так старательно поднимал, обустраивал и защищал ее муж – Дмитрий Иванович, прозванный потомками Донским.

А тогда худенькая синеглазая молодая женщина с любопытством внимала рассказам своего рослого крепкого мужа, который, едва появившись в тереме, начинал громким голосом, недоговаривая фразы и даже слова, объяснять, где и какая башня насколько выросла, как бояре, соревнуясь меж собой, торопятся выстроить свои участки стены как можно скорее…

Евдокия с легкой улыбкой кивала головкой, и если бы не были столь внимательными синие глаза, можно бы подумать, что и не слышит красавица своего беспокойного супруга. Но молодая княгиня и расспрашивала с толком. Она живо интересовалась тем, как будут выглядеть высокие крепкие стены, каковы будут те самые башни? Вдохновленный вниманием любимой жены, Дмитрий принимался чертить прямо на столе угольком линии:

– Погляди, вот Москва-река, вот Занеглиминье, вот тут встанет стена со стороны реки, чтоб к пристани выход был…

– А не опасно ворота иметь?

– Ах ты моя ласточка! – радовался Дмитрий. – Не опасно, тут будут целых три стрельницы, одну ставит Федор Андреевич из Акинфовичей, другую…

– Это который Федор Андреевич, тот, что шепелявит?

– Ага! Свибла! А другую ставит Федор Беклемишев. А еще… помнишь ли Тимофея Васильича Вельяминова, брата Василия Васильевича, он в Нижний приезжал тебя смотреть? Он еще одну поднимает! Намедни слышу, как возчики меж собой переругиваются, мол, куда везешь? Второй отвечает: к Тимофеевской башне. Вот и имя башне готово! – Князь залился счастливым смехом, запрокинув голову назад.

Засмеялась и Евдокия:

– А у Федора Собаки как прозовут, Собакиной?

И снова заходился довольным смехом князь, счастливый не только тем, как спешно и необычно строится новый Кромник, но и тем, какая у него красивая и умная жена! Какое же счастье ему Господь дал! Его еще и заслужить надо.

То, как строили новый Кремник, поражало видавших виды: все башни возводились одновременно, и куски стен между ними тоже. Нашлись те, кто качал головами: а если бояре в пылу соревнования каждый свой кусок разной высоты возведут? Или вообще разные части стены мимо друг дружки промахнутся? И такое могло быть, но за всем строго следили призванные из Пскова и Новгорода опытные строители. Они и за тем, чтобы по берегу сваи крепко были вбиты, смотрели, и за высотой стен, и за хорошей кладкой.

Рос Кремль, поднимались его башни и стены, становилось понятно, что не ошибся в своих надеждах и чаяньях молодой князь, будет его Кремль таким, что поразит всех его увидевших. Но не ради изумления гостей ставил крепкие стены князь Дмитрий, он точно чувствовал, что совсем скоро им придется выдержать вражеский натиск. Такое предвидение дается не всякому, только избранным. Дмитрий Иванович был из них.

Тверь

Весеннее солнце развезло все дороги, под ногами чавкало, холодная снеговая вода норовила налиться в дырявые сапоги. Но Семка все равно счастливо щурился на яркое солнце. Они с Никиткой уже который год жили в Москве, придя сюда с игуменом Сергием. Приятель сначала подвизался в монастырской трапезной, в теплом и сытном месте. Недаром говорят, что хозяйка сыта с кончиков пальцев, так и Никита хоть по чуть, но пробовал все, что резал или разливал, потому ныне выглядел вполне довольным жизнью.

Семен же притерся к митрополичьему писцу, быстро обучился грамоте, а потом и вовсе перешел к переписчику книг Савелию. Ему доверяли чинить перья, смешивать чернила, скоблить ножичком испорченные места на пергаменте, а иногда и писать целые слова!

Была у Семки и еще одна мечта. В большой книге он увидел на листе то, что поразило его до глубины души. Мало того, что первая буквица была красного цвета и заметно больше остальных, так что он долго разглядывал старательно выписанные завитки, но на отдельном листе он обнаружил рисунок! Изображено было какое-то поклонение, одни люди подносили подарки другим. Для Семена было неважно кто и кому, главное, что можно вот так линиями рассказать, что происходит.

Тогда ему попало за пустое разглядывание вместо дела, но мечта уже зародилась в Семкиной душе, он знал чего хочет – также изображать едущих на конях или идущих людей, рисовать стены городов. Потом он долго стоял перед большой иконой в храме и решил, что лучше рисовать лики святых.

– Посторонись! Раззява! – окрик возницы заставил Семку спрыгнуть в сторону и, конечно, попасть в большую лужу, смешанную из талого снега и воды.

Внутри сапог сразу оказалась вода, а его самого окатило грязью и брызгами из-под копыт. Пока отряхивался, едва не попал под ноги еще одного ездока. На сей раз в сторону княжеского двора пронеслись четверо всадников. Жавшийся рядом с Семкой к тыну дед кивнул в сторону проехавших:

– Никак Василь Михалыч поехал?

– А кто это? – поинтересовался Семен.

– Князь Тверской. Вот уж кому в жизни досталось, врагу не пожелаешь, – покачал головой всезнающий москвич.

Семке очень хотелось расспросить, а чего же, но он вспомнил, что Савелий строго наказал по сторонам не глядеть, а быстро сходить за новыми перьями. И так уж попадет, пока смотрел на строящуюся башню, что боярин Беклемишев возводит, да пока после глазел на последних возниц на реке (и как не боятся тащиться по залитому водой льду?), времени, должно быть, прошло много. Отрок махнул разговорчивому деду рукой и помчался дальше, уже не разбирая дороги, чего за лужами следить, если ноги все равно мокрые?

Дед, расстроенный таким поворотом дела, попытался было рассказать о Василии Михайловиче тосковавшему псу, но и тот не пожелал слушать, широко зевнул и отправился обратно на двор ловить блох в своей шерсти. Дед вздохнул, развел руками, сетуя на невнимательность окружающих, и поплелся в дом.

Савелий отправлял Семку за перьями, потому что это было выгодно. Ловкий мальчишка норовил либо ободрать живьем какого гуся, либо просто выклянчить перья у купившей птицу хозяйки. Его уже знали и охотно отдавали перо, чтобы только взамен рассказал какую из переписанных баек. Но сегодня болтать было некогда, схватив в горсть десятка полтора приготовленных сердобольной знакомой крупных перьев, он помчался обратно в монастырь.

 

Чудов монастырь митрополит поставил на месте бывшего конюшенного двора, принадлежавшего ханше Тайдулле. В благодарность за избавление от слепоты и других болезней ханша подарила Алексию конюшенный двор со всем содержимым. Только к чему митрополиту лошади? Он попросил разрешения поставить на том месте монастырь и обещал ежедневно молиться за здравие славной ханши.

Тайдулла согласилась, молитва о здравии такого мудрого и сильного человека, как Алексий, обещала ей долгую и счастливую жизнь. Митрополит не успел помолиться в новом монастыре за здравие: Тайдуллу прирезали вслед за Джанибеком раньше, чем монастырь был построен. Но все знали, что умную ханшу Алексий всегда поминает добром. Не все же в Орде изверги, есть и умные люди.

На монастырском дворе Семка снова увидел давешних всадников, про которых так хотел рассказать дед. Тверской князь Василий Михайлович приехал не к Дмитрию Ивановичу, он хорошо понимал, кто на Москве хозяин, а потому направился прямиком к митрополиту, а ему ответствовали, что Алексий в монастыре.

Савелий, услышав такую новость, покачал головой:

– Знать, что-то важное случилось, если Василий Михайлович сам примчался и к митрополиту побежал спешно.

Половина перьев показалась Савелию негодными, а остальные Семку заставили чинить немедля. За починкой он попытался расспросить писца, чем же славен тверской князь Василий Михайлович. Савелий, которому надоело напрягать глаза в полутемной келье (все чаще подумывал, чтобы по вечерам сажать за переписку Семку), принялся рассказывать.

Это ныне Тверь ниже Москвы стоит, а в давешние времена вполне с ней могла тягаться. Был в Твери ордынский наместник Щелкан, очень уж досадный для горожан! И спесив, и жаден, и жесток, а на Щелкана глядя и остальные ордынцы наглели. Вот и наступила минута, когда не смогли уже больше терпеть тверичи, перебили татар всех до единого, дворы их пожгли, а самого Щелкана в огонь метнули. Конечно, не простил хан Узбек Твери такую расправу над своими людьми, но наказал не своими руками, а чужими. Заставил московскую и другие русские рати разгромить беспокойный город, а потом погубил одного за другим тверского князя Михаила Ярославича и двух его сыновей.

Самого Василия Михайловича сильно обидел племянник Всеволод, отобрал собранную для Орды дань, раздел едва не донага, отправив домой пешим. До того дошло, что просил бедный князь милостыню по пути. Приехал пострадавший Василий Михайлович в Москву, плакался. Хоть он и был из тверских, а его брат Александр убил в Орде московского князя Юрия, погибнув и сам с сыном, но спокойного и нерешительного Василия жалели.

А потом черная смерть, что унесла семью московского князя, обезлюдила и тверской княжий двор. Остался лишь самый старший Василий Михайлович и два племянника Еремей и Михаил от разных братьев. Еремея старый князь любил больше, потому как Михаил брат обидчику Всеволоду, а своего позора Василий Михайлович забыть, конечно, не мог.

– Знать опять приехал Василий Михайлович на племянников жаловаться.

Семка вздохнул:

– И чего людям не хватает? Жили бы себе и жили…

Василий Михайлович и впрямь приехал жаловаться митрополиту на племянника, а еще больше на тверского епископа Федора Доброго. Потому и на владычий двор пожаловал. Обидели его племянника Еремея, не по отчине отдали удел другому племяннику Михаилу. Дядя заступился за обиженного, епископ принял сторону Михаила. Казалось бы, что Москве до того?

Но Василий Михайлович с Еремеем приехали искать помощи супротив своего же епископа, мол, хотя и Добрым зовется, а сироту обижает. Алексий обещал разобраться.

На дворе уж ночь-полночь, а Дмитрий все не идет. Ну что за охота в тысячный раз слушать тяжелый рассказ Василия Михайловича о расправе над Тверью и гибели в Орде его отца и братьев? Митрий наверняка уж каждое слово наизусть помнит, сам повторить может, но готов снова и снова внимать, раскрыв рот. А все потому, что Василий Михайлович знал его деда Ивана Даниловича Калиту!

Для Мити дед что икона писаная, по пяти раз на дню вспоминает, и все в сравнении: а я не хуже? Сколько раз митрополит уже твердил, что князь делами виден, а не похвальбой дедовой! Конечно, хорошо, что он стремится быть похожим, только и Евдокия много об Иване Даниловиче слышала, и не только хорошее. Мол, скопидом был, каких свет не видывал, прошлогоднего снега весной не выпросишь, и хваток, ничто мимо не проходило, все к рукам прилипало, и льстив к ордынцам… Правда, это все Москве на пользу шло. Но ведь и тяжело Ивану Даниловичу всю жизнь было, ой как тяжело! Тот же Василий Михайлович сказывал, как князя с души воротило от ордынских рож, а он себя пересиливал и пил ихний кумыс, ел что предложат, подарки возами таскал, кланялся поясным поклоном поганым…

Неужто и в этом Мите хочется быть похожим? Но Дмитрий не таков, он нетерпелив и яростен, он кланяться не станет и речи ласковые с татями вести не будет. А что ждет того, кто не послушен и не велеречив в Сарае? Евдокия в ужасе закрывала глаза, страшно подумать про то, что случилось с отцом и братьями Василия Михайловича.

Так почему же московский князь раскрыв рот слушает тверского князя?

Дверь в ложницу тихонько отворилась, даже не скрипнув, если бы спала, то не услышала. Дмитрий скользнул внутрь и так же осторожно прикрыл дверь за собой, видно очень старался не шуметь, оберегая сон жены. Евдокия чуть усмехнулась, приятно было сознавать, что муж так о ней заботится.

– Пошто так поздно? Снова Василия Михайловича слушал? – в голосе княгини все же просквозил легкий укор.

Дмитрий точно не заметил вопрос про гостя, шагнул к ложу, склонился над женой. Как же он любил ее вот такую: с отпущенными на волю волосами, когда они рассыпались вокруг не только головы, но и всего тела! Просил не прятать ни под какие повойники, хоть ночью давать полюбоваться. Волосы Евдокии пахли травами и летом, а вся она почему-то медом.

Жена протянула навстречу руки, обхватила за шею, Дмитрий, счастливо засмеявшись, спрятал лицо в волосах, легко коснулся губами нежной шеи. А ей так хотелось попенять, чтоб не стремился к судьбине своего деда или кого из тверских погибших князей. Но что она могла? Запретить князю быть князем? Слава богу, в Орду ездить не надо, там замятня, а потому можно жить в своей Москве…

Евдокия вдруг нутром почуяла, что вот таких спокойных и радостных дней у нее будет очень немного. Что не сможет жить спокойно ее муж, а если неволить, то это будет уже не Дмитрий. Да и как его неволить? Он себя уже хозяином Москвы чувствует! И не только Москвы, но и Руси! Великий князь… Евдокии вдруг стало смешно, Митя – великий князь! А она сама великая княгиня!

Даже почувствовав тяжесть предстоящей жизни, в тот момент она все же была счастлива, а потому тоже засмеялась счастливым смехом.

Говорят, что счастливые люди зачинают счастливых и красивых детей. В ту ночь была зачат их первенец – Данилка. Мальчик не прожил и шести лет, но вины родителей в том не было. А вообще у Евдокии с Дмитрием за двадцать два года родились двенадцать детей – восемь сыновей и четыре дочери. Старшая дочь Софья породнила великих князей с Олегом Рязанским, выйдя замуж за его сына Федора.

А той ночью князь шептал на ушко своей любимой жене ласковые и стыдные слова, от которых она даже в темноте смущалась и краснела.

Василий Михайлович с племянником побыли в Москве недолго, суд оказался коротким – митрополит и Москва встали на сторону Еремея. Знать бы тогда, чем это обернется! Михаил Александрович сдаваться не собирался и удел возвращать тоже.

Вообще-то Михаил Александрович был Евдокии дядькой. Потому как его жена – родная сестра ее отца Дмитрия Константиновича, тоже Евдокия. Но княгиня вмешиваться в дела мужа не собиралась, довольно и того, что он всякий день рассуждениями занимается или по стройке кремлевской лазит, точно не князь, а простой дружинник. Вон бояре себя блюдут, без шапки ни одного не увидишь, даже в жару не снимают, а Дмитрий может и простоволосым выйти, и со строителем при всех говорить как с ровней. Попробовала однажды попенять, глаза вытаращил:

– Какой он мне ровня? Он вон сколько знает, а ничего! Он умнее во сто крат!

Вот тебе и князь! Может, просто пока молод? Повзрослеет, остепенится? Но почему-то Евдокии совсем не хотелось, чтобы муж остепенялся. Тогда он, пожалуй, и жаркие ночные речи забудет, и дурачиться не станет… Нет уж, пусть лучше таким как есть остается!

Литовщина

Митрополит был прав, куда же, как не к своему зятю Ольгерду бежать за помощью Михаилу Александровичу? Там сестра Ульяния поможет, известно, что ночная кукушка дневную всегда перекукует. Так что ж теперь, из-за боярской неразумности от Ольгерда неприятностей ждать? Выходило так…

Но у Дмитрия еще сказывалась юношеская неразумность, страсть как хотелось схватиться с Ольгердом и победить его! Не понимал, что первое возможно, второе – пока нет! Ольгерд супротив Дмитрия точно кряжистый дуб против маленького саженца, но саженец рвется кверху, норовя и себе солнце отхватить, не хочет молодой князь в тени и послушании у старого сидеть.

А Литву хлебом не корми, дай с кем повоевать! Для Ольгерда война – привычное состояние, было бы с кем, а как, он знает.

В большом зале замка Вильно сидели за столом друг напротив друга сам хозяин замка старый литовский князь Ольгерд и брат его жены Ульянии тверской князь Михаил Александрович. Ольгерд, крупный, сильный мужчина, ел с удовольствием, у гостя аппетита, кажется, не было. Да и какой он гость? Беженец, не больше. Конечно, к кому бежать, как не к родной сестре, великой княгине литовской?

Ольгерд, разрывая на части крупного гуся, усмехнулся:

– Мальчишку испугался?

– Да какой он мальчишка? За него правит митрополит Алексий да бояре московские. Дмитрий за ними, как за каменной стеной сидит…

Он хотел продолжить, но хозяин, бросив мигом обглоданную кость на стол, спросил:

– Это тот Алексий, что в Киеве под замком сидел?

– Он самый!

– Говорил же, что придушить надо! Нет, дали бежать, дубины стоеросовые! Расхлебывай теперь! – Принявшись за вторую ногу гуся, Ольгерд поинтересовался:

– Ну, и чего натворил этот мальчишка вместе с митрополитом? Кроме того, что тебя держали под замком?

– Зря смеешься, он свою Москву каменной стеной обнес, не подступишься!

– Вот с этого и надо было начинать, а то плачешься про свои обиды… Стеной, говоришь? – В глазах Ольгерда явно появился интерес. Ему говорили о том, что трудно взять, и это трудно лежало не далеко за морями и горами, а почти по соседству! Трудности всегда только возбуждали охотничий азарт князя. Нельзя взять? А мы возьмем, и охнуть не успеет! Если, конечно, насмерть перепуганный родич не преувеличивает.

Для себя Ольгерд уже решил, что пойдет на Москву, но не потому, что этот тверской князек ноет и Ульяния вторую ночь в уши жужжит, что братца жалко, Москва совсем заела. От жены он отмахнулся, если обидели, пусть ответит! Нет, на Москву князь пойдет потому, что там объявился мальчишка, посмевший одним своим строительством неприступной крепости бросить вызов великому Ольгерду!

Взяв Москву, он, может быть, и оставит жизнь ее князю, конечно, при полном его подчинении. Решено, вперед!

Князь настолько задумался, что позабыл о сидевшем напротив шурине. В камине потрескивали дрова, какое-то полено даже пело тонким голоском, вкусно пахло едой… а в голове у Ольгерда зрел план, как поставить на колени загордившуюся Москву. Война была неминуема. Михаил Александрович понял это по изменившемуся выражению глаз хозяина замка, видел, что тот мысленно уже далеко от этого стола и этого камина. Ольгерд прикидывал, сколько людей и какими путями пойдет на Москву, как обмануть противника, чтобы тот до последних минут не ведал, что участь его решена.

Ольгерд мастер подкрадываться незаметно, он с огромным войском может ужом проползти мимо застав и постов и выйти на врага неожиданно.

А в Москве жили спокойно, собрали урожай, наварили пива вдоволь, широко, раздольно играли осенние свадьбы, и никто не ждал беды. Уже и грязь подморозило, а потом она крепко встала, снег выпал и улегся. Скоро зима…

Даже когда в Москву прискакал гонец на взмыленной лошади, не все обратили на него внимание. Сам гонец промчался на княжий двор, спрыгнул с лошади и, не останавливаясь, бросился внутрь терема. Ему заступили путь:

– Э, э, куда прешь?!

Обветренные губы гонца едва смогли раскрыться, чтобы произнести два слова:

– Беда!.. Литва…

Путь освободили, даже вперед побежал дружинник из охраны. Князь сидел рядом с женой и показывал козу недавно рожденному сынишке. Тот щурил круглые глазки и смеялся беззубым ртом. И в такую-то радость с таким известием!

Увидев гонца, Дмитрий вскочил, сразу стал серьезней и даже будто взрослей.

– Что?!

 

Тот повторил:

– Литва на рубежи напала! Большой силой идет! Можайск взять не могут, а Оболенск пал!

Князь побледнел:

– А сторожа где?! Как пропустили?!

Но что об этом у гонца спрашивать, тот и так едва жив, видно, наметом скакал всю дорогу, чтоб весть принести вовремя.

– Иди! – махнул рукой Дмитрий и тоже бросился вон. Евдокия осталась сидеть, прижимая к себе маленького Даниила. Вот она, судьба княгини, в любую минуточку могут такую весть принести, и князь уже на коне, забыв про жену и дитя свое! Но разве у нее одной так? А те же люди, что жили в Оболенске или Можайске? Их тоже застали врасплох, может даже спящими… И так же мужья метнулись к оружию и на коней – защищать своих жен и детей от ворога.

А Дмитрий спешно рассылал по уделам гонцов, куда с грамотами, а куда и просто на словах сказать, чтоб присылали полки Москву оборонять.

Где уж успеть, коли враг на подходе! Подошли только от Коломны и Дмитрова, князь тут же присоединил их к московскому сторожевому полку, которому бы и надо загодя увидеть Ольгердову рать, но пропустил… Во главе полка ушли Дмитрий Минин и вторым воеводой Акинф Шуба. Оба воеводы опытные, взялись с места быстро. И словно искупая свою вину, полегли у речки Тростни, что из Тростненского озера вытекает, сложили свои головы и воеводы, только Москве оттого легче не стало…. Ольгерд на рысях продолжал движение, грабя и сжигая все, что попадалось по пути.

В Москве загудели колокола, но не радостные, венчальные, а тревожные набатные. Посадские стали спешно собираться и укрываться за стенами Кремля.

На улице шум и гам, все словно с ума сошли, глотки дерут, стараясь друг дружку перекричать. Женщины и дети бегут к городским воротам, тащат за собой упирающуюся скотину, волокут скарб. Мужики закрывают ворота опустевших домов, стараясь, чтобы все оставалось чинно, хотя каждый понимает, что коли встанет ворог у ворот, то и ворота ни к чему.

Кузнец Киньша остановился, с тоской посмотрел на свой широко поставленный двор с банькой, хорошей конюшней, с амбаром… и вдруг решительно взялся за длиннющую ветку. Сосед, видя, что тот явно собирается запалить двор, накинулся на него:

– Ты что?! Свой же дом-то!

– А лучше, чтоб он татям достался?! Все одно – спалят, так лучше я сам! – и принялся поджигать домовину и амбар со всех сторон.

Тут сообразил еще кто-то:

– А и впрямь, татям ведь достанется!

Нашлись сомневающиеся:

– Не татарове все же, может, не станут жечь?

Но криков, что пожгут, только сначала пограбят, было много больше. Хорошо знали русские люди, что любой нападающий посад целым не оставит. Что не пожгут, то порушат так, чтобы и исправить было нельзя. А раз такое дело – гори оно все ярким пламенем!

Посад запалился со всех сторон. К Киньше и еще двум зачинателям вдруг подбежала растрепанная женщина:

– Не палите, милые, не палите, родненькие! Свекровушка у меня там болезная лежит, не выйти ей.

Киньша метнулся в дом, куда указывала баба, один угол уже занимался пламенем, подхватил обеспамятевшую от ужаса старуху и бросился вон. Вовремя, потому что чуть погодя дом полыхал весь. Кузнец нес бабку, бросив через плечо, она наконец пришла в себя и только просила, подскакивая на каждом шаге:

– Ми…лок… по… ти… ше…

Киньша похлопал ее по костлявому заду, обнадеживая:

– Ничего, выдюжим!

Со стен с изумлением смотрели на горящий посад, воротники даже решили, что это уже литовины подожгли, бросились закрывать ворота. Едва не оставили множество людей снаружи.

А Дмитрию понравилась мысль сжечь все самим, чтобы не досталось Ольгерду не только чужого добра, но и хороших бревен для лестниц и навалов под стены. Посадские думали о скарбе, а князь о защите крепости. По его велению в посад бросилось до сотни воинов с факелами, и через некоторое время от него остались одни чернеющие головешки. Теперь Кремль заперся окончательно.

Вовремя, потому что почти сразу на берег Москвы-реки вышли первые отряды Ольгерда.

Литовскому князю очень не понравился запах гари, который они почувствовали далеко на подходе. Кто здесь мог быть? Ордынцев нет, далеко сидят, Михаил Тверской рядом с зятем, Дмитрий Нижегородский в своем Нижнем… Пожар в Москве? Этого не хватало! Но, въехав на крутой Кудринский холм, литовцы никого не увидели. Только вдоль всей реки влево и вправо, сколько хватало глаз, дымился посад! Вернее, то, что еще недавно было им.

А над черной гарью и копотью незыблемо возвышались белые стены нового Кремля! И оттуда не вырывались языки пламени или клубы черного дыма. В Москве не было пожара! Сгорел только посад!

Замерли все, в том числе и сам Ольгерд. Такого не видывал никто и никогда – сжечь собственный посад! Все, напротив, старались сохранить, сберечь, упрятать, а этот мальчишка словно показывал ему свою решимость, свою молодецкую сумасшедшую готовность зубами перегрызть горло любому врагу. Все бы ничего, пусть бы грыз, зубы обломает, не схватки боялся Ольгерд, их было в жизни бесчисленное множество, из которых сильный, хитрый, жестокий литовец неизменно выходил победителем.

Но на другом берегу несокрушимо твердо стояли мощные башни, и стены меж ними не только конницей, не всякой порокой враз возьмешь. Здесь сидеть и сидеть с осадой либо без толку бросать на крепкие стены немыслимое количество воинов. Ольгерд понял, что взять Кремль сможет, только если под стенами ляжет все его войско, образуя новый холм из погибших. Либо очень долгим измором, хотя кто знает, какие у них там ходы вырыты? Ни того, ни другого литовский князь делать не собирался.

Класть свое войско ради взятия крепости, которую еще неизвестно, возьмешь ли? Но и уходить сразу смешно. Все ждали решения своего князя. Ольгерд обернулся к Михаилу Александровичу:

– Ты про это твердил?

Тот с досадой кивнул:

– Да!

Старый литовский лис не поверил в мощь новых кремлевских стен, посчитал Михаила едва ли не трусом. Теперь вот сидел на коне и качал головой:

– Да… хорошую крепость поставил молодой московский князь Дмитрий Иванович…

Литовцы простояли перед Кремлем три дня, но не предприняли ни одной попытки штурма. Ольгерд всегда берег своих людей. И проигрывать умел. А еще хорошо знал, что вернется к этим стенам с много большим количеством людей и по-настоящему попытается взять такую новую Москву. Понял это и Михаил Александрович. Наблюдая за выражением давно окаменевшего лица зятя, он смог заметить искорку, блеснувшую в глазах. Эта искорка у Ольгерда означала, что князь принял вызов и не собирается сдаваться!

На третий день со стены закричали:

– Уходят! Уходят! Литвины уходят!

Дмитрий, услышав такую новость, не смог сдержаться, заорал, как мальчишка:

– Ага! Ольгерд нашего Кремля убоялся! Вот ему! Даже штурмовать не рискнул!

Чуть успокоившись, внушал митрополиту:

– Не зря мы столько дней на стенах мерзли, не зря силы положили! А стоял бы деревянный, как прежде, были бы ноне головешки!

Алексий смотрел на эту почти детскую радость семнадцатилетнего мальчишки, названного князем, и скупо улыбался:

– Ты, Дмитрий, погоди радоваться. Ольгерд всю округу так пограбит, что и головешки не найдешь!

Митрополит оказался прав: Ольгерд дал своим зря пришедшим под московские стены воинам волю грабить и жечь все вокруг. Русские люди долго в горестном изумлении разводили руками:

– Даже татарва так не грабила. Ордынцы, и те милосердней.

В память народную этот поход вошел как первая литовщина. Почему первая? Потому что Ольгерд не смог простить своей неудачи молодому московскому князю и через год вернулся к крепости уже с много большим войском. Но это было через год, а пока, опустошив и обезлюдив русские земли, литовский князь и его тверской родич отправились восвояси праздновать то ли победу, то ли неудачу. Про неудачу думать не хотелось, потому решили, что победу. Кремль не взяли? Велика беда, зато столько награбили и людей в полон увели, что надолго хватит.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57 
Рейтинг@Mail.ru