Ви Астор Вирулентность

Пролог

Выражение «Врач — страж жизни» для нас, медиков, не просто красивая метафора. Это ежедневная, изнуряющая битва. Битва за каждый новый рассвет, за возможность обнять родных, за исполнение мечты и ещё один шаг к тому, что дорого.

Мы сопровождаем человека от первого крика до последнего вздоха. Помогаем появиться на свет, стоим у постели больного, когда недуг отнимает последние силы и надежду. Мы рядом в операционной, в реанимации, в палате паллиативной помощи. Врач — это мост между отчаянием и верой, болью и облегчением. Когда пациент готов сдаться, мы продолжаем бороться, шепча: «Ещё не время».

С самого детства отец твердил мне: нет ничего важнее жизни и её спасения. Эта истина стала моим внутренним компасом, основой профессиональной этики, тем, что не даёт опустить руки. Я верила в это тогда — и верю в это сейчас. Осознание ответственности за человеческую жизнь формирует характер, закаляет волю, учит состраданию и дисциплине.

Годы учёбы и работы научили меня вскакивать по тревожному звонку, работать сутками, забывая про сон, продолжать ежедневно учиться и искать решение там, где, казалось бы, его нет. Но что делать, когда всё идёт не по плану? Когда вирус оказывается сильнее наших возможностей? Когда, несмотря на все протоколы и знания, в итоге результат — смерть?

Стоя у постели пациента, вкладывая все свои знания и силы, всю душу, чувствуешь, как сердце разрывает глухая, бессильная боль. И понимаешь: всё летит в бездну, а ты ничего не можешь с этим сделать.

Глава 1

— Время смерти — 17:15. — Голос доктора Маршалла эхом отдавался в моей голове, пока я пыталась выровнять дыхание.

Скользнув взглядом по небольшим настенным часам, я сверилась с его словами.

За последние несколько лет привычка перепроверять всё до мелочей за начинающими врачами стала второй натурой: ещё раз удостовериться в точности поставленного ими диагноза, сверить данные, проконтролировать каждое действие у постели больного. Я бы не назвала это недоверием. Скорее ответственностью. Той самой, которая со временем становится тяжелее любого медицинского справочника.

Маршалл осторожно снял электроды с груди мужчины.

— Мы сделали всё, что могли, — тихо произнесла я и отключила кардиомонитор.

Экран погас.

Мой взгляд задержался на лице пациента — человека, которому мне так и не удалось помочь.

Его привезли слишком поздно. Аневризма — вещь коварная: она может дремать десятилетиями, не подавая сигналов, а потом в одно мгновение разорваться, отмеряя оставшееся время не минутами — секундами. Чаще всего симптомы настолько размыты, что люди просто их игнорируют: лёгкая головная боль, небольшое головокружение и кратковременное ухудшение зрения. Кто-то списывает это на усталость, стресс из-за работы или перегрузку. Только вот, когда наступает критический момент, дорога до больницы становится настолько длинной, что отведённое судьбой время заканчивается быстрее, чем хотелось бы.

Это был один из таких случаев, когда медицина проигрывает ещё до того, как врач получает шанс начать борьбу. Нас этому учат с первых дней практики. Но никто не рассказывает, как принимать такие поражения.

Мой разум начинает цепляться за детали. Возвращаясь к каждому решению, к каждому действию. Словно где-то между ними могла скрываться ошибка, способная изменить исход.

И каждый раз вывод один — мы не успели. Даже при полной нашей готовности, сердце остановилось ещё до операционной.

Прислонившись спиной к холодной стене, делаю глубокий вдох, прикрывая глаза. В голове, как мантра, пульсируют слова: «Это не моя вина, не моя вина...». Но облегчения не приходит. Вместо него — тяжёлый ком в груди, липкое ощущение, будто я подвела пациента, не дотянула до собственного идеала.

Перед глазами всплывает мой первый пациент — Айрин.

Ей было всего двенадцать лет. Диагноз — глиобластома на четвёртой стадии. Когда я увидела её впервые, меня переполняла решимости вылечить её во что бы то ни стало, хотя прогнозы были крайне неутешительными. Я была молодым специалистом — с глазами, полными огня и непоколебимой решимости, что смогу ей помочь. В медицине такое встречается часто: ты приходишь с идеализмом, полностью убеждённая в том, что наука и твои старания могут преодолеть абсолютно всё.

Тогда мы быстро собрали консилиум и разработали новый план лечения для Айрин. Этого маленького ангела с большими зелёными глазами и искренней верой, что у неё есть шанс. Даже когда боль скручивала её тело, она старалась улыбаться, шутила со мной, показывая рисунки, которые выводила дрожащей рукой в перерывах между процедурами. Её оптимизм был заразителен — он подпитывал всех нас на решимость искать новые подходы к лечению и консультироваться с коллегами из других больниц.

Для меня каждый визит к ней превращался в проверку на стойкость.

— Доктор, а я смогу вернуться в школу? — спрашивала она с привычным блеском в глазах. — Я так соскучилась по друзьям.

— Мы сделаем для этого всё возможное, — всегда мягко отвечала я, продолжая одаривать её улыбкой.

И это было правдой. Но, как я уже говорила, есть болезни, которые не поддаются лечению. Они — как тени, что поглощают свет без остатка.

Айрин умерла ночью пятнадцатого апреля. Я запомнила эту дату на всю жизнь. Часы в палате показывали 2:18, когда монитор издал безжалостный сигнал. Я стояла рядом, держа её маленькую ручку в своей, и чувствовала, как предательски дрожат пальцы. Дыхание Айрин остановилось тихо, почти незаметно, вызывая ощущение, что она просто уснула.

В тот момент моё сердце впервые разбилось. Идеализм, который я себе выдумала, рухнул, обнажая суровую реальность: мы не всесильны. Я ошибалась во многих убеждениях. По своей же неопытности. Тогда я начала понимать, что не всё можно исправить, и не каждая моя самоотверженная работа гарантирует победу. Вот только договариваться с собой после каждой неспасённой жизни по-прежнему сложно.

Вечером, того же дня меня нашёл мистер Максвелл, мой наставник. Он не стал говорить мне дежурных фраз утешения так же, как и пустых слов вроде «принятия». Он просто сел рядом, положив мне руку на плечо, и ждал, пока я выплачу всё, что накопилось.

Когда слёзы начали высыхать, и дрожь в руках утихла, он тихо произнёс:

— Знаешь, Серена, у каждого хирурга есть своё маленькое кладбище в душе. Оно хранит имена тех, кого мы не смогли отвоевать у смерти. Однако важно помнить одно: всё равно нужно идти вперёд. — Он посмотрел мне в глаза. — Каждый пациент учит нас чему-то — даже если этот урок оказывается таким болезненным.

Когда он ушёл, я поняла, что его слова — это не приговор, а признание реальности.

Теперь и у меня есть это «кладбище».

Мысленно добавляю туда ещё одно имя, пока направляюсь в свой кабинет. Рабочий день уже подходит к концу, но впереди ещё гора бумажной работы.

Я сажусь за стол, погружаясь в ворох документов. Строчки с диагнозом, схемы лечения — всё сливается в единый поток, требующий концентрации, которая мне сейчас так необходима.

Я углубляюсь в работу настолько, что не замечаю, как мой телефон вибрирует уже несколько минут подряд. Перевожу взгляд на экран, и на моих губах расцветает улыбка: там светится имя мужа. Гнетущее чувство пустоты, давившее на плечи последние часы, начинает отступать. Наконец-то делаю полноценный, глубокий вдох — кажется, до этого я вообще не дышала, изо всех сил стараясь сдерживать эмоции.

— Привет, — говорю я, принимая вызов, и слышу, как голос слегка дрожит.

— Милая, привет, я уже подъезжаю. — В его мягком голосе слышалась привычная нежность.

— Уже выхожу, — отвечаю я, аккуратно складывая документы в папку, и выключаю компьютер.

Сняв с себя медицинский халат, я кладу трубку и направляюсь к двери. Рабочий день первой смены подошёл к концу: коридоры больницы ожили, заполняясь сотрудниками. Некоторые из них устало потягивались, шли к выходу, обсуждая планы на вечер, пока другие, отдохнувшие и полные сил, заступали на дежурство.

— Привет, Серена! — рядом со мной возник Джон. — Какие новости? — спросил он, очаровательно улыбаясь. От этой улыбки на его щеках всегда появлялись ямочки — настолько обезоруживающий жест, будто Джон специально тренировался перед зеркалом. Его карие глаза искрились любопытством, совсем как в детстве. В руке он держал стаканчик с кофе, от которого лениво шел пар.

— Привет, Джон, — ответила я в тон ему, слегка улыбнувшись. — Миссис Росс жалуется на боль в височной области. Я назначила ей обезболивающее, но тебе все равно стоит её навестить, — говорила я на ходу, быстро шагая по коридору. Джон шёл следом, внимательно слушая и кивая. — А ещё мистер Бланшер начал приём темозоломида. Возьми у него утром анализы — нужно проверить динамику.

— Понял, — коротко ответил Джон, засовывая одну руку в карман. Он задержал взгляд на моём лице дольше обычного и слегка нахмурился. — Ты какая-то грустная. Что-то случилось?

Я немного замедлила шаг, вздохнула и, посмотрев на него, ответила:

— Летальный исход.

— Оу, — мгновенно отозвался он. — Кто?

— Мужчина с аневризмой. Мы ничего не успели сделать, было слишком поздно, — сказала я, не понимая, кого я пытаюсь в этом убедить: его или себя.

— Ты же помнишь, что мы не можем спасти всех? — мягко сказал друг, осторожно касаясь моего плеча. — Уверен, что ты, как и всегда, боролась до последнего.

— Да, но...

Я замялась, бросая взгляд на большие панорамные окна. Оттуда виднелся Чикаго, мерцающий миллионами огней, и небо уже окрасилось в глубокие оттенки сумерек — от тёмно-синего у линии горизонта, плавно перетекая в лиловый.

Машин на парковке становилось всё меньше, и только у одной чёрной машины, облокотившись на капот, стоял мой муж. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая сила — так отдыхают крупные хищники, готовые в любой момент броситься вперёд. Чёрные брюки и в тон им рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, подчёркивали его спортивную фигуру. Ткань рубашки колыхалась от лёгкого ветра, позволяя отчётливо разглядеть его широкие плечи и сильные руки.

Тёмно-каштановые волосы, как всегда, были слегка растрёпаны, как будто он, задумавшись, провёл по ним рукой. Несколько прядей спадали на лоб, придавая ему немного мальчишеский, озорной вид. Его пухлые губы изогнулись в кривой улыбке, когда наши взгляды встретились. Голубые глаза задержались на моём лице, словно заново впитывая каждую деталь. Внутри что-то дрогнуло и оттаяло. Мой муж — до умопомрачения хорош собой, и даже спустя годы при виде него сердце замирает каждый раз, как в первый. В такие моменты мир будто сужается до одной точки — его глаз.

Я продолжала смотреть на мужа, не вникая в то, что говорил мне Джон. Даже через окно у меня было ощущение, что воздух между нами наэлектризовался.

Он одним своим существованием возвращает меня к жизни.

— Слушай, Джон, мне уже пора. Поговорим завтра? — Я тепло обняла друга. — Если что, звони.

— Хорошего вечера! — ответил мне он, провожая взглядом.

Я подняла руку и помахала ему на прощание, не сбавляя шага.

— Солнце, как прошёл рабочий день? — Нейт оттолкнулся от капота машины, и раскрыл объятия, в которые я без промедления нырнула.

— Нормально. — Я уткнулась в его широкую грудь, вдыхая родной аромат — смесь древесных нот парфюма и чего-то неуловимо «его». Напряжение прошедшего дня начало таять, как снег под солнцем. — Теперь всё нормально.

— Точно? — напрягся Нейт, беря меня за плечи и чуть отодвигая от себя, чтобы вглядеться в мои глаза. Его взгляд был внимательным, изучающим , будто он видел меня насквозь.

— Рабочие моменты, но я справлюсь, — ответила я, чувствуя, как тяжесть с души понемногу уходит.

— Конечно, справишься, — одобрительно сказал Нейт. — Но я всегда рядом и всегда выслушаю, если захочешь рассказать.

Мне часто кажется, что нас с Нейтом связала сама судьба. Ему хватает одного взгляда, чтобы понять, что у меня на душе, и в каком я настроении. Он никогда не давит, терпеливо дожидаясь, когда я буду готова сама всё рассказать. Наверное, именно поэтому мы никогда не ссоримся. Ведь как можно спорить с кем-то, кто наперёд знает всё, что ты скажешь? Он как мой якорь или тихая гавань, за что я влюбляюсь в него с каждым днём всё больше.

Я поцеловала его в губы, одаривая улыбкой и прошептала:

— Спасибо.

— Поехали домой, — мягко сказал он, приобняв меня за плечи.

Мы сели в машину, и я наконец позволила себе окончательно расслабиться. Вечер обещал быть тихим, наполненным теплом и покоем — именно тем, что мне сейчас было так необходимо.

Глава 2

Дорога до дома растянулась, мне казалось, на целую вечность — вечерний час пик в Чикаго испытывал моё терпение на прочность. Город, который никогда не засыпает, жил своей привычной жизнью. Плотный поток автомобилей казался нескончаемым.

Пробки здесь — привычное дело, наш спутник круглосуточного ритма мегаполиса. И всё же где-то в глубине души каждый раз теплится небольшая надежда: а вдруг сегодня каким-то чудесным образом повезёт, и дорога не отнимет пару драгоценных часов?

Наконец добравшись до дома, я с облегчением сбросила туфли и направилась прямиком к холодильнику. Дверца с лёгким щелчком открылась, и я окинула взглядом почти пустые полки.

— У нас совсем ничего нет, — констатировала я, задумчиво побарабанив пальцами по стенке холодильника. — Впрочем, я могу что-нибудь приготовить.

— А может, сегодня обойдёмся без кулинарных шедевров? — раздался за спиной голос мужа. Нейт подошёл незаметно, обнимая меня со спины, и его тёплое дыхание коснулось моей шеи. — Давай просто закажем еду? Я так соскучился...

Я прикрыла глаза, наслаждаясь этим мгновением: ощущение его рук на моей талии, едва уловимое горячее дыхание, от которого по коже побежали приятные мурашки. Внизу живота знакомо заныло, пульсируя в такт участившемуся сердцебиению — моё тело мгновенно отреагировало на его близость.

— Давай закажем, — прошептала я, теснее прижимаясь к нему спиной.

Нейт резко развернул меня к себе и впился в мои губы жадным поцелуем — и за мягкой требовательностью его губ я ощутила, каким прерывистым стало его дыхание. Я поднялась на носочки, чтобы дотянуться до него, и запустила пальцы в тёмные волосы, чуть взъерошивая их. С моих губ сорвался тихий стон удовольствия, когда его губы начали медленно спускаться вниз — от шеи к ключице, задерживаясь в том месте, где пульсировала вена. Его поцелуи обжигали кожу, доводя меня до безумия. Я ощущала его каждой клеточкой своего тела, прижимаясь ещё ближе.

— Чёрт, Нейт... — вскрикнула я, запрокинув голову, когда его пальцы сжали мой сосок через тонкую ткань белой блузки.

— Гм-м... — промурлыкал он, снова находя мои губы и поднимая меня на руки.

Крепко прижимая меня к себе, Нейт быстрым, уверенным шагом пересёк просторную гостиную, преодолел лестницу на второй этаж и ногой распахнул дверь в спальню. Я прижалась губами к его шее, чувствуя, как под рубашкой часто и неровно бьётся его сердце — ровно в такт моему.

Оказавшись на кровати, мы на мгновение замерли, глядя друг другу в глаза. В тишине спальни было слышно только наше прерывистое дыхание. Нейт навис надо мной, осторожно опираясь на локти, чтобы ненароком не придавить. Я провела языком по пересохшим губам, замечая, как взгляд мужа потемнел, и на его шее соблазнительным рельефом напряглись мышцы. Даже через ткань, разделявшую нас, я ощущала его возбуждение.

Он продолжил осыпать поцелуями мою шею, слегка покусывая, пока я бездумно гладила руками крепкие мышцы, перекатывающиеся под рубашкой.

Его пальцы скользнули вдоль моего лица, очертив линию подбородка, и я невольно закрыла глаза, отдаваясь этому моменту целиком.

Одной рукой Нейт неторопливо расстёгивал пуговицы на моей блузке, пока я, задыхаясь от нетерпения, пыталась справиться с его ремнём.

Каждое его прикосновение отзывалось в теле острой волной наслаждения.

Мне казалось, ещё чуть-чуть, и я взорвусь.

— Нейт... — захныкала я, не в силах больше сдерживаться и прося о большем.

Он поднял на меня взгляд, растянув губы в ухмылке, и медленно провёл кончиками пальцев по контуру моего соска. А затем, скользнув ниже, уверенно надавил на клитор. Я не смогла сдержать ещё один стон и выгнулась навстречу его движениям.

— Нейт прошу... — Мой голос срывался на хриплый шёпот, ноги начинало сводить сладкой судорогой. Я впилась ногтями в его спину, оставляя едва заметные следы.

— О чём ты просишь, любимая? — Нейт лукаво улыбнулся, не прекращая водить пальцами по пульсирующему лону.

— Я... я... — Глаза непроизвольно закатывались, пока он подводил меня к краю.

Оргазм был уже близко, но он не дал мне кончить, убирая пальцы только для того, чтобы одним плавным движением ввести их внутрь.

— Ты такая влажная для меня, — шепчет Нейт, и его голос звучит низко, хрипло, возбуждённо. — Давай, детка, кончи от моих пальцев.

Он ускоряет темп и чуть сгибает их, безошибочно находя внутри самое чувствительное место. Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, уже не сдерживая стонов. Мой муж знает меня досконально — каждую деталь, каждое место на моём теле, от прикосновения к которому мир вокруг растворяется, а я улетаю к звёздам. За столько лет он изучил меня так же хорошо, как и я его.

— О... Господи! — выкрикнула я, продолжая извиваться под ним от нахлынувшего оргазма.

Губы Нейта яростно заглушают мой крик. Он заставляет меня замолчать, проникая в рот языком и сливаясь со мной в глубоком, жадном поцелуе.

Не успеваю прийти в себя, как Нейт чуть отстраняется, но лишь затем, чтобы войти в меня одним резким, властным толчком. Он рычит мне в шею, и горячее дыхание вновь обжигает кожу. С каждым толчком его темп ускоряется, пока я продолжаю цепляться за него. Скрещиваю ноги на его пояснице и прижимаю к себе, стараясь углубить толчки. Мне так мало его... Нужно глубже, сильнее, больше.

— Чёрт, Серена, ты сводишь меня с ума... — Его шёпот рядом с моим ухом только ускоряет приближение оргазма.

Он замедляет движения, растягивая удовольствие, заставляя меня трепетать от каждого движения. Я начинаю чувствовать, как новая волна оргазма подступает к животу, накатывает изнутри, словно океанская волна на побережье. Пальцы на ногах непроизвольно поджимаются, а сердце бьётся так сильно, будто вот-вот выскочит из груди.

— Смотри на меня, любимая, — властно требует Нейт, вновь ускоряясь.

Я приподнимаю ресницы, сталкиваясь взглядом с небесно-голубыми глазами, потемневшими от желания. Они стали почти чёрными, бездонными.

— Кончи вместе со мной, Серена, — говорит Нейт, надавливая большим пальцем на клитор.

И я взрываюсь — мир вокруг распадается на тысячи ослепительных осколков, я ощущаю его пульсацию внутри себя, и ещё одна волна наслаждения накрывает меня с головой, унося в бескрайнюю вселенную удовольствия.

Нейт со стоном опускается на меня, тяжело дыша. Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, пытаясь привести дыхание в норму.

Ночь окончательно вступила в свои права, погружая комнату в полумрак.

— Думаю, нам стоит повторить, — говорит муж, устраиваясь рядом на боку и слегка поглаживая мою руку.

— Я только за, — приподнявшись на локтях, я бросаю на него игривый взгляд и, расплываясь в широкой улыбке, добавляю: — Но нам всё же стоит заказать еду. А пока... — медленно провожу пальцами по его груди, — не желаешь принять со мной душ?

У Нейта всегда была молниеносная реакция, но на этот раз он превзошёл сам себя: я даже вскрикнуть не успела, как он подскочил с кровати, подхватил меня на руки и понёс в ванную. Его ладони крепко сжали мои ягодицы, пока я обняла его за шею , громко рассмеявшись от неожиданности.

Спустя чуть больше часа мы, расслабленные после душа, сидели в гостиной, уютно устроившись на мягком диване с пледом. Сегодня выбор остановился на блюдах из ресторанчика, куда мы ходили, когда ещё только встречались — небольшого уютного места с деревянными столиками и приглушённым светом, где всегда пахло свежим хлебом и розмарином. Еда там была похожа на домашнюю, которая умело возвращала в детство. Мы были там частыми гостями, особенно после походов в кино или долгих прогулок по городу. Выбирать между сытным рагу, пастой с грибами или фирменным пирогом с курицей всегда было сложно.

На низком журнальном столике уже были расставлены контейнеры с едой. Сегодня выбор остановился на аппетитном рагу из говядины с морковью и картофелем, щедро посыпанным свежей зеленью. Рядом — корзинка с хрустящим хлебом и небольшая миска с маринованными овощами.

Нейту позвонили по работе, и он вышел поговорить. Я не стала его дожидаться и, зачерпнув ложку вкуснейшего рагу, приступила к еде с таким рвением, будто не ела целую вечность. Параллельно я включила телевизор, пытаясь найти что-нибудь интересное для фона.

— «Здравствуйте, с вами вечерний выпуск новостей, и прямо сейчас мы расскажем о самом главном», — раздался голос ведущей.

Отложив пульт, я сосредоточилась на еде, стараясь хоть немного вникать в то, что она говорит. Рост цен на бензин, встреча президента с главами других стран, пожар в одном из старых здании на окраине города... Новости сливались в монотонный гул, пока я наслаждалась каждым кусочком блюда.

— Что смотришь? — спросил муж, усаживаясь рядом со мной.

На моём лице появилась немного глупая улыбка — не от новостей, а при виде его голого торса. Мы женаты уже два года и вместе уже более четырёх лет. Я взрослая женщина, но всё равно краснею, как девчонка, когда вижу его таким домашним, расслабленным, без всяких масок и формальностей.

— Серена-а-а, приём! — Он начал махать перед моим лицом, вырывая из задумчивости.

Я несколько раз моргнула, отгоняя наваждение, и улыбнулась.

— Новости, — ответила я. — Тебя долго не было, и я решила начать без тебя.

— Ты что, съела все овощи? — на его лице проступила такая смешная гримаса удивления, что я не смогла сдержать смеха.

— Ты слишком долго болтал по телефону, — парировала я, подмигивая, — радуйся, что я тебе чуть-чуть оставила.

— Прости, — вздохнул Нейт. — На следующей неделе вводим в эксплуатацию новое оборудование. Нужно, чтобы все отчёты и графики были в полном порядке.

— Родной, не извиняйся. — Я наклонилась, чтобы поцеловать его в плечо. — Моя работа тоже не из лёгких.

Нейт не любил, когда его отвлекали, если мы проводили время вместе, и часто чувствовал вину за то, что вынужден был меня оставлять. С тех пор, как он стал главным инженером в одной из крупных компаний, времени у нас стало заметно меньше. Но я не винила его за это — у меня самой с каждым днём оставалось всё меньше свободных минут. Как только закончу докторантуру и стану научным сотрудником, возможно, смогу уделять семье больше внимания. А пока мы оба упорно шли к своим целям, доказывая, что чего-то стоим. В этом была своя романтика — мы поддерживали друг друга, даже когда график не оставлял времени на долгие разговоры.

— «А теперь к главным новостям», — я перевела взгляд на экран, невольно выпрямившись. — «В штате Вирджиния зафиксирована новая вспышка птичьего гриппа. Заболевшие жалуются на сильную слабость и головные боли. В тяжёлых случаях начинаются галлюцинации», — бесстрастно сообщала ведущая.

— Галлюцинации? — повторила я, почувствовав, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Я хоть и не медик, но что-то это не похоже на обычный грипп, — заметил муж, хмуро глядя в телевизор.

Тем же взглядом буравя ведущую на экране, я мысленно перебирала известные мне факты:

— Да, ты прав. Это странно. Птичий грипп поражает в основном дыхательные пути, — начала я проговаривать свои мысли. — Главные симптомы — высокая температура, кашель, затруднённое дыхание... Но галлюцинации?

— Может, что-то провоцирует их? — предположил Нейт.

Я покачала головой.

— Для этого нужен либо прямой нейротропный эффект, либо сильнейшая интоксикация.

— «Соблюдайте меры безопасности и не контактируйте с заболевшими людьми. С вами была Люси Миллер, всего доброго», — закончила ведущая, и картинка на экране сменилась рекламой.

Нейт выключил телевизор, а я погрузилась в размышления. Мозг автоматически выстраивал логическую цепочку: сами по себе галлюцинации могут появиться по разным причинам — начиная от сильного переутомления и обезвоживания до нарколепсии или психических расстройств. Но здесь речь шла о массовом явлении, связанным с вирусной инфекцией.

Вирус, поражающий в основном дыхательные пути, не должен вызывать такие побочные эффекты. Разве что... Разве что он мутировал. Или это не чистый птичий грипп, а рекомбинантный штамм с элементами другого патогена?