Виктор Муравьёв Пять грехов Злодара

Глава 3

Парк «Сокольники», осень, листья шуршат под ногами, как старые газеты. Вдалеке пара: парень лет двадцати пяти, худенький, в джинсовке, держит за руку девчонку – яркая, короткая юбка, смеётся звонко. Идут, обнявшись, как в рекламе йогурта.

Похоть аж подпрыгнула.

О-о-о, это моя стезя! Чувствую, как течёт!

Уныние, не отрывая взгляда от земли, пробубнил:

А может, и моя. Через год ей надоест, он вернётся к жене, будет ныть, что «жизнь не удалась». Всё по плану.

Злодар захохотал так, что воробьи с ближайшей клумбы взлетели стаей.

А давайте моего любимчика попросим!

Он махнул на Чревоугодие.

Тот сейчас проголодается и сожрёт её живьём. Представляете выпуск новостей: «Каннибал-извращенец: сначала съел, потом трахнул». Рейтинг зашкалит!

В этот момент из кармана Злодара раздалась восьмибитная мелодия «Танчиков».

Он хлопнул себя по груди, по бокам, обернулся к Унынию:

Это у тебя телефон звонит?

Уныние развёл руками.

У меня нет телефона. Простите, господин.

Тьфу ты, боже мой, точно!

Злодар залез во внутренний карман пиджака, вытащил кирпич «Nokia 3310», довольный, как ребёнок.

– Внематочно!

Прижал сильнее пальцем к уху.

– Ага… Да. Хорошо. Ладно. Ладно! Ну ладно же! Я же сказал ладно, блядь!

Швырнул телефон за спину – тот растворился в воздухе, не долетев до земли.

Ну всё, ребят, обломался день. У нас другая миссия. Как у Терминатора – считай impossible. Пошли отсюда. Другое ведомство забирает заказ. Амурчик, наверное, прилетит, стрелу пустит, все разрулит. Нам уже не светит.

Он засучил рукав: на правой руке пять часов показывали разное время.

– О! Точно, пора бухнуть. Пошли.

Бар «Пивной культ» у метро Комендантский проспект, пах пивом, шашлыком и старым деревом. Официантка Лена, увидев их, привычно улыбнулась:

– Здрасьте, Марон Борисыч, опять всей бригадой?

Злодар уже крутил на пальцах золотую монетку.

– Привет, красавица. Три бутылки виски и немножечко закуски. Только не перебарщивайте, мы не хотим тут алкоголь переводить.

Похоть, пока они рассаживались, тихо спросила:

– А ты думаешь, нас не накажут за то, что мы в толпе светимся?

Злодар даже не посмотрел на неё, просто щёлкнул двумя пальцами Лене:

– Лен, пепельницу не забудь.

И крикнул, не дожидаясь:

– Три «Jack Daniel’s» и тарелочку орешков, пожалуйста тоже!

Окинул взглядом своих грехов и тихо сказал:

– Склероз у ней, конечно, знатно о себе даёт…

Через пять минут на столе стояли три бутылки и одна тарелка. Через семь – тарелка была пуста. Чревоугодие виновато вытер губы рукавом.

– Простите…

Злодар разлил по стаканам, поднял свой.

– Ну, за здоровье. Сейчас ещё 11:40, а нам только в 12:10 в парке быть. Новый заказ: «Извращенец-Дрочученец». Не знаю даже, стоит ли Похоть с собой брать – она его доконает окончательно.

Он отпил, крякнул.

– Кстати, хорошая новость: у нас пополнение. Прибудет новый член команды. Выделили, представляете? На это деньги есть теперь, а пятьдесят лет назад мне ещё одного греха, так бюджета нет видите ли.

Уныние медленно крутил стакан, делая в нём воронку из виски.

– Наверно, Зависть, – сказал он мрачно. – Кого ещё.

Голоса посыпались:

– Гнев!

– Ложь!

– Алчность!

Злодар цокнул языком, щёлкнул пальцами по столу.

– Скажите, чего нет у маленьких детей?

Тишина. Все развели руками.

– Вот странные вы люди, фантазёры. Еще в 590 году святитель Григорий Великий впервые составил список. На первом месте – гордыня.

– Почему? Всё просто. У детей чего нет? Автомобиля! Якубович сам говорил: «Автомобиль!» У детей нет автомобиля, нечем гордиться. Вот у тебя, мой мальчик, есть автомобиль? Вот поэтому ты и не гордый. Вот так и живём.

Он поднял стакан, чокнулся с Чревоугодием.

– Лыкаем!

Дверь туалета скрипнула. Оттуда вышел парень – лет тридцать, худой, в чёрной футболке, с татуировкой на шее. Подошёл, кивнул.

– Привет, команда.

Все замахали кто как: Похоть кокетливо, Уныние едва заметно, Чревоугодие просто поднял огромную лапищу.

Злодар прищурился.

– Ну, будем здороваться. Как ты умеешь здороваться? Кланяться, что ли?

Он наклонился вперёд.

– Только нюансик, ты не главный. И я чую, ты очень хочешь быть главным. Скажи, сколько раз в день ты пукаешь, чтобы стать главным? Не отвечай, я знать не хочу. У нас тут Похоть – она главная по анальным делам.

Впервые за всё время Уныние ухмыльнулся – коротко, но искренне. Злодар даже замер на секунду, удивлённо поднял бровь.

– Ого. Уныние улыбнулся. Записываем дату, это историческое событие.

Они допили, вышли на улицу. Солнце уже клонилось к зениту, парк шумел листвой. По дорожке шли мамы с колясками, пенсионеры кормили голубей, где-то вдалеке играла шарманка.

Чревоугодие шёл, жевал остатки орешков из кармана.

– А почему люди всё время спешат? – спросил он. – Вечно бегут, а потом жалуются, что жизнь прошла.

– Потому что боятся остановиться и понять, что бегут в никуда, – ответил Злодар, крутя монетку. – Лучше бежать, чем смотреть в зеркало.

Похоть фыркнула:

– А я бы им всем дала. Ну остановиться. На часик. На два. На ночь…

– Ты бы им дала и инфаркт заодно, – буркнул Уныние.

Они шли по аллее, листья падали медленно, как в старом кино. Злодар вдруг остановился, посмотрел на вторые часы – те показывали 12:08.

– Ну всё, пиздец, пришли. Здрасти девочки! Вон там, за кустами, наш клиент. Готовьтесь. Сейчас будет весело.

Парк был тихим уголком в городской суете: старые дубы с пожелтевшими листьями, скамейки, усыпанные опавшей листвой, как конфетти после неудачной вечеринки. Дети носились по тропинкам – мальчишка с мячом, две девчонки в ярких курточках, хихикающие над какой-то игрой. На одной из скамеек сидел мужчина лет под пятьдесят: седой, с глубокими морщинами на лбу, как трещины в старом асфальте. В руках – газета, развернутая, как щит. Он сидел неподвижно, но, когда дети пробежали мимо, его глаза заблестели странно, рука нырнула под газету, и началось тихое, ритмичное движение. Прикрывался он умело, но для тех, кто знал, куда смотреть, всё было ясно.

Злодар замер на тропинке, прищурился.

– Ого, вот он, наш Извращенец-Дрочученец. Классика жанра. Сидит, газеткой машет, как флагом капитуляции. Эй, ребят, смотрите, он думает, что никто не видит. А если дети подойдут ближе? «Дядя, а что у вас там под газетой? О, конфетка? Нет, это мой волшебный червячок!» Ха-ха, представляете?

Похоть шагнула было вперёд, но Злодар выставил руку.

– Стой, извращенка. Тебе здесь не место. Только всё испортишь – начнёшь ему подмигивать, а он решит, что это приглашение на оргию. Иди, посиди в кустах, пособирай листики.

Чревоугодие почесал брюхо.

– А я? Может, я помогу? Он же… ну, голодный какой-то.

Злодар расхохотался, хлопнул его по плечу.

– Ты? Он дрочит, а не сперма глотатель с отклонениями. Хотя… представь: ты подходишь, садишься рядом, и бац – сожрал его целиком. «Новости: каннибал в парке слопал извращенца. Оставил только газету с заголовком 'Конец света'». Нет, дружок, сиди тихо.

Уныние вздохнул, уставившись на мужчину.

– Может, я? Повлияю, и ему станет скучно. Неинтересно. Захочет домой, к телевизору.

Злодар покачал головой, серьёзнея.

– Не-а. Это не работает так. Это в башке проблема, понимаешь? Когда в голове пиздец, ногам покоя нет, а здесь – члену покоя нет от этой больной башки. Надо копать глубже. Не зря нам Гордыню прислали.

Гордыня – тот самый новичок из бара – выпрямился, поправил воротник.

– Чем тут гордиться? Старик дрочит на детей. Стыд один.

– Вот именно, – кивнул Злодар. – Ну-ка, Страх, давай в обиход. Пошли ему видение: ветер дует, газетку срывает, и писюн его маленький торчит на всеобщее обозрение. Петушок крошечный, гордиться нечем. Может, опомнится.

Страх кивнул – тень его ожила, потянулась к мужчине. Видение нахлынула: ветер в парке завыл, газета улетела, как осенний лист, и вот он сидит с оголённым достоинством, размером с мизинец. Дети смотрят, смеются, прохожие тычут пальцами.

Но мужчина на скамейке только вздрогнул, дыхание участилось, рука под газетой задвигалась быстрее. Возбудился от одной мысли о позоре.

– Не сработало, – пробормотал Страх. – Только хуже.

Чревоугодие, к удивлению, всех, вдруг заговорил – басовито, но задумчиво:

– Вы знаете… многие такие желания от того, что хочется насытиться. Чем-то заполнить пустоту. Я чувствую, он загодя чем-то насытиться хочет. Как будто с ним что-то случилось в прошлом.

Злодар щёлкнул пальцами, указал на Гордыню.

– Точно! Ну-ка, посмотри, чем он гордится. Или, напротив, стыдится.

Мир закружился, парк растаял. Они оказались в воспоминании: школьный актовый зал, 70-е годы, пионерские галстуки, красные флаги. На сцене – хор мальчишек, поют про Ленина и комсомол. А он – подросток, худой, с веснушками – стоит в первом ряду. И вдруг возбуждение накатило, штаны оттопырились. Дети вокруг заметили, начали хихикать, тыкать пальцами: «Смотрите, у него встал!» Смех эхом по залу, учительница покраснела, он слетел со сцены в слезах.

Похоть хихикнула, прикусила губу.

– О, господи! Я даже сама возбудилась! Держите меня, семеро, в разных позах!

Злодар цыкнул, как на кошку.

– Не мешай! Ты сильно мешаешь! Хватит! Какие шутки? Серьёзней товарищи!

Он шагнул вперёд в воспоминании, наклонился к уху подростка – невидимый, как призрак, – и шепнул, меняя ткань памяти. События переписались: в кармане штанов – электронная игра «Волк ловит яйца», жужжит, вибрирует. Подросток засмеялся сам, полез в карман, поправил член незаметно, вытащил игру: «Смотрите, ребята, это волк яйца ловит! Ха-ха, вибрирует в кармане!» Все засмеялись вместе, тычки пальцами превратились в дружеские хлопки по плечу. Смех стал общим, не издевательским.

Видение рухнуло, как карточный домик. Они вернулись в парк. Мужчина на скамейке замер, рука остановилась. Лицо его покраснело – не от возбуждения, а от стыда, настоящего, жгучего. Он застегнул ширинку торопливо, скомкал газету, швырнул в урну. Встал, прикрыл лицо рукой, пошёл прочь. Остановился, вернулся за забытым портфелем у скамейки, схватил его и быстро удалился по тропинке, не оглядываясь. Парк снова стал тихим, дети продолжали играть, ничего не заметив.

Гордыня отряхнул несуществующую пыль с рукава, выпрямился и начал, будто на трибуне:

– Если бы не я, вы бы до сих пор ковырялись в его голове, как слепые котята в сметане. Я нашёл точку стыда, я переписал воспоминание, я…

Злодар поднял ладонь, остановил его, как светофор.

– Стопэ, стопэ, стопэ. Ты слишком в свою сторону смотришь, братишка. Так всю команду можно испоганить. Я думал, ты балагур, а ты какой-то душнила.

Гордыня надулся, как индюк.

– Я просто констатирую факт…

Злодар подошёл ближе, медленно, с улыбкой, от которой у Гордыни сразу скулы свело.

– Я просто констатирую факт… Ой, у меня, конечно, не такой большой петушок, как у этого на лавочке, но тебе, знаешь…

Он провёл пальцем по воздуху прямо перед губами Гордыни.

– …сейчас по губам проведу, будешь дерзить.

Гордыня попятился, побледнел.

– Я… это…

Злодар наклонился к самому уху, тихо, почти ласково:

– Называй меня господин. Все – «хозяин», а ты – «господин». Потому что нехуй, блять.

В этот момент Похоть, стоявшая чуть поодаль, заулыбалась так широко, что глаза превратились в две блестящие щёлочки. Она начала напевать, покачивая бёдрами, со своими словами:

– Эхей! Красавицу, метиску.

– Мы выебли в углу…

– Пока-пока, покачивая членами уныло,

– Шагаем к венерологу с утра!

Толкнула Уныние локтем в бок:

– Давай подпевай, грустный, не порти общую картинку!

Уныние неожиданно выдал тоненьким голосом:

– …прямо вот с утра-а-а…

И тут же снова опустил голову, будто сам удивился, что спел.

Злодар расхохотался, хлопнул Гордыню по плечу так, что тот чуть не сел на листья.

– Вот видишь, даже Уныние сегодня поёт. А ты я да я. Ладно, господин я твой простил.

– Пошли дальше, команда.

Где-то там ещё один клиент ждёт, а у нас виски в крови ещё не выветрился.

Двигайтесь, грехи мои смертные и бессмертные, двигайтесь.

Глава 4

Листья в парке уже почти кончились, остались только самые упрямые, цепляющиеся за ветки, как последние зубы во рту старика. Злодар остановился посреди аллеи, поднял правую руку. На запястье – пять часов. Одни из них подрагивали, будто не могли зацепиться за ход. Злодар постучал по стеклу ногтем. Стрелки дёрнулись, перескочили – и пошли ровно.

Он слюнявил указательный палец, вытянул его вверх, прислушался к ветру, кивнул сам себе.

– Ага! Понял.

Тут же на поясе запищало. Он отстегнул старый чёрный пейджер «Motorola», тот самый, что в девяностых стоил как ползарплаты. На сером экранчике высветилось:

342.14.0.11.A.8.

Злодар повернулся к остальным, улыбка до ушей.

– Товарищи учёные, доценты с кандидатами!

– Мы все в глубокой заднице. Окончен семинар.

– Новое задание, мать его.

– Чё вылупились, как рэпер на микрофон в стразах?

Страх, который всё время держался сзади, тихо кашлянул и шагнул вперёд.

– Извините… господин.

Злодар подпрыгнул, будто ему в жопу шилом ткнули, схватился за сердце.

– Ёбаный насрал!

– Как же ты меня сейчас напугал, сука!

– Ох ты, дружище!

– Я б тебе сейчас ладошкой по башке медленно провёл, чтоб погладить, блять!

– Фух… Чё хотел, маленький мой засранец?

Страх, не моргнув глазом, показал на пейджер.

– Я искренне не понимаю, как вы читаете этот код.

Злодар расплылся в улыбке, будто объясняет пятилетке, почему небо синее.

– Бежит, а не человек.

– Плывёт, а не рыба.

– Понял, что это?

Страх кивнул медленно.

– Корабль.

Злодар радостно хлопнул в ладоши, звук получился как выстрел.

– Во!

Теперь и ты знаешь, куда идти, а говорил не понимаю.

– Порт ждёт, ребятки. Шевелите копытами! Якорь мне в бухту!

Они дошли до старого фонтана у выхода из парка: чаша с облупившейся бирюзовой краской, в центре потрёпанный Нептун с отбитым трезубцем. Вода текла тоненькой струйкой, пахло хлоркой и мокрыми монетками.

Злодар зажал нос двумя пальцами, подмигнул всей компании и прыгнул в фонтан вниз головой. Вода сомкнулась над ним без единого всплеска, будто он растворился.

Один за другим прыгнули остальные.

Чревоугодие плюхнулся, как мешок с картошкой, поднял тучу брызг.

Похоть – грациозно, будто в бассейн пятизвёздочного отеля.

Уныние – с тяжёлым вздохом, как в могилу.

Страх – без звука, будто его и не было.

Гордыня остался последним.

Он долго смотрел на мутную воду, потом брезгливо потрогал её носком ботинка, скривился, оглянулся: никого из людей вокруг не обращал внимания, как всегда.

Пожал плечами и всё-таки шагнул.

Вода сомкнулась.

Фонтан остался спокойно журчать, будто ничего и не было.

Только на дне, среди ржавых копеек, на миг вспыхнула золотая монетка и погасла.

Крейсер «Адмирал Нахимов» шёл в Балтийском море, но не в том, которое помнят люди. Здесь вода была цвета расплавленной стали, небо висело низко, как свинцовая крышка, а горизонт дрожал, будто кто-то дёргал за край мира. Палуба пахла мазутом, ржавчиной и чем-то сладковато-мертвенным. Внизу, в трюмах, глухо стонали машины, будто корабль был живым и умирал одновременно.

Они шли по узкому коридору рубки, не касаясь ногами стального пола: сквозь переборки, сквозь людей, сквозь саму реальность. Матросы в бушлатах проходили сквозь них, не чувствуя. Где-то играло радио: «…и пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…» – и голос звучал, как будто из-под воды.

Грехи дошли до центрального поста. Дверь с надписью «Капитанская рубка» была приоткрыта. За столом сидел капитан – лет шестидесяти, седой, с лицом, будто вырезанным из старого дерева. Перед ним лежал лист бумаги, ручка в руке дрожала. Он писал медленно, будто каждое слово весило тонну.

Гордыня шагнул вперёд, оглядел капитана, как эксперт антиквариат.

– Да, всё вижу. Чисто моя работа. Он себя недооценивает. Я сейчас вдохну в него гордость за службу, за корабль, за жизнь, и всё, отбой тревоги.

Злодар медленно повернулся к нему, ухмылка кривая.

– Чем громче кричишь я всё понял, тем интереснее жизнь потом покажет, кто тут папа.

Чревоугодие почесал затылок.

– Смешно… будто сама жизнь ждёт, когда ты скажешь «разобрался», чтобы дать тебе по башке новым уроком.

Похоть фыркнула, толкнула его локтем.

– Он не про капитана, толстый. Он про Гордыню.

Злодар обвёл взглядом рубку: старые приборы, мигающие лампочки, курс на автопилоте – прямо на рифы Бедыга, скалы-убийцы, о которых ходят легенды. На столе – начатая записка:

«Я больше не могу. Всё, что я делал, было ошибкой. Прощайте».

Злодар тихо выдохнул.

– Вы видите?

Никто не кивнул. Все знали: когда Злодар становится вот таким – тихим, без шуток, – лучше молчать. Похоть вспомнила, как однажды пошутила на задании: он на двадцать лет заточил её в монастырь староверов, где даже стены были мужененавистницами. Она до сих пор вздрагивала, вспоминая тишину тех келий.

Страх стоял в углу, дрожал мелко, но молчал. Он чувствовал: здесь что-то не так, но не мог объяснить. Просто кожей.

Злодар подошёл к капитану вплотную, обнял Похоть за талию, притянул к себе так, что она ойкнула. Глянул ей в глаза.

– Скажи, красавица, что ты знаешь о душе?

Похоть открыла рот, уже готовая выдать что-то пошловатое, но он мягко вставил ей в рот большой палец, улыбнулся почти нежно.

– Тс-с-с. Тише. Я сам расскажу.

Убрал палец. Похоть невольно рассмеялась – нервно, но искренне.

Он повернулся к остальным, голос стал низким, настойчивым, будто он не шутил, а вколачивал гвозди.

– Есть Ба – душа живая, что рождается с человеком и умирает с ним.

– Есть Ка – вечная искра, которую Вселенная даёт на время.

– А если тело – Ла, храм…

Он круговым движением руки показал на капитана.

– …то вот эта наша Кабала не имеет Ка.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь.

Уныние шагнул вперёд, коснулся плеча капитана – рука прошла насквозь. Отступил, тихо, почти шёпотом:

– Не верю… но как?

Злодар посмотрел на записку, на курс корабля, на дрожащую ручку в руке капитана.

– А вот так.

– Он никогда не верил, что в нём есть что-то вечное.

– Считал себя пустым местом.

– И теперь хочет доказать это всему миру, утопив и себя, и три сотни человек вместе с собой.

– Без Ка человек – просто оболочка.

– А оболочка без искры идёт ко дну.

– И тянет всех за собой.

Он вздохнул, впервые за день без улыбки.

– Вот и приехали, ребятки.

– Спасти надо не его.

– Спасти надо. Ка, которое он потерял.

Капитан сидел неподвижно, ручка замерла над бумагой. Записка была почти готова: «Мои ошибки слишком велики. Я не достоин командовать. Пусть море заберёт нас всех». Корабль нёсся вперёд, нос разрезал воду, как нож – масло, но впереди, за туманной завесой, ждали рифы Бедыга: зубастые скалы, что разрывали корпуса, как картон. Три сотни душ на борту – матросы, офицеры, техники – спали, ели, работали, не зная, что капитан уже решил за них.

Злодар стоял в рубке, скрестив руки, и смотрел на него, как на старую головоломку, которую вот-вот расколешь. Команда грехов замерла вокруг: Гордыня – с гордо поднятой головой, Похоть – нервно облизывая губы, Чревоугодие – переминаясь с ноги на ногу, Уныние – в тени, Страх – дрожа мелко, как осиновый лист.

– Ладно, – сказал Злодар тихо. – Попробуем по-вашему. Гордыня, ты первый. Вдохни в него уверенность. Пусть поймёт, что он – король морей, адмирал, герой. Без недооценки.

Гордыня кивнул, шагнул вперёд. Его фигура засветилась мягким золотым сиянием – он наклонился к капитану, шепнул что-то неслышное, и воздух вокруг капитана задрожал. Мужчина на миг поднял голову, глаза заблестели. Он схватил ручку, зачеркнул последнюю строку записки, написал: «Я – капитан. Я справлюсь». Но потом моргнул, покачал головой, и рука снова потянулась к бумаге. Сияние угасло. Гордыня отступил, краснея.

– Не сработало. Он слишком сломлен. Моя гордость отскакивает от него, как горох от стены.

Злодар хмыкнул, но без обычного смеха.

– Похоть, твоя очередь. Разожги в нём желание жить. Пусть подумает о бабах на берегу, о тёплой постели, о том, что ждёт после рейса.

Похоть улыбнулась хищно, подошла ближе, её формы стали ярче, воздух наполнился лёгким ароматом мускуса и жасмина. Она коснулась капитана – невидимая, но её энергия проникла: воспоминания о молодых любовницах в портовых тавернах, о страстных ночах под звёздами. Капитан вздрогнул, щёки порозовели, он отложил ручку, встал, подошёл к иллюминатору. «Зачем кончать так рано? Ещё столько впереди…» – пробормотал он вместе со словами Похоти. Но потом вздохнул, вернулся к столу, дописал: «Никто не ждёт. Всё пусто». Похоть отступила, фыркнула.

– Он даже не возбудился. Как будто внутри мёртвый.

Страх попробовал следующим: наслал видения ужаса – рифы, крики тонущих, вода, заливающая рубку. Капитан должен был испугаться смерти, схватиться за штурвал, изменить курс. Но мужчина только усмехнулся горько: «Да, именно этого и заслуживаю». Видения рассеялись, как дым.

Уныние предложил свою унылость: «Пусть почувствует, что жизнь – сплошная скука, но смерть – ещё хуже. Заставлю его тосковать по рутине». Он приблизился, и капитан на миг зевнул, потёр глаза. «Может, передумать…» Но нет – рука снова потянулась к записке.

Чревоугодие просто стоял, жуя невидимый кусок, и молчал. Злодар обвёл их взглядом – усталым, но решительным.

– Всё, ребятки. Хватит экспериментов. У нас только один вариант. Я займу место Ка. Стану его душой. Остановлю гибель сотен людей.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь на цепи. Никто не спорил – все знали, что это значит. Чревоугодие шагнул вперёд первым, обнял Злодара огромными лапами, прижал к себе, как ребёнка.

– Я понимаю, хозяин. Но не надо. Пожалуйста.

Злодар похлопал его по спине, отстранился мягко.

– Надо, мой мальчик. Надо.

Уныние вышел из тени, голос его был ровным, но в глазах мелькнуло что-то новое – решимость.