Вероника Ант Кто видит первым

Я не сказала ему. Я сказала «спасибо» с правильной теплотой, поставила флакон на полку и надевала его раз в месяц, из вежливости к жесту, — на его вернисажи, где положено идти впереди себя на полметра.

Флакон стоял на полке и убывал так медленно, что почти не убывал. Запомните его. Он ещё сыграет — не скоро и не так, как вы думаете.

А теперь про погоду, потому что настоящая дрессировка делается погодой.

В конце второго месяца я встретилась с подругой — той самой, единственной, из времён без досмотра. Мы просидели три часа, я вернулась лёгкая, со смехом в мышцах лица.

Виктор был дома — у него уже был ключ; не спрашивайте, как это случилось, я не помню голосования. Он был вежлив. Он был внимателен. Он был серый, как ноябрь, — ровный, беззвучный, на сутки. Ни одного упрёка: упрёк можно оспорить. Погоду не оспоришь. Под погодой можно только жить, пригнувшись, и ждать, когда распогодится.

Распогодилось через сутки — внезапно, солнечно, с завтраком в постель.

Профайлер во мне встал и продиктовал, чётко, для протокола: оперантное обуславливание. Наказание — не действием, а климатом. Поощрение — по окончании нежелательного поведения. Классика, второй курс, страница сорок.

Я записала. Согласилась с формулировкой. И на следующую встречу с подругой предложила перенести — у меня правда была занята неделя, правда-правда, я сама её и заняла.

Никто ничего не запрещал мне. В этом и есть вся карта, вынесенная в эпиграф, — я поняла её по-настоящему только теперь, записывая: цепи на той карте висят свободно. Дьявол не запирает. Дьявол делает так, что запираешься сама, изнутри, и называешь это выбором.

Оставался центр.

Про вторники и четверги он спросил на исходе второго месяца — легко, между делом, поверх газеты:

— Куда ты ходишь по вторникам? Ты возвращаешься другая.

Другая. Он видел. Конечно, он видел — он видел всё, этим и брал.

И вот здесь, единственный раз за те месяцы, сработало что-то старое, глубинное, из тех навыков, у которых нет срока годности. Я посмотрела на него поверх чашки и соврала — гладко, буднично, с оплаченной годами лёгкостью:

— Йога. Женская группа, скука смертная, но спина скажет спасибо.

Он кивнул и вернулся к газете. Йога его не заинтересовала — на это и был расчёт: скучное не проверяют.

Мальчик с машинками, красная-красная-синяя, два часа дважды в неделю, где меня не надо расшифровывать, — остался за периметром. Единственная территория, которую я не сдала. Я защитила её так, как умела: ложью. Инстинктивно, не размышляя, раньше всякой аналитики — как отдёргивают руку от огня.

Вечером я сидела с тетрадью и смотрела на эту ложь в упор.

Женщина по уши в любви не прячет от любимого лучшие свои два часа. Женщина по уши в любви тащит его за руку: смотри, вот моё настоящее, смотри, какой мальчик, смотри, какая я там.

Я спрятала. Автоматически. Значит, что-то во мне — то, что не участвовало в голосованиях, не слушало защиту и не верило в судьбу, — уже провело оценку рисков. Уже классифицировало его. Уже строило периметр.

«Йога по вторникам», — записала я в тетради. Даже тетради я в тот вечер сдала официальную версию.

На всякий случай.

Какой случай — я себя не спросила. С некоторыми вопросами лучше не встречаться глазами.