Вероника Генри Ночь в замке

– Как Пирс?

Голос Жанны вновь окреп.

– Раздавлен, – отозвалась она. – Безутешен. Я не знаю, что делать. Он ушел к себе в кабинет. Не хочу лезть к нему с разговорами.

– Франция, – сказала Жанна. – Отвези его во Францию. Уезжайте из Фулема. Уезжайте из Лондона. Можете пожить в нашем летнем домике.

– Правда?

– Конечно. Все равно до июня там никого не будет, а мы сами поехать не можем из-за… – Она осеклась, и Лизмей поняла, что она собиралась сказать. Они не могли никуда поехать из-за Конни и ее младшего брата Арчи, потому что им нужно было ходить в школу. – Правда. Это пойдет вам на пользу. Во Франции все и всегда кажется лучше. Будете есть от пуза и дышать свежим воздухом. В апреле там просто чудесно, и ты заодно посоветуешь мне, какие шторы вешать в комнатах на чердаке. Они у меня следующие по списку.

Жанна унаследовала от матери старый дом в Провансе, и они с Дуги с невероятной щедростью делились им с друзьями. И Жанна была права: во Франции все и всегда в самом деле казалось лучше, в особенности на солнышке, за бутылкой розового вина и большой тарелкой сыра. Возможно, это был ответ.

– Спасибо тебе, – произнесла Лизмей. – Посмотрим, что скажет Пирс.

– Зачем вообще его спрашивать? Забронируй место на пароме. Я позвоню мадам Кель-Кошмар и скажу ей, что вы едете. Она все подготовит и передаст вам ключи.

Лизмей почувствовала прилив любви к подруге. Ей представилось, как та стоит в холле в твидовой мини-юбке, свитере из «Бенеттона» и коротеньких остроносых полусапожках, с блестящими темными волосами, перехваченными ободком на манер диснеевской Алисы – ни дать ни взять двенадцатилетняя девчонка. Но Жанна была далеко не дура. Ее широко распахнутые глаза не упускали ни одной мелочи. Ни дорогущего роскошного пальто за смешные деньги в благотворительной комиссионке. Ни свободного местечка в забитом многоэтажном паркинге, когда они приезжали в театр в Вест-Энд.

– Спасибо тебе, – повторила она еще раз.

В глубине души ей хотелось попросить подругу приехать, чтобы она могла уткнуться в нее, вдохнуть запах ее духов и хоть немного утешиться, но она подозревала, что Пирс сейчас рад гостям не будет. Он переживал горе в одиночестве, и, разумеется, рана была еще слишком свежей. Интересно, чем он там занят? Прикладывается к бутылке «Гленморанджи», которая стоит у него на книжной полке? С отсутствующим видом смотрит в окно? Ее вдруг охватило желание пойти проверить, как он там, полностью противоречившее инстинктивному решению оставить его в покое, принятому ранее.

– Ладно, я пойду, – сказала она Жанне. – Может, увидимся на выходных.

– Держись, дорогая.

Лизмей повесила трубку и еще некоторое время сидела, обводя взглядом кухню. Она обустроила все здесь точно в соответствии со своими желаниями, когда ушла с работы по совету врача, в тот момент они еще подозревали, что проблема в ней. Ярко-желтые стены, кремовые кухонные шкафчики, дорогущие занавески из магазина «Дизайнерс гилд» с узором из груш и яблок, которые поднимали ей настроение каждый раз, когда она задергивала их. Сосновый стол, который она нашла в лавке старьевщика, очистила от старой краски и ошкурила. Шероховатая керамическая плитка на полу. На мгновение ей представился высокий стульчик с краю, тарелочка и чашка со смешными зайцами на комоде, разноцветные магнитные буквы на холодильнике, из которых Пирс составлял бы плохие слова, чтобы смешить их детей. Яйца в мешочек с нарезанными на длинные узкие полоски тостами, бутерброды с мармайтом[8], запеченную фасоль из консервной банки, печенье в шоколадной глазури, рыбные палочки, пюре с сосисками… и впервые после того, как врач вынес им приговор, на глазах у нее выступили слезы, но она сморгнула их.

Она должна держаться ради мужа.

Кстати, надо проверить, как там Пирс. Она взбежала по лестнице и открыла дверь в его кабинет. Он сидел за столом и, услышав ее шаги, обернулся с широкой улыбкой.

– Привет, дорогая, – произнес он и, взглянув на часы, поднялся. – Пора выходить, а не то опоздаем.

– Куда выходить? – не поняла она.

– В «Луиджис». Времени уже почти семь. Я умираю с голоду. Пожалуй, закажу-ка я сегодня лазанью.

Она была поражена, как быстро он оправился от удара. Ну, то есть не совсем чтобы оправился, просто Пирс каким-то непостижимым образом всегда умудрялся взять себя в руки. Наверное, во многом благодаря тому, что его совсем маленьким отправили учиться в школу-интернат. Ей вспомнилось, как они однажды обсуждали образование их будущих детей – будущих детей! Какая самонадеянность! И оба сошлись во мнении, что никогда не отправят их в такую школу. Несмотря даже на то, что этот опыт закалил характер Пирса. Он не жаловался никогда и ни на что – будь то холод, жара, недоедание или неважное самочувствие. Он был олицетворением стоицизма, причем стоицизма с улыбкой на устах. Как сейчас.

Он поспешил в спальню, чтобы снять галстук с рубашкой, в которой ходил на прием к врачу, и, натянув джемпер, побрызгал себя туалетной водой «Саваж». Лизмей последовала его примеру и сменила темно-синее в белый горошек платье на джинсы. Солнце светило в окна их спальни, как светило всегда. Вот только они изменились. Они переговаривались друг с другом бережно, осознавая собственную уязвимость и хрупкость, как будто были сделаны из стекла. Лизмей казалось, что одно ее неосторожное слово способно разбить его. Все ее мысли были только о предстоящем вечере. Что они скажут, когда войдут в ресторан? Как все отреагируют? Будут ли они чувствовать себя неловко? Никто не любит ни выслушивать чужие плохие новости, ни смотреть на чужое горе.

Может, снова позвонить Жанне и попросить, чтобы она все всем рассказала до их прихода? Или сначала посоветоваться с Пирсом? В конце конов Лизмей решила, что это их самые лучшие, самые близкие друзья и все они дорожат друг другом, поэтому они просто придут, а там будь что будет. В конце концов, самое худшее уже произошло, так чего им бояться?

Держась за руки, они зашагали в сторону бара, до которого от их дома было чуть меньше мили. На эту крошечную жемчужину они наткнулись совершенно случайно, и теперь это место стало постоянным для встреч с друзьями. Перед последним поворотом Пирс резко остановился. Он посмотрел вверх, на небо без единого облачка, и несколько раз глубоко вздохнул.

– Прости меня, – сказал он.

– Простить?! – эхом отозвалась она, не веря своим ушам. – Дорогой, тут не за что извиняться. Нет здесь твоей вины. И это не имеет никакого значения.

Он с трудом сдерживал слезы.

– Все в порядке, – сказала она. – Все в порядке. У нас есть наша семья.

Пирс посмотрел на нее остекленевшим взглядом. Губы его дрожали.

– У меня есть ты, – сказал он. – Прекрасная и удивительная ты. А что есть у тебя?

– Ты – мой мир, – отозвалась она. – Мое все.

Он вдруг весь как-то изломился и, уткнувшись Лизмей в плечо, зарыдал, как маленький мальчик в свою первую ночь в интернате. Она никогда не видела, чтобы он так плакал. И не знала, что сказать. Она уже несколько раз повторила ему, что самое худшее они уже услышали и теперь постараются взять от своей совместной жизни самое лучшее.

Наконец он перестал плакать и посмотрел на нее.

Она любила каждую его клеточку. С той самой минуты, когда увидела, как он дурачится в пабе «Белая лошадь», показывая какой-то фокус и при этом прекрасно понимая, что навряд ли ему поверят зрители, и тем не менее удерживая их внимание до последнего. Переезжая в Лондон, она была уверена, что столица кишит потенциальными любовниками, однако ее ждало жестокое разочарование. Все, с кем она пыталась встречаться, оказывались либо слишком скучными, либо слишком самовлюбленными, либо откровенными идиотами. А Пирс, хотя и валял дурака, совершенно определенно таковым не являлся. Лизмей смотрела, как он пробирается сквозь толпу, которую собрал вокруг себя, болтая, смеясь, хлопая людей по плечу. Люди любили его, и он отвечал им тем же. Он держался уверенно, но без намека на заносчивость, чего она в мужчинах совершенно не переносила.

Теперь же при виде любимого лица, такого круглого и мальчишеского, глаз, обыкновенно искрившихся озорством, а сейчас покрасневших, как у кролика, у Лизмей сжималось сердце. Никакие ее слова не могли унять его боль. Никакие утешения не способны были поднять дух мужа. Требовалось время. Когда-нибудь ему станет легче, но сейчас она никак не смогла бы убедить его в этом.

Какое-то время они молча стояли посреди улицы, прильнув друг к другу. Это было первое серьезное потрясение в жизни Пирса. Он всегда был баловнем судьбы, все давалось ему легко и просто: и в учебе, и в спорте, и в дружбе. Он не ждал от жизни такого удара. И он всегда был человеком действия, способным решить любую проблему, найти выход из любой ситуации, и услышать, что он ничего не может сделать, что никто ничего не может сделать, было для него неожиданностью.

– Ладно, – проговорил Пирс, взяв себя в руки. – Поплакали – и будет. Я такой голодный, что готов съесть слона.

С этими словами он расправил плечи и зашагал вперед.

– Bella![9] – с распростертыми объятиями приветствовал их Луиджи, как всегда импозантный в своем белоснежном фартуке.

С тех пор как они обнаружили его ресторанчик, дела у него пошли в гору; Луиджи постоянно спрашивал у них совета, что он может изменить, чтобы привлечь больше посетителей, и недостатка в идеях у них не было. Мало-помалу он модернизировал свое заведение, сделав его более уютным. Они даже убедили его включать более современную музыку. Сейчас из динамиков лился бархатный голос Шаде: Луиджи был большим ее поклонником.

– «Smooth Operator»[10], – произнес он, указывая на себя.

Его ресторан был самым тщательно охраняемым секретом во всем Хаммерсмите[11], главным образом благодаря божественному песто и чесночным гренкам, которые он ставил на стол, едва вы переступали порог: каким-то непостижимым образом хрустящие и мягкие одновременно, они были обжигающе горячими и сочились растопленным маслом. По пятницам они ходили только сюда и никуда больше.

Луиджи понятия не имел об их печальной истории. С ним они говорили исключительно о еде или о его семействе. И о футболе. Когда-то он болел за «Ювентус», но теперь, переехав в Лондон, по совету Пирса перешел на сторону «Тоттенхэма».

– Луиджи, в мае будет финал Кубка Англии, – напомнил Пирс хозяину заведения, пока тот вел их вглубь зала. – Возьмите выходной!

Их компания уже сидела за большим столом на застекленной веранде. Прошлым летом Луиджи побелил заднюю стену, и Лизмей по его просьбе нарисовала на ней виноградную лозу. Брать с него деньги она наотрез отказалась, и тогда он пообещал пожизненно в конце вечера угощать их бесплатным лимончелло.

Они пришли последними. Жанна с Дуги уже, разумеется, были там, и Лотти с Майлзом, и Занна с Кристофером. Главные завсегдатаи их посиделок. Иногда к ним присоединялись и другие, но это был костяк. Кристофер и Майлз вместе с Пирсом учились в школе и в конце концов тоже поселились в Фулеме, а Жанна и Лизмей познакомились в секретарском колледже в Оксфорде. Увидев Лизмей и Пирса, Жанна бросилась им навстречу и обняла подругу.

– Я им все рассказала, ты же не против? – прошептала она Лизмей на ухо, и та покачала головой:

– Спасибо тебе.

То, что они обследуются, не было для друзей секретом, но теперь, получив врачебный вердикт, который никому не хотелось услышать, быть откровенными почему-то было сложнее. Раньше им всегда желали удачи и говорили: «Будем держать пальцы крестиком» – в преувеличенно жизнерадостной британской манере. Теперь же никто не знал, что сказать и куда смотреть. Лизмей с улыбкой обвела взглядом стол, и все неуверенно заулыбались в ответ. Жанна уже обнимала Пирса, и он, кивнув, похлопал ее по спине, как будто хотел подбодрить.

Потом взял со стола бутылку, налил вина в два бокала, протянул один Лизмей и встал в голове стола.

– Что ж, – произнес он, – выпьем же за детей, которых у нас никогда не будет. Не стану делать вид, что не раздавлен этой новостью, но могу сказать только одно: нам очень повезло, что в нашей жизни есть вы и ваши отпрыски. Не будем дальше это обсуждать, потому что в этом нет никакого смысла. Так что выпьем в последний раз за ту жизнь, которая у нас могла бы быть, и закроем эту тему.

Лизмей стиснула в пальцах ножку бокала, поднесла его к губам и сделала большой глоток. Липкая сладость ламбруско хлынула ей в горло, и внутри мгновенно стало тепло. И в очередной раз она поразилась своему мужу, его способности мужественно принять то, что случилось, признать это и в то же самое время дать всем однозначно понять, что тема закрыта.

Как это часто бывает, мужчины и женщины сгруппировались по разные стороны длинного стола. Занна с Лотти, держа Лизмей за руки, принялись нашептывать ей сочувственные слова и подливали вино в бокал.

– Такая страшная засада, – сказала Лотти.

– И ужасная несправедливость.

– Я знаю, – вздохнула Лизмей. – Мне кажется, я сама еще до конца это не прочувствовала.

Но внезапно, сидя с друзьями, она начала понимать, что никогда не будет такой, как они. Что ее… их приоритеты теперь будут разными. До сегодняшнего дня она считала, что они станут четвертой семьей в их маленькой компании, будут одалживать друг другу детские стульчики и стерилизаторы для бутылочек, обмениваться сведениями относительно яслей и прививок, вместе организовывать походы на рождественские спектакли.

Она посмотрела на Пирса. Веселый внешне, он болтал о чем-то с друзьями, а потом повернул голову и перехватил ее взгляд. И улыбнулся такой доброй и такой грустной улыбкой, что сердце у нее защемило от боли – за него, за них обоих, за… ох, это было просто невыносимо. На мгновение ее охватило желание выскочить из-за стола и убежать, но Луиджи уже спешил к ним с дымящимися тарелками с пастой, а Лизмей не хотелось портить никому вечер. Она уткнулась взглядом в свои каннелони со шпинатом. Жанна положила руку ей на локоть. Она всегда все замечала.

– Не надо, – сказала Лизмей и взяла вилку.

Когда ее начинали жалеть, ей делалось только хуже.

Потом, уже в постели, осоловевшие от пасты и лимончелло, Пирс с Лизмей лежали, держась за руки, но ее не покидало ощущение, будто их разделяют многие мили.

– Кстати, Жанна сказала, что мы можем пожить в ее летнем домике, если хотим, – вспомнила она вдруг. – В любое время.

Весенний Прованс – это же настоящая сказка. Она вдруг почувствовала запахи пробуждающейся природы, ощутила тепло весеннего солнца.

Пирс повернулся к ней:

– И чего мы ждем? – Он вскочил с постели. – Давай собирать чемоданы. Завтра в шесть встанем и поедем на паром. Я все равно не усну.

– Прямо сейчас? – Она уселась в кровати, хлопая глазами. – А как же твоя работа?

Он стоял в пижаме рядом с кроватью, и взгляд у него был немного безумный.

– Я позвоню и скажу, что мне нужен отпуск. Я столько работал сверхурочно безо всякой оплаты, что заслужил право на отдых. Они там как-нибудь без меня справятся.

– Но если ехать, то меньше чем на пару недель просто не имеет смысла. Думаешь, они не будут возражать?

– Мне плевать. Будут возражать, положу заявление на стол.

Он развернулся и достал со шкафа чемодан.

Конечно, ему не скажут ни слова против. Лизмей была совершенно в этом убеждена. На службе Пирса любили, считали гением, каким он и был в действительности. Ее муж обладал безудержным воображением, феноменальным умением обращаться со словами и сверхъестественной способностью угадывать, чего хочет клиент. Собственно, его блестящий успех был одной из причин, почему они так долго тянули с детьми. Он хотел выйти на определенный уровень, чтобы к тому времени, когда появятся дети, у него был уже достаточный задел и он мог без помех наслаждаться отцовством. И еще его регулярно пытались переманить конкуренты, жаждавшие заполучить столь ценного специалиста. На этом и основывалась его уверенность в том, что ему не откажут в отпуске. Талант давал определенные преимущества.

– Если мы доедем до Дувра, то можем успеть на первый паром.

– У нас нет билетов.

– Наверняка найдутся свободные места. Там разберемся.

Он выдвинул ящик комода и принялся бросать в чемодан брюки и рубашки.

– Погоди. – Лизмей выбралась из постели. – Сюда все не влезет.

– А что нам нужно?

– Все для ночевки. Что-нибудь приличное на тот случай, если мы решим пойти куда-то на ужин. Паспорта. Я схожу найду паспорта.

Его спонтанность заразила ее. Пирс всегда обладал способностью мгновенно оправляться от ударов. Она любила его за это. И сейчас испытывала облегчение. Она знала, что многие, в особенности мужчины, в ответ на плохие новости могут замыкаться в себе.

К полуночи вещи были собраны, паспорта лежали у Лизмей в сумочке, а будильник поставлен на пять утра. Укладываясь в постель, чтобы успеть поспать хотя бы несколько часов, она подумала, что Пирс прав. Проснуться, имея план действий, было куда лучше, чем проснуться с тяжелым сердцем.

В жемчужной рассветной дымке они выскользнули из дома и погрузили чемодан в багажник «эм-джи»[12] Пирса. Лизмей не была уверена, что они поступают разумно, отправляясь во Францию на этой старой колымаге. Ее «мини-метро» казался куда более рациональным выбором.

– Но «эм-джи» именно для этого и созданы, – сказал Пирс. – Для приключений. И я только месяц назад возил ее в сервис, так что все тип-топ. Не волнуйся.

С этими словами он решительно захлопнул крышку багажника, словно ставя точку в их споре, и Лизмей постаралась выбросить из головы картину, как они стоят на обочине французского шоссе в ожидании техпомощи.

Со стороны они выглядели как молодожены, отправляющиеся в свадебное путешествие. Пирс настоял на том, чтобы опустить крышу, хотя воздух был еще ледяной – «без крыши сразу чувствуется, что ты куда-то едешь», – и Лизмей не стала возражать, а накинула на голову шарф, как звезда Голливуда. Они с ревом покатили по дороге, и на мгновение у обоих возникло ощущение, что они едут навстречу приключениям. Пирс и Лизмей обменялись улыбками. Но в глубине души Лизмей знала, что они пытаются сбежать от реальности, от той печали, которую оба испытывали. И даже когда Пирс на прощание хулигански просигналил обитателям их маленькой сонной улочки, эта видимая бесшабашность не развеяла горечи, лежавшей на сердце у обоих.

А впрочем, какая разница, как они решили справляться со своим горем? Это всяко лучше, чем слоняться по дому, жалея себя.

В лучах восходящего солнца они катили по лондонским улицам. Лизмей перелистывала страницы дорожного атласа, помогая Пирсу объезжать утренние пробки. Когда они выехали на шоссе, Пирс переключился на четвертую скорость и протянул ей свободную руку ладонью вверх. Пальцы Пирса и Лизмей переплелись, и он легонечко сжал их. Лизмей не знала, что это – ободрение, солидарность или демонстрация собственной уязвимости, признание в том, что это именно ему необходимо ободрение. Как бы то ни было, она сжала его пальцы в ответ и подумала, что его тактика была верной: они находились на пути во Францию, в Прованс, чтобы выкинуть из головы свои горести и наслаждаться жизнью на полную катушку. Пока они едут, горе не сможет их догнать.