- Рейтинг Литрес:1
Полная версия:
Вигго Кассрок Морак
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Все остальное сделано по инструкции, на автомате.
Фильмы про серийников, документалки, криминальные сводки — все, что только можно нарыть, изучено мной вдоль и поперек. Сначала для того, чтобы понять, кто я. В итоге — чтобы знать, как надо и как не надо заметать следы. Уяснил главное: попадаются только идиоты. А я точно не идиот. Псих — да, но не идиот.
Подъезжаю к своему лесному логову. Дом на отшибе, оформленный на подставное лицо. Идею с покупкой тоже навеяли книжки, хотя со временем, скорее всего, и сам бы додумался.
Прохожу в подсобку. Самопальная мощная газовая печь. Громкий щелчок выключателя, еще раз — гул вспыхнувших струй пропана, режущий скрип дверцы. Швыряю в огонь окровавленную одежду, обувь, перчатки и мелкие улики. Пламя жадно поглощает мои грехи. Надеваю приготовленную заранее чистую одежду и новые берцы. Машину парня я утопил в грязном лесном озере, на дне которого уже покоятся пять автомобилей. Пора искать другое место. Хотя, возможно, оно мне больше не понадобится.
Сюда же, в подвал, я когда-то привозил пленниц, растягивая их мучения на недели. Но теперь это стало слишком хлопотно. Суррогаты того не стоят, да и свободного времени в обрез. Этот дом ждет Риду. Только ее. На нее время обязательно найдется.
Спускаюсь еще ниже, в потайную комнату. Здесь стоят оргтехника и телевизор, хранятся трофеи и фотографии. Стены украшены снимками жертв в хронологической последовательности: от первой отметки до посмертной агонии.
Смотрю на фото суррогата номер четыре. На этих кадрах она еще жива. Ночные снимки появятся позже. Сейчас меня физически воротит от одной мысли о них.
Отходняк душит. Бес насытился и брезгливо спит, оставив меня один на один с этими картинками в голове.
Но на этой стене нет снимков главной цели. Нет Риды. Ее образ живет только в моей памяти.
Дрожь постепенно отпускает, уступая место ледяному контролю. Пора возвращаться в город. Пересаживаюсь в свой охотничий внедорожник и беру курс на дом. Седан оставляю тут, его тоже пора сливать: в прошлую серию тоже на нем ездил. Жалко, воняет, но отличная маскировка. Надо искать новый водоем — съездить на места, которые я присмотрел по батиметрической карте.
Бесшумно толкаю входную дверь. В квартире тихо. На диване в гостиной, укутавшись в серый плед, спит Алина.
Она зашевелилась, приоткрыла глаза, зажмурилась от резкого света, хлынувшего из коридора.
— Леш?.. — хриплый со сна голос. — Ты вернулся? Ну как охота? Взял кого-нибудь?
Внутри скручивает от воспоминаний об окровавленном диване.
— Нет. След потерял.
— Жаль. Ты бледный, совсем не спал. Иди в душ, смывай свою грязь, охотник. Я пока кофе сварю. Тебе сегодня ко скольки?
— К девяти, — отвечаю, отступая в коридор.
Запираюсь в ванной, включаю горячую воду. Опираюсь о раковину, всматриваясь в отражение. Чернеющее жесткой щетиной лицо. Впалые, воспаленные глаза. Обожженный кислотой и желчью рот. Через два часа я буду сидеть в чистом кожаном кресле, руководить людьми и смотреть на экраны мониторов. А полиция начнет расследовать дело, которое я срежиссировал.
Тугие, обжигающие струи сплошным потоком бьют по телу, но они не в силах смыть грязь, въевшуюся под саму кожу. Стою, уперевшись лбом в кафельную плитку, и прислушиваюсь к мыслям о самоубийстве, обретшим сейчас детальную четкость.
Как же давно я мечтаю сдохнуть… Но сейчас я жажду еще и физического искупления. Страдать так же сильно, как те, кого я ломал в темноте. Или в сто раз сильнее.
Закрываю глаза, представляя, как обливаюсь бензином, захожу внутрь своего лесного логова, запираю дверь изнутри и чиркаю спичкой, полыхая вместе со своими грехами и фотоснимками. Или еду в глухую чащу, привязываю себя к дереву и покорно жду, пока голодные псы не начнут рвать меня на куски, глядя мне прямо в глаза.
Очищение через абсолютную боль. Только так можно заглушить это.
Но я слишком труслив, чтобы осуществить это. Я способен лишь инфантильно мечтать.
Вместо этого я продолжаю пресмыкаться перед голодом этой твари. Ночная смерть суррогата и ее парня — это лишь начало новой, вынужденной охоты. За две абсолютно невинные жизни я должен забрать четыре грязные. Чтобы восстановить это безумное, призрачное равновесие. Чтобы откупиться. Перед кем — я понятия не имею. Бог или совесть вряд ли принимают участие в этой кровавой распродаже.
Проблема в том, что по-настоящему заслуживающих казни почти нет. Моя извращенная справедливость требует чудовищ. О, если бы отыскать кого-то вроде меня… Но в руки идут лишь мелкие говнюки: жулики, домашние тираны да педофилы-неудачники.
Регулярный мониторинг криминальных сводок, ведение строгого учета и пополнение черного списка чаще всего выводят на наркодилеров. Но и здесь сплошное разочарование — в основном попадаются тупые малолетки, балбесы-закладчики, пытающиеся заработать на новые гаджеты. Убивать этих придурков я не собираюсь. В их смертях нет искупления.
Приходится зарываться глубже. Выслеживать шишек покрупнее — тех, кто организует лаборатории и ломает чужие судьбы миллионными оборотами. И вот это расследование, эта охота на жирную дичь действительно опасна. Она ставит под удар все: мой бизнес, социальный фасад, саму жизнь. Но выбора нет. Либо это, либо… петля, костер или псы.
Закрываю воду, накидываю полотенце. Дроп медленно разжимает хватку, уступая место рабочему контролю. Эта серия только началась.
Я знаю, кто будет следующим.
Кандидат номер один из четырех уже давно висит в моем цифровом реестре. Глеб Разин. Успешный ресторатор, владелец модных клубов, которые, по иронии судьбы, охраняет моя же фирма. Но я знаю правду: именно через его заведения в город идет основной поток чистейшей синтетики. Разин — не сопляк-закладчик. Он — та самая крупная, жирная шишка. Тварь, чья жизнь весит достаточно, чтобы начать искупление за эту ночь.
Вновь всматриваюсь в зеркало. Бледность уходит. Под глазами все еще залегли серые тени, но взгляд проясняется. Маска нормальности возвращается. Бриться не буду, времени нет.
Из кухни расползается горьковатый аромат свежесваренного кофе. Алина стоит у плиты в длинной домашней майке. Оборачивается с улыбкой:
— С легким паром.
Ее голос звучит томно, в такт утренней тишине. Натягиваю привычную улыбку, подхожу вплотную. Обнимаю, поглаживая ее бедра, сжимая ягодицу. Тело ломит от усталости, голова свинцовая.
Алина вжимается в меня всем телом:
— Я соскучилась.
Тянет за край полотенца, сбрасывая его на пол. Касается голой кожи. Организм реагирует мгновенно — наперекор всякой логике. Сознание отделяется. Это не я всю ночь занимался извращенным сексом. Это был бес. И он все еще держит меня в своих тисках.
Резко притягиваю Алину к себе, впиваюсь в ее рот, грубо проталкивая язык внутрь. Разворачиваю спиной, одним движением срываю майку. Она восторженно вскрикивает. Для нее это лишь привычная игра в подчинение. Перехватываю ее запястья, фиксируя в замок за спиной, и мощным толчком вхожу.
Шумно, рвано выдыхает, подаваясь навстречу. Для нее это удовольствие, для меня — балансирование над бездной.
Толчок. Вскрик.
Кофейные чашки со звоном ударяются друг о друга. Заставляю себя контролировать каждый сантиметр своего тела.
Толчок. Короткий стон.
Кофе темной лужей разливается по мраморной поверхности.
Удержаться. Не перешагнуть грань дозволенной «домашней» грубости.
Толчок. Еще толчок.
Горячая жидкость обтекает тонкие пальцы, но она не обращает внимания. Бес внутри рычит, требуя сорваться на настоящую, калечащую ярость.
Толчок. Рваный, хриплый вдох.
Держу его за глотку, продолжая наращивать бешеный, поршневой ритм. Ее тело наконец сводит финальный, судорожный спазм, бессильно утыкаюсь лбом во влажную спину. Настоящей разрядки не происходит — кончать мне попросту нечем.
Алина тяжело, удовлетворенно дышит под моими руками.
Коротко целую в плечо и отстраняюсь. Быстро натягиваю одежду, сгребаю со стола ключи и ухожу, оставляя за собой тяжелое молчание.
Двигатель рабочего «Туарега» послушно урчит в утренней тишине.
Вместо привычной дороги в офис рука крутанула руль, уводя машину в противоположную сторону. Меня ведет по маршруту, который я знаю до каждого ухаба на асфальте. Туда. К ней.
Паркуюсь метрах в пятидесяти от остановки, в тени раскидистого старого тополя. Глаза мгновенно выхватывают ее силуэт из редкой утренней толпы. Окутанный весенней прохладой, чистый призрак. Что, если ее вообще не существует, и мой воспаленный мозг просто генерирует этот образ? Изнутри пробирает мучительное желание рвануть дверь, выйти наружу, подойти вплотную. Вдохнуть ее запах — не тот удушливый, химический, из квартиры суррогата, а ее собственный.
Время привычно замирает. Смотрю на нее, облокотившись на водительскую дверь. Растерянность давит: я понятия не имею, что мне с ней делать. На поверхности лежит самое простое и логичное — убить. Прокручиваю эту фантазию во всех анатомических красках и подробностях, но не делаю этого. Оправдываюсь тем, что не смогу без нее дышать. Но ведь ее и так нет в моей жизни. Есть лишь этот кусок асфальта. Какой же я больной ублюдок.
Я не навожу справки, не вскрываю базы данных, не пробиваю адреса и номера телефонов. Я даже не знаю, как ее зовут. Почему? Да потому что я чертов псих. Вот почему.
Вдруг у обочины притирается темная иномарка. Стекло плавно опускается, сидящий за рулем холеный мужик что-то говорит ей, активно жестикулируя.
— А ты еще что за хер? — бросаю в пустоту салона.
Отсюда не слышно, но и так ясно: он зовет ее сесть в машину. Бес под кожей мгновенно взвивается на дыбы, обнажая клыки.
— Пошел на хуй, — цежу сквозь зубы.
Ее лицо озаряется улыбкой. Она что-то отвечает и — господи, нет — дружески, как-то слишком по-свойски хлопает по плечу.
— Какого хуя?! — наваливаюсь на руль. — Зачем ты трогаешь его?..
Она отрицательно качает головой. Отказывается.
— Умничка моя, — выдыхаю с облегчением.
Катафалк плавно трогается с места. Меня затапливает дикая, животная ревность, какую я не испытывал никогда в жизни. Крышу несет. Пульс грохочет со звуком товарного поезда.
Дрожащими руками ловлю зумом удаляющийся бампер. Профессиональный навык срабатывает на автомате, удерживая фокус на движущейся цели.
— Кто ты такой?..
Щелчок. Номер машины четко зафиксирован.
Опускаю мобильник на пассажирское сиденье. Тяга к самоубийству исчезает, уступая место ледяной, ядовитой цели. Весы внутри снова качнулись. Глеб Разин подождет. Мой черный список только что возглавил этот мудила.
Глава 3. Кукловод
Максим Ушаков
Дзззз... дззз... дззззз...
— Мм… да, — хриплю в трубку, не открывая глаз.
— Проснись и пой, красавица. Ты какого хера спишь еще, я не понял? — бодрый, как мартовский кот, голос Пал Иваныча бьет по ушам сильнее любого будильника.
— Так выходной же у меня… — с трудом разлепив веки, смотрю на часы. Восемь пятнадцать утра. — Пал Иваныч, я в отпуске со вчерашнего дня.
— Не ебет. Мокруха у нас, все как ты любишь. Выезжай на Солнечную, двести пять. Тебе повезло, Ушаков, свежачок еще. И булками шевели давай, пока эксперты там все не затоптали.
Телефон вздрогнул, сигнализируя об отбое. Ненавижу утренние звонки. Особенно те, что прилетают в день законного отпуска. Отдохнул, мля.
Через сорок минут моя старая, потрепанная «королла» тормозит у типовой двухэтажки на Солнечной. Двор залит серым, промозглым светом, на лобовое стекло лениво накрапывает мелкий дождь. Атмосфера — хоть вешайся. Возле подъезда, зябко кутаясь в форменные куртки, курят двое наших.
Захожу в подъезд, быстро поднимаюсь по пролету, на котором толпятся сотрудники и зеваки. У входа в квартиру натягиваю синие бахилы и латексные перчатки. Раз уж Пал Иваныч пообещал «свежачок», маску проигнорирую — в ней очки потеют.
Переступаю порог квартиры, морщась от бьющего в нос густого, химического запаха цветочного освежителя, безуспешно и как-то жалко пытающегося перебить тяжелый, сладковатый, ни с чем не сравнимый аромат свежей крови. Запах настоящей бойни.
— Здорово, Макс. Ты ж в отпуске вроде? — участковый Саня, бледный и сонный, поднимает голову от своего планшета.
— Ничего не говори, Сань, — отвечаю, продолжая кривиться от цветочно-кровяного коктейля в воздухе. — Что тут у нас?
— Да не то чтобы классическая, но бытовуха, короче, — протягивает мне планшет с первыми записями. Поднимаю ладони вверх, демонстрируя перчатки, показывая, что не могу взять его в руки. Кивает и просто разворачивает его ко мне. — Сожитель вернулся ночью пьяным, приревновал, устроил резню. Соседи снизу слышали какую-то возню, крики и глухие удары примерно между двумя и тремя ночи. Думали, погудят и успокоятся, как обычно. В общем, разное говорят. Шума особо не было.
Охватываю глазами первые строчки рапорта.
— Почерк у тебя, Сань, как курица лапой. Рассказывай.
— Жертва — Надежда Величко, двадцать три года. Студентка медицинского института, подрабатывала там же на кафедре. Отличница, активистка, тихая вроде. Сожитель — Новиков Кирилл, двадцать шесть лет, водитель скорой помощи, по выходным подрабатывал таксистом на своей машине. На белой «Мазде», госномер Е451ВК. После бойни скрылся. Видеорегистратор его нашли на парковке у дома — выкинул в кусты. Мобильник отключен. Данные по биллингу ждем, но, скорее всего, трубу выбросил. Девчонку он знатно порезал, Макс, просто ужас… Живого места нет. «Перехват» по городу уже объявили.
— Кто обнаружил труп?
— Мать девочки, она же хозяйка квартиры. Ее на скорой увезли, с сердцем плохо стало. Опросить не смогли.
Молча вздыхаю, делаю шаг вглубь комнаты. Смотрю на картину преступления, ощущая сильнейший удар дежавю. Я уже видел это. Дважды. В первый раз — пять лет назад.
Замираю в полнейшем ступоре, не веря собственным глазам. Я ведь знал, я знал, он не остановится. Но к такому все равно невозможно подготовиться. Внутри шевелится трусливая, жалкая надежда: может, просто кажется? Может, это все-таки обычная бытовуха?
Собираю волю в кулак и медленно, на ватных ногах подхожу к дивану.
— Не может быть… — шепчу себе под нос, чувствуя, как холодеют пальцы. — Не может быть.
Девушка лежит на диване, залитом кровью. Абсолютно обнаженная, с широко открытыми глазами и застывшим взглядом. Гематомы на лице вспухшие, сине-багровые. Это значит, между побоями и самой смертью прошло некоторое время.
Аккуратно, с замиранием сердца, поворачиваю ее голову набок. Да, это он, Кукловод. Чуть ниже мочки уха виднеется крошечная, едва заметная точка от укола с характерным гематомным ободком. Выпрямляюсь, чтобы перевести дыхание. Хорошо, что Пал Иваныч — такой беспощадный говнюк и отозвал меня из отпуска. По телу идет липкая дрожь от мысли, что я мог пропустить это убийство. Вдох, выдох.
— Бытовуха, значит? Ну-ну. — бубню себе под нос и снова наклоняюсь.
Раны на теле — множественные поверхностные порезы. Следов связывания на запястьях нет.
Самообладание возвращается.
Судмедэксперты стоят чуть в стороне, переминаясь с ноги на ногу, ожидая меня. Спрашиваю, не поворачиваясь, осматривая голову жертвы на предмет других травм:
— Предполагаемая причина смерти?
— Сложно пока сказать, — отозвался старший эксперт. — Может, удушил. Резаные раны поверхностные, не смертельные на первый взгляд. Кровопотеря большая, но не летальная.
Наклоняюсь еще ближе, двумя пальцами оттягиваю нижнее, затем верхнее веко, осматривая белки глаз на предмет точечных кровоизлияний от удушья — петехий. Есть, и немало. Скорее всего, действительно задушил. Все как по инструкции.
— Изнасилована?
— Наверняка, — отвечает эксперт, делая пометку в журнале. — Но точнее отчет по вскрытию расскажет. Биоматериал мы сняли. При вскрытии еще снимут.
— Я не вижу следов борьбы, — говорю, рассматривая пальцы жертвы. Короткие, аккуратные, чистые ногти, под которыми на первый взгляд никаких признаков чужой кожи или крови.
— А их и нет. Ну, или почистили, — отвечает эксперт.
— Ага. Руки помыл, а все остальное отмывать не стал, — вставляет второй, криво усмехаясь.
Бросаю на него брезгливый взгляд. Профдеформация коллег меня давно бесит. Тут лежит мертвая юная женщина в первую очередь, а они зубы скалят. Но молчу. Тот, кто ее убил, определенно не был дебилом. Бытовуха, значит? Ну-ну.
Прохожу дальше по комнате, осматриваясь, пока второй эксперт продолжает говорить.
— Одежду уже сфотографировали и упаковали, извини, Макс, не знали, кто приедет из вас. Думали Топтыгин, он обычно не против. Одежда срезана с тела, три предмета.
— То есть Топтыгин вам позволяет протокол нарушать? — спрашиваю, продолжая осматривать комнату.
— Да нет, не позволяет, просто доверяет.
— Ну а я Зырянов, недоверчивый. Доставай под опись и ставь отметку о нарушении протокола. Саня, фиксируй. — Саня делает шаг ближе, эксперт с сопением начинает распаковывать маркированные пакеты, доставая вещи.
Первый — голубые трикотажные шорты, второй — белые трусы, третий — белая майка. Раскладывает вещи, сверяясь с фото на фотоаппарате в руках другого эксперта.
— Все готово, Макс, — слышу, уставившись в окно. Возвращаюсь к дивану. Осматриваю одежду. Каждую вещь срезали с тела, ровные срезы, не ножницы, очень острым ножом.
— Что по ножам в доме? — спрашиваю, не поворачиваясь.
— Да обычные, кухонные. Средней заточки. Приготовили все, и ножницы тоже. Все оформляем.
— Хорошо, — отвечаю, заканчивая с одеждой. Ни следов крови, ни других пятен, ни следов борьбы. — Оформляйте одежду. — Бытовуха, значит, ну-ну.
— Прохожу к деревянному стулу в углу, опускаюсь на корточки. Осматриваю. На ножках и спинке свежие вмятины на лаке. Дерево сжали чем-то очень плотным и гладким — наверняка пластиковыми хомутами-стяжками. Но на самой жертве следов от них нет. Зачем тогда стул? Догадка, что Кирилла уже не найдут живым, мелькнула в голове, но я и сам себе не доверяю, тут же отгоняю ее.
— Со стула мазки брали? — спрашиваю.
— Нет еще.
— Возьмите.
— Ладно.
— А лучше вообще оформите стул как улику.
— Ладно, — с раздраженным вздохом соглашается эксперт.
Наклоняюсь к самому полу, принюхиваюсь. От ковролина идет отчетливый, резкий запах мочи. Через латекс перчаток сложно почувствовать влагу на ворсе, но принюхиваться особо и не требуется — в нос бьет знатно. Кто-то сидел на этом стуле и обмочился.
— Ковер забрать на экспертизу. Сань, скажи парням, пусть вырежут кусок два на два прямо под стулом.
— Да бытовуха это обычная, Макс. Кто его проверять-то так детально будет, ты чего опять задумал? Кот, может, нассал, — говорит эксперт, недоуменно разводя руками.
— Делай как сказал. Я сам разберусь.
Ебаный Кукловод. — продолжаю бубнить.
Улик куча, но все они косвенные. За столько лет ни единого четкого следа. Он не гений, конечно. Просто хитрый и досконально знает структуру. Просчитывает ходы, знает, как устроена система следствия изнутри.
Из прихожей вышел один из оперов со стажером, у которого на руках серый кот.
— Еле вытащил бедолагу из-под ванны, он Соболева в кровь разодрал, — у-у-у, зверюга, — говорит стажер, улыбаясь. — Что делать с ним, Максим Николаевич?
Смотрю на него, как на умалишенного:
— Унеси его отсюда.
Если бы ты только мог рассказать, что видел сегодня ночью... Да-а, думаю, глядя в зеленые кошачьи глаза.
— Саня где?
— Тут я, Макс, — отзывается участковый.
— Камеры все проверили?
— Да нет еще, только распорядились. Через час, может, два все будет. Ты чего, Макс? Такое дело у меня на участке первый раз. У меня всегда все по протоколу, а сейчас тем более.
— Да успокойся, верю я.
Со вздохом смотрю на него:
— В смысле в первый раз? У тебя что, на участке трупов никогда не было?
— Да были, конечно, — сглатывает. — Но чтоб такое... В фарш девку искромсал же. Вижу и не верю. Пиздец какой-то.
— А кто этот район наблюдает? — спрашиваю, направляясь на выход из квартиры.
— Раньше Дугача фирма была, сейчас весь район «Форпост» по тендеру забрал. Леша Чуткий там директор, — говорит Саня, шагая за мной на улицу. — Ты сейчас в отделение? Или сразу туда поедешь?
Выхожу из подъезда и резко останавливаюсь. Моя «Королла» наглухо зажата между микроавтобусом судмедэкспертов и патрульным уазиком. Выехать нереально. Со злостью разворачиваюсь на каблуках, чтобы пойти обратно и решить этот вопрос, но с размаху врезаюсь в грудь долговязого участкового, который шел слишком близко сзади.
Удар. От неожиданности отшатываюсь. Очки слетают с переносицы прямо на грязный асфальт. Саня в растерянности тут же кидается их поднимать:
— Ой, Макс... Блядь, прости. Не рассчитал.
Молча забираю у него из рук пластиковую оправу, достаю из кармана платок и аккуратно протираю стекла. Правое треснуло ровно посередине.
— С какой целью интересуешься? — спрашиваю, надевая очки и отступая на шаг.
При моем росте в сто семьдесят сантиметров мне часто приходится задирать голову, чтобы видеть лицо собеседника. Это раздражает, а дистанция позволяет не терять самообладания.
— Да думал, если к Чуткому поедешь, меня с собой возьмешь? Машина у меня сломалась, — шмыгает носом, виновато косясь на трещину.
— Поехали, — буркаю. — Иди пни водилу экспертов, пусть сдаст назад.
Через пять минут мы все-таки выбираемся из этого тесного двора на Солнечной и двигаемся прямиком к офису «Форпост».
Мысли ворочаются в голове тяжелыми шестеренками. Имя руководителя «Форпоста» всплывает в памяти само собой. Алексей Чуткий. Фамилия чудная, сначала думал — кличка. Но ему подходит.
Мы знакомы уже пару лет, не раз пересекались по рабочим вопросам. Он кажется надежным, собранным и деловым — из тех, кто заработал статус жестким трудом, а не связями. Его контора регулярно помогает органам: то записи с камер оперативно предоставят, то их ночной патруль задержит грабителя до приезда полиции, то техникой поделятся. Алексей был своим, проверенным человеком для ведомства.
Мы, конечно, не друзья в привычном смысле слова. У меня их вообще нет давно. Но когда встречаемся, всегда испытываю приятное удовлетворение от встречи.
Думаю о том, что, наверное, мог бы поговорить с ним о Кукловоде. Да, Чуткий — гражданский, как ни крути. Ну а с кем еще? Достало, что в отделе все у виска крутят, когда завожу об этом речь. Верхи бесятся при одном упоминании о серийнике. Может, я и правда зациклился, как сказал наш штатный псих: «Вы травмированы, Ушаков». Вот Саня, участковый, сидит сейчас рядом — он тоже сегодня травмирован этой бойней на Солнечной. И тоже, скорее всего, навсегда останется в этом дне. А если я ему сейчас вывалю все про Кукловода, парню вообще хана будет. Вся жизнь по пизде пойдет. Как у меня сейчас. Да чего я вообще о нем переживаю? Сплетничают, что я как дитя малое со всеми ношусь. Нет, на хрен Саню, мне не нужен его ментовский взгляд. Может, я и правда просто ебнулся.
Пять лет уже варюсь в своей теории о Кукловоде совершенно один. В отделе считают параноиком. Мне просто нужно получить хоть от кого-то поддержку насчет этого серийника. Услышать трезвый совет от умного мужика, который не побежит закладывать меня начальству. Чуткий кажется идеальным кандидатом на роль такого конфидента. Может, я и правда слишком доверчивый. Да похуй. Поговорю с ним.
Веду «Короллу» вперед, петляя по проспектам и рассекая колесами мутные утренние лужи, пока в поле зрения не въезжает сверкающий фасад здания «Форпоста».
«Туарег» Чуткого уже стоит на парковке. Еще один повод уважать его. С его доходами он вполне может иметь машину и покруче. Хотя и эта, конечно, не совсем аскетичный вариант, особенно в сравнении с моей развалюхой. Главное — машина тут. Значит, он на месте.
Паркуясь у входа, глушу мотор, поворачиваясь к участковому:
— Саня, ты давай сразу в отдел ТСО. Ты звонил начальнику смены, надеюсь? Говорил, что мы едем за записями?
— А-а... Я не звонил, Топтыга звонил. — Саня суетится, отстегивая ремень безопасности.