Вероника Ант Кто видит первым

Глава 7

Утром одиннадцатого дня я сделала расклад. Выпал Рыцарь Жезлов — всадник на вздыбленном коне, с огнём в руке, несётся, не спрашивая дороги.

«Энергичный день, — записала я. — Много дел».

Я уже объясняла, как я гадаю себе: как подследственный ведёт допрос. Отвечаю только на удобные вопросы.

Ливень начался в четыре, без предупреждения, стеной. Я была в центре, между делами, без зонта — и он загнал меня в первую попавшуюся дверь. Дверь оказалась галереей: полуподвал, три ступеньки вниз, колокольчик, запах пыли и растворителя. Маленький зал, никого, только смотрительница в углу подняла глаза от книги и опустила обратно.

На стенах висела чужая тревога. Тёмные холсты, в которых было больше ночи, чем краски.

Живопись я знала с той стороны, с которой её знают деньги. В прошлой жизни я насмотрелась на стены, для которых покупают: пентхаусы клиентов, кабинеты, где полотно вешают между сейфом и дипломами, — и научилась с одного взгляда оценивать не мазок, а рынок. Оценка запустилась сама, по привычке, за те же сорок секунд, что и всегда: техника уверенная, рука поставлена; цены на табличках занижены минимум втрое против уровня; позиционирования — ноль, галерея-полуподвал, ни каталога, ни имени на слуху. И главное: в интерьеры моих бывших клиентов такое не повесят никогда. Слишком честное. Статуса не прибавляет, аппетита гостям не поднимает, разговор за виски не украшает — богатые покупают не ночь, богатые покупают витрину. Неликвид, вынес вердикт мой внутренний оценщик и закрыл папку.

А я стояла и не могла отвести глаз. Потому что тревогу, в отличие от живописи, я знала с обеих сторон прилавка — и узнаю её в любой технике.

Перед одним я застряла.

Женщина стояла по грудь в чёрной воде. В полный рост, в тёмной толще, и вода — вот что держало меня перед этим холстом дольше, чем прилично, — вода её не топила. Вода её держала. Это было видно по плечам: так не напрягаются плечи тонущего. Так стоят в том, что тебя выдерживает.

Лица у женщины не было. Вернее, было — но размытое, стёртое, как будто художник знал её слишком близко, чтобы разглядеть.

В правом нижнем углу стояла подпись. Одна буква: V.

— Она вам нравится или пугает? — спросили сзади.

— Это разные вещи?

Он засмеялся, и я обернулась.

Сорок секунд — столько мне нужно на мужчину. Привычка, профессия, рефлекс: рост, руки, обувь, часы, посадка головы, что выдаёт, что прячет. Я просканировала его, не успев решить, что сканирую.

И приборы не дали показаний.

Денег — не видно: свитер с растянутым воротом, ботинки живут последний сезон. Статуса — ноль: никакой стойки, никакого предъявления. Страха передо мной — ноль: он смотрел прямо, без той микроскопической заминки, с которой смотрят на красивую женщину все, всегда, я эту заминку ем на завтрак. Желания произвести впечатление — ноль: краска на костяшках пальцев, щетина не дизайнерская, а просто щетина.

По всем моим шкалам — ноль. Пустой бланк.

Я стояла и смотрела на пустой бланк и не могла отвести глаз. Так, наверное, чувствует себя рентгенолог, к которому пришёл человек без скелета: страшно не то, что видишь. Страшно, что не видишь ничего, а человек стоит.

— Разные, — сказал он. — Нравится — это когда хочется остаться. Пугает — когда хочется остаться, но вы уже знаете, чем заплатите.

— А вы, значит, автор.

— Я, значит, автор. — Он кивнул на холст. — Она вас держала одиннадцать минут. Я засёк. Обычно уходят на второй.

— Кто она?

— Пока не знаю. — Он посмотрел на безликую женщину в воде спокойно, как смотрят на недописанное письмо. — Знаю только, что вода её держит. Остальное она мне ещё не сказала.

Мы проговорили до закрытия — смотрительница дважды кашляла из угла, потом сдалась и ушла заваривать чай. Об искусстве, потом о городе, потом обо всём и ни о чём. Есть люди, рядом с которыми собственные мысли кажутся крупнее, — он был из таких. Я говорила и слышала себя умной, глубокой, незаурядной; я, которая двадцать лет собирает такое звучание для других, впервые сидела в кресле клиента.

Позже я пойму, что это фокус. Он не увеличивал собеседника — он подсвечивал его, как подсвечивают холст, который собираются купить. Но это позже. У «позже» в этой книге длинный счёт.

Дождь кончился, начался снова. Мы поднялись к нему в студию — «тут ближе, чем до любого кафе, и кофе честнее» — а потом по железной лестнице на крышу, под козырёк, смотреть, как город стряхивает воду.

Город лежал внизу россыпью чужих окон.

— Чувствуешь? — спросил он. Мы уже были на «ты» — я не заметила, когда, а я замечаю всё.

— Что?

Он взял мою ладонь и приложил к своей груди. Под свитером, под рёбрами, колотилось — часто, крупно, как зверь о прутья.

— Это. Желание сжечь весь мир дотла и построить новый. Из пепла.

От него пахло скипидаром и L'Aventure Sport — запахом человека, который только что бежал и выиграл. Я знала, что это опасно. Я профессионально знала, что «сжечь мир» у таких — не метафора, а прогноз погоды, и что женщин в таких пожарах не спасают, ими растапливают.

Но боже, как давно я не чувствовала себя живой.

С крыши мы спустились в студию по железной лестнице, и я успела принять решение раньше, чем его ладонь легла мне на поясницу: этот — мой. На одну ночь, по моим правилам, в моём темпе. Я делала это десятки раз. У меня было одиннадцать способов заставить мужчину потерять голову — и ни разу не потерять свою.

В студии пахло скипидаром и дождём, который мы принесли на плечах. Горела одна лампа, жёлтая, низкая, — свет, в котором все выглядят виновнее и красивее. На полке среди кистей мигнул красный глазок и погас. Зарядка, подумала я. Если я вообще что-то подумала.

Я начала, как начинала всегда. Полшага назад, подбородок вниз, взгляд снизу — отработанная хореография, номер, на котором мужчины перестают дышать.

Он смотрел. Долго. Потом покачал головой.

— Не так.

— Что — не так?

— Всё это. — Он подошёл вплотную, и мне пришлось поднять лицо. — Ты выступаешь. Не надо. Я не зритель.

Я не зритель, сказал человек, от взгляда которого у меня горела кожа.

Он снял с меня платье так, как снимают крафт с холста, который долго ждали: без рывка, с уважением к тому, что под упаковкой. Костяшки его пальцев были в засохшей краске, и эта краска касалась моей кожи — плечо, ключица, вниз по позвонку, — оставляя, мне казалось, следы, которые не смоются. Я потянулась вести — задать темп, перехватить, у меня руки умнее любого мужчины.

Он поймал обе мои ладони и прижал их к своей груди. Под рёбрами колотился тот самый зверь с крыши.

— Успеешь, — сказал он.

Никто никогда не говорил мне «успеешь». Мне говорили «ещё», «сейчас», «не останавливайся». Успеешь — это слово человека, у которого время принадлежит ему.

Дальше была война, только я поняла это не сразу. Я ускоряла — он замедлял. Я вела — он останавливался и ждал, глядя мне в глаза, пока я перестану вести. Я включала третий способ из одиннадцати, самый безотказный, — он улыбался краем рта и разворачивал меня к себе так, что способ умирал, не родившись. Он разбирал меня, как разбирают чужую подпись: медленно, внимательно, чтобы понять, где кончается почерк и начинается рука.

— Перестань считать, — сказал он мне в шею.

Я вздрогнула. Я действительно считала — вдохи, удары сердца, секунды между его движениями. Счёт всегда возвращал мне руль.

— Я не…

— Считаешь. Я слышу.

Он накрыл мой затылок ладонью — целиком, как накрывают пламя, чтобы не погасло, — и сделал то, от чего счёт оборвался на четырёх.

Дальше я помню телом. Шершавый край стола в краске под моими лопатками. Его вес — такой, под которым тело само решает остаться. Скипидар, дождь, мёд и персик моего Forbidden Games, выгорающего на коже до горького. Я помню, что пыталась вернуть себе хоть один рычаг — и что каждый раз, когда мне казалось, что я поймала его ритм, ритм уже был другим. Он был на шаг впереди. Всё время. К такому не существует приёмов: приёмы работают с теми, кто медленнее тебя.

Я ненавидела его за это.

Я хотела ещё.

А потом случилось то, чего со мной не случалось годами: в голове стало тихо. Ни расчёта, ни зрителя в углу сознания, ни женщины, которая смотрит на женщину, которая изображает женщину. Только его ладонь на моей пояснице, мой позвоночник, выгибающийся ему навстречу, и темнота, сузившаяся до размеров нас двоих — а потом исчезнувшая совсем.

Я услышала свой голос и не узнала его.

Он не играл. Единственный голос в этой комнате, который за всю ночь ни разу не сыграл.

Потом мы лежали на матрасе у стены, среди подрамников, и под моим ухом стучал его зверь — теперь сытый, ленивый, на длинном шаге. Он водил пальцем по моей лопатке, будто грунтовал. Я лежала и проводила инвентаризацию потерь, как провожу всегда: что отдано, что получено, кто кому должен.

Инвентаризация не сходилась. Впервые за много лет я не могла посчитать, кто выиграл.

Странная у той ночи оптика: себя я помню не только изнутри. Помню, как выгнулась моя спина, — со стороны помню, сверху, из угла под потолком, словно в комнате был кто-то третий, кто видел лучше меня. Память иногда снимает общим планом. Тогда я не спросила себя, откуда у памяти такие ракурсы.

Я всю жизнь хотела одного — чтобы меня видели.

В ту ночь меня видели. Больше, чем я знала.

Проснулась я одна.

От пустоты в простынях: место рядом было пустым и уже остывшим. И, прежде чем включилась голова, включилось другое, древнее, дежурившее всю жизнь: паника.

Вот она, в разрезе, эта паника, — секунды полторы, а вместила годы. Меня оставили. Использовали и оставили — моя собственная формула, мой фирменный приём, статистика сто процентов, — применённая ко мне, спящей, голой, на чужом матрасе среди подрамников. Я всегда ухожу первой. Меня — не уходят.

Меня не уходят, потому что я не даю шанса, а этой ночью я дала все шансы разом, я спала, боже, я спала при постороннем мужчине, глубоко, без дежурного, — и вот результат: остывшая простыня и утро в декорациях чужой жизни.

Я села рывком, собирая на себя простыню и лицо, — и услышала из-за перегородки звук. Керамика о керамику. Вода.

Он стоял у плиты, босой, в старых джинсах, с двумя чашками, и на плите доходила турка. А на планшете у мольберта — я увидела это раньше, чем он обернулся, — карандашом, в четыре линии, была спина. Спящая женская спина, мой изгиб, моя лопатка.

— Ты спишь красиво, — сказал он, не оборачиваясь. Он слышал, что я встала: у него был слух на меня, уже тогда. — Я не удержался. Кофе будешь? Он честный.

И меня накрыло волной — тёплой, высокой, от солнечного сплетения вверх. Не ушёл. Не исчез. Варит кофе, рисовал мою спину, «ты спишь красиво». Годы спустя я найду эту волну в учебнике, в главе про формирование зависимости, под заголовком «первая доза», — но тем утром учебники молчали, а волна была.

И поверх волны, ровно поверх, уже строчил мой внутренний адвокат, быстрый, как всегда: спокойно. Всё под контролем. Это ты его выбрала — вчера, у стойки с бокалом... не было стойки, ладно, у холста. Это твоя добыча, твой сценарий, твой одноразовый — просто талантливее прочих. Выпьешь кофе, скажешь «было хорошо» и выйдешь первой, как всегда. Статистика не пострадает.

Я выпила кофе. Кофе был действительно честный.

«Было хорошо» я сказала уже в дверях, ровным голосом, с правильной улыбкой — три четверти тепла, четверть прощания. Он не стал удерживать. Кивнул, как кивают не точке — запятой:

— Было. Ещё увидимся.

Не вопрос. Даже не утверждение. Прогноз погоды.

Дома я приняла душ, долго, смывая скипидар, дождь и выгоревший до горького мёд. Вечером достала тетрадь — порядок есть порядок, все события заносятся, у событий не спрашивают, хотят ли они в архив.

Бывший три года шёл в моих тетрадях прочерком. Я вам это уже говорила: имён не пишу, имя приманивает судьбу, люди проходят буквами, и буквы ещё надо заслужить.

Этому я дала букву в первый же вечер.

V — как в углу холста, где женщину держит вода.

Я сказала себе, что это для порядка в картотеке. Картотека из одного мужчины — очень удобно, очень профессионально.

«Одноразовый», — приписала я рядом. Рука была спокойная.

Буква посмотрела на меня со страницы и промолчала.

Буквы умеют ждать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ