Вероника Генри Ночь в замке

Должно быть, дал о себе знать проведенный за рулем день. Лизмей легонько поцеловала мужа в затылок, обняла за талию и крепко прижалась к нему, не убирая ногу с его бедра. Каким бы острым ни было ее желание заняться любовью, все перекрывала потребность защитить его. Ее дорогого, милого мужа.

Последнее, что она почувствовала, уже проваливаясь в сон, была его рука, которая нащупала и сжала ее пальцы. Так, сплетя пальцы и свернувшись калачиком рядом друг с другом, они и проспали до рассвета, пока в комнату не начали пробиваться первые солнечные лучи.

Наутро Лизмей проснулась от аромата кофе, лившегося с первого этажа. Она задумчиво коснулась подушки, еще хранившей след головы Пирса, потом выбралась из постели и двинулась по лестнице вниз, в кухню, где он уже выкладывал на стол свежие круассаны. От упоительного запаха свежей выпечки в животе у нее заурчало.

– Ты даже в булочную уже сбегать успел?

– Успел! – Он с гордостью посмотрел на круассаны. – Хотел подать тебе завтрак в постель.

– Давай лучше позавтракаем на свежем воздухе на террасе?

– Там не сказать чтобы очень жарко. Но думаю, если ты наденешь пуловер, будет нормально. Вынести все туда на подносе?

– Это было бы просто замечательно!

Сзади к дому примыкала крохотная терраса. Поскольку сам дом стоял на холме, оттуда открывался вид на крыши Барля; волнистая черепица напоминала водосточные желоба всех оттенков розового, бурого и терракотового. На шершавых пастельных стенах выделялись закрытые ставнями окна и рассохшиеся деревянные двери, выкрашенные в бледно-зеленые и голубые тона. На некоторых все еще можно было различить призрачные названия времен их прошлых ипостасей: где pharmacie[18], где pâtisserie[19]. Все здесь – и осыпающиеся колонны, и арки, и булыжные мостовые, и лестницы – дышало стариной, скрадывавшейся темно-зеленой тенью кипарисов или брызгами ползучего плюща.

Они неторопливо завтракали, глядя, как понедельник вступает в свои права. Ползли по извилистым улочкам машины, спешили в школу ребятишки, хозяева заведений выставляли на тротуары стулья. А за всем этим раскинулись фруктовые сады и виноградники Люберона, здесь и там перемежаемые крохотными деревушками, и в отдалении, в обрамлении величественных кедров, во всем своем великолепии смутно виднелся соседний городок побольше этого.

– Просто дух захватывает. – Пирс сделал глоток кофе и, одобрительно кивая, обвел взглядом окрестности. – Чертовски хорошая все же была идея.

Он так это произнес, как будто поездку они спланировали заранее, а не пытались сбежать от плохих вестей. Лизмей не знала, что и думать. Наверное, такое воодушевление было лучше, чем если бы Пирс впал в уныние, но он вел себя так, как будто никакого врачебного вердикта никогда не было. А ей отчаянно хотелось поговорить об этом. Ей нужно было получить подтверждение, что их брак достаточно прочен. Что их брака достаточно. Но слова застревали в горле.

– Не понимаю, почему мы живем не здесь, – продолжал между тем Пирс. – Французы знают толк в жизни. Они расставляют приоритеты правильно. Сама посуди… – Он взял с тарелки круассан. – Такого ты в Англии ни за какие деньги не купишь. Английские круассаны на вкус, как… – Он скорчил гримасу, подыскивая определение. – Как губка из поролона.

Слова сыпались из него стремительным потоком, как будто кто-то включил кассету на ускоренное воспроизведение. Лизмей закусила губу. Ей нужно было столько ему сказать! Столько чувств выразить! Но по его многословной болтовне она понимала, что он не хочет, чтобы она поднимала эту тему. Поэтому она взяла чашку и, весело улыбнувшись, спросила:

– Ну, чем мы займемся сегодня?

Пирс раскинул руки, словно хотел обнять весь мир.

– Мы не обязаны ничем заниматься. Просто будем. Ты только посмотри на все это! – Он удовлетворенно вздохнул. – Хотя мне нужно найти где-нибудь факс. В immobilier[20] есть.

– Ага, – поддразнила его Лизмей. – Ты точно уверен?

Каждый раз, когда они приезжали сюда на отдых, Пирс постоянно наведывался в агентство недвижимости, чтобы получить или отправить факс в офис. Он весело признавался в том, что питает слабость к миниатюрной грозной Иветт, которая владела агентством, и неизменно возвращался обратно, вооруженный сведениями о выставленных на продажу домах, о чем с тоской в голосе пересказывал Лизмей.

– Иветт будет недовольна, если я не загляну к ней. – Пирс взмахнул ножом. – И потом, утром должно прийти важное техзадание. Я велел Алексу переслать его факсом. Мне нужно будет немножко над ним посидеть.

Пирс не мог не работать, но Лизмей не возражала, потому что он никогда не устраивал вокруг этого шумихи. Его мозг беспрерывно генерировал идеи, и для него же самого было лучше иметь возможность куда-то их приложить, в противном случае ни к чему хорошему это не приводило. Лизмей порой думала, что вся эта кипучая умственная деятельность, это постоянное бурление и горение должны быть крайне утомительными, но он не мог без этого жить. Она не пыталась за ним угнаться. Она просто предоставляла ему полную свободу действий.

– Нам нужно сходить куда-нибудь пообедать, – предложил Пирс. – Мне вдруг захотелось lapin au moutarde[21]. Что скажешь?

Лизмей посмотрела на черную кошечку, которая вылизывала шерстку, сидя на стене. Кажется, Пирс ожидал, что жена будет делать вид, будто это самый обыкновенный отпуск.

– Конечно. Ты делай свои дела, а я забронирую нам столик. В «L’Epic»?

– Отлично. Пойду куплю газету и пачку «Disque bleus».

Лизмей с трудом удержалась, чтобы не вскинуть бровь. По совету врача они оба бросили курить, перед тем как пытаться завести ребенка. Пирс таким образом хотел сказать ей, что теперь все это в прошлом и он возвращается к своим былым сибаритским привычкам?

– Думаешь, это хорошая идея? – спросила она. – Ты же уже совсем переборол тягу к никотину.

– Ну, оттого что я выкурю одну сигаретку, никакого вреда не будет. После обеда. И только во Франции.

– Просто жаль будет, если все твои усилия пойдут насмарку…

– Не порти мне удовольствие.

Он произнес это с ухмылкой, без недовольства. Что Лизмей могла поделать?

– Ладно, пойду одеваться, – сказала она, поднимаясь и отряхивая с коленей крошки.

«L’Epic» располагался на единственной в Барле площади, напротив церкви, спрятанный за рядом лаймовых деревьев. В передней его части стояли прилавки, где можно было купить сыр и колбасу, а в глубине находился зал со стеклянными стенами, плотно заставленный шаткими столиками и стульями, откуда открывался ничем не нарушаемый вид на Люберон. Лизмей удалось занять их любимый столик в самом дальнем углу. Впервые после приезда она немного расслабилась, поскольку в любом случае не стала бы ничего обсуждать за обедом, на людях, так что можно было спокойно насладиться едой. Может, у них получится поболтать вечером? Разжечь огонь в большом старинном камине, тем более вечера были еще холодные и промозглые, свернуться калачиком на диване и, не торопясь, все обсудить. Пересмотреть их жизненные планы.

Она снова выйдет на работу. На настоящую работу. До того как врач посоветовал ей снизить обороты, она работала в аукционном доме. Не в крупном и известном, вроде «Сотбис» и «Кристис», а в маленьком, семейном, специализировавшемся на распродаже имущества из богатых домов. Она отвечала за все сразу: и за съемку лотов, и за составление каталогов, и за размещение предметов в аукционном зале таким образом, чтобы они были представлены в наиболее выигрышном свете. Невозможно было предугадать, на какую жемчужину ты можешь наткнуться, а вещи, которые приезжали в фургонах, порой таили в себе самые невероятные истории, и Лизмей нравилось смотреть, какие люди купили ту или иную вещь, и гадать, что они с ней будут делать. Однако работа эта была физически довольно тяжелой, а в периоды распродаж еще и морально выматывающей, так что она уволилась. Вместо этого она теперь пару дней в неделю подрабатывала у подруги – у той был киоск на антикварном рынке в Челси, где она продавала бриллиантовые серьги и разнокалиберный старинный фарфор.

Ну и чем ей теперь заняться? В какую сторону смотреть? У нее не было ни определенной профессии, ни опыта, зато был хороший вкус и умение находить общий язык с людьми. Возможно, Пирс поможет ей составить резюме. Ей нужен был какой-то проект. Что-то, что позволило бы ей отвлечься от…

– А, вот ты где! – Перед ней, улыбаясь от уха до уха, стоял Пирс с ворохом каких-то бумаг. Он плюхнулся на стул напротив. – Ты уже заказала? Есть у них кролик?

– Ой, я еще даже не смотрела. – Она взяла меню. – Да, кролик есть. Будешь брать что-нибудь из закусок? Я, наверное, закажу омлет. Я знаю, это скучно, но…

Пирс ее не слушал. Он переложил бумаги на столешницу.

– Ты никогда не догадаешься, что мне показала Иветт. Думаю, это может быть ответом на все наши вопросы.

– На все наши вопросы?

Лизмей с улыбкой придвинула к себе бумаги.

Как она и ожидала, это оказался рекламный проспект какого-то объекта недвижимости. Пирс частенько возвращался от Иветт с каким-нибудь соблазнительным предложением, которым она помахала у него перед носом. Лизмей вгляделась в размытую черно-белую ксерокопию.

Нет. Это было нечто большее, нежели просто дом. Надпись внизу гласила: «ШАТО ВИЛЛЕТ».

Это было что-то новенькое.

– Шато? – рассмеялась Лизмей. – Ты с ума сошел?

– Нет! Это чертовски выгодная сделка. Владельцы хотят поскорее сбыть его с рук, так что готовы продать практически даром. Сегодня после обеда мы идем на него смотреть.

– Ну разумеется. – Лизмей закатила глаза.

Это было любимое отпускное времяпрепровождение Пирса – ходить смотреть на дома, которые они не собирались покупать. Лизмей потеряла счет летним домикам и голубятням, в которых они побывали, однако каждый раз что-то их не устраивало. То сомнительной конструкции выгребная яма, то неурегулированный спор с соседями. Так что до покупки дело ни разу не дошло.

– Я серьезно, Лизмей. Что-то мне подсказывает, что это оно.

Он взял из корзинки кусок багета и принялся жевать.

Чутье никогда не подводило Пирса. Потому-то он и достиг таких высот в своем деле. Работая над рекламной кампанией, он каким-то непостижимым образом всегда точно знал, что нужно. Там, где другие анализировали статистические данные, прогнозы, цифры продаж и демографию, он просто знал, что надо сделать, чтобы завоевать целевую аудиторию. Поэтому, когда он говорил, что «что-то ему подсказывает», к нему прислушивались.

Лизмей, однако, не спешила отбрасывать осторожность.

– Что мы будем делать с шато?

– Ты сама все поймешь, когда его увидишь. – Пирс взял меню. – Так, ладно. Я намерен начать с утиного риета[22] – или это будет уже перебор, если я планирую заказать кролика?

Лизмей была исполнена решимости не вестись на новую фантазию Пирса. Разумеется, его безудержный энтузиазм ее радовал. Получив диагноз, он мог бы замкнуться в себе или впасть в депрессию, но его жизнерадостная натура победила. Без сомнения, с этой своей безумной затеей он уже слегка перегибал палку, но Лизмей решила, что пока не станет пытаться его отговорить. Она поедет туда вместе с ним и будет изображать вежливый интерес, а там, если повезет, обнаружится какой-нибудь подвох, который все решит. Если это шато продают за такую цену, там просто обязаны быть какие-то подводные камни.

Она улыбнулась своим мыслям, а Пирс тем временем подозвал официанта. Выглядел он гораздо лучше, чем в пятницу вечером. Беззаботным и оптимистичным.

– Ну что, возьмем бутылочку чего-нибудь? – сказал он, взмахнув перед ней винной картой.

Когда после обеда они выезжали из Барля, послеполуденное солнце светило изо всех сил, стараясь сделать этот уголок Прованса просто идеальным. На полях буйно зеленели свежей яркой листвой виноградные лозы. Земля, влажная, розово-красная, не была еще иссушена летним зноем. В загоне у дороги гарцевали и нетерпеливо мотали головой застоявшиеся белые лошади. В воздухе витало ощущение предвкушения радости, чего-то очень хорошего, что должно было вот-вот произойти. На небе не было ни облачка, и его безбрежная синева простиралась повсюду, куда вела их узкая дорога, которая извивалась и петляла, то взбегая вверх, то вновь уходя под уклон, подобно «американским горкам». Время от времени навстречу им попадался трактор или старенький «ситроен». Дважды им пришлось объезжать собак, неожиданно выбегавших на дорогу откуда-нибудь со двора фермы.

– Это просто рай на земле, – вздохнул Пирс.

Лизмей не могла не признать, что пейзаж вокруг совершенно идиллический. Будто кто-то послал гонца, чтобы здесь разбили цветущий яблоневый сад, посадили на крышу амбара роскошного переливчатого петуха, перекинули через стремительную речушку крохотный каменный мостик. Лизмей изо всех сил старалась оставаться бесстрастной и не позволить себя завлечь. Она опустила глаза и принялась вглядываться в детали: три страницы описания мелким шрифтом. Кое-что ей даже удалось расшифровать.

– А гектар – это много? – спросила она у Пирса.

– С пару футбольных полей, – отозвался тот.

Его ответ не слишком-то прояснил ситуацию. Лизмей никогда не жила в доме, к которому прилагался бы хоть сколько-нибудь обширный участок земли, поэтому все эти цифры ни о чем ей не говорили. Она уткнулась в карту, поскольку ей было поручено говорить ему, куда ехать.

– Думаю, это где-то у подножия вон того холма, – сказала она, когда они спускались в заросшую деревьями долину.

Все вокруг казалось размытым, как на картинах импрессионистов; легкий ветерок ласково подгонял их вперед. А потом перед ними внезапно выросли две высокие каменные колонны цвета жидкого меда и затейливые чугунные ворота, за которыми начиналась широкая извилистая аллея, обсаженная платанами.

Под ложечкой у Лизмей вдруг засосало от какого-то непонятного ощущения. Была ли это дрожь волнения? Или предчувствие какого-то поворотного момента? Такое чувство ей доводилось испытывать прежде лишь однажды. Бабочки в животе в сочетании с участившимся сердцебиением заставили ее перенестись в прошлое, в тот миг, когда она увидела Пирса в «Белой лошади» и поняла, что он – ее половинка. Пока она задавалась вопросом, что все это означает, Пирс миновал аллею, завернул за угол, и их взглядам предстало оно – шато Виллет, дремлющее на солнышке. Оно показалось ей дорогим и знакомым, как старый друг, хотя она не видела его никогда в жизни.

Здание не было ни громадным, ни монументальным, а… каким-то уютным, с симметричным фасадом из светлого тесаного камня, представляющим собой правильный квадрат с приземистой башенкой с каждой стороны. Окна первого этажа были высокие, от пола до потолка, а второго – глубоко утоплены в стены, подъемные, с деревянными ставнями, выкрашенными в такой светлый оттенок голубого, что он казался почти белым. В черепичной крыше виднелись крошечные мансардные окошечки, обеспокоенно глядящие вниз. Все тут было выцветшее, облупившееся, заросшее, осыпающееся. Сквозь трещины там и сям пробивалась трава. Стены были густо увиты плющом и глицинией.

Сноски