Вера Джантаева Грань

Глава 2. Цена света

Сознание возвращалось рывками, выдирая Кейт из липкого, тяжёлого забытья. Первым пришёл запах – химический, от которого защипало в носу и запершило в горле. Гарь. Но не дровяная, а какая-то иная, жжёная пластмасса пополам с тухлым мясом.

Она открыла глаза. Веки слипались, в глазах резь, будто ей в лицо плеснули кислотой. Сколько она проспала? Два часа? Три? Луна всё так же висела над поляной – бледный, равнодушный диск, – но костёр почти догорел. Синие языки пламени, которые жрали траву Макса, сменились обычными оранжевыми, слабыми, облизывающими тлеющие угли. Ещё немного – и они погаснут.

Кейт села, растирая лицо ладонями. Голова гудела, во рту был привкус металла и гнили. Она посмотрела на поляну и похолодела.

По краю, там, где кончался свет, клубилась тьма. Но это была не просто темнота ночного леса – она была живой, плотной, маслянистой. Тьма пульсировала, дышала, и в этом дыхании Кейт различала голоса. Множество голосов, переплетённых в один тоскливый, безнадёжный хор.

– Катенька… доченька… вернись…

Голос матери. Тот самый, который она слышала каждое утро. Но сейчас в нём не было тепла, только голод. Холодный, звериный голод, от которого стыла кровь в жилах. К нему примешивались другие голоса – бабушки, которая умерла, когда Кейт была маленькой, подруги детства, с которой они поссорились навсегда. Все они звали её, и в каждом зове сквозило одно и то же: «Иди к нам. Стань нашей. Мы хотим тебя съесть».

– Не слушай.

Макс стоял у неё за спиной – она даже не слышала, как он подошёл. Его рука легла ей на плечо, пальцы сжались предупреждающе сильно. Сквозь толстовку Кейт чувствовала, какие они холодные – не человеческие, а ледяные, как у трупа.

– Они берут образы из твоей головы, – сказал он тихо. – Чем дороже человек, тем страшнее слышать его голос из их пасти. Мать, отец, любовь – всё идёт в дело.

– Мама… – Кейт сглотнула. Голос из темноты продолжал звать, и в нём появлялись нотки отчаяния, упрёка, которые она столько раз слышала в реальности:

– Как ты могла меня бросить? Я же тебя люблю… я же для тебя всё… Вернись, и я всё прощу…

– Заткнись, тварь, – спокойно сказал Макс, и тьма дёрнулась, будто от удара хлыстом.

– Она не тварь, – выдохнула Кейт. – Это же мама…

– Это уже не мама. – Его голос был жёстким, безжалостным. – Это то, что сожрало чью-то маму, а теперь использует её голос, чтобы ты подошла ближе. Хочешь проверить? Выйди за круг.

Кейт посмотрела на границу света. Угли почти погасли. Ещё минута-две – и круга не станет. А там, во тьме, уже угадывались очертания – длинные, неестественно вывернутые фигуры, перетекающие одна в другую, как масло по воде. У них были руки с непомерно длинными пальцами, головы без лиц – только гладкая серая кожа и тёмные провалы, в которых угадывались рты, полные игольчатых зубов. Они не стояли на месте – они кружили, подбираясь всё ближе, пробуя границу света на прочность.

– Ты говорил, костёр будет гореть до утра, – Кейт старалась, чтобы голос не дрожал.

– Должен был. – Макс поморщился. – Но ловцов слишком много. Они вытягивают тепло быстрее, чем я рассчитывал. Травы было в обрез, а на такой запах… – Он кивнул на Кейт. – Ты слишком вкусно пахнешь для них. Они сжирают защиту активнее.

– Сколько у нас времени? – спросила Кейт, чувствуя, как голос предательски дрожит.

– Секунд тридцать, – ответил Макс буднично, поднимая с травы свою джтинсовку. – Потом они набегут. И поверь, услышать голос матери – это самое приятное, что с тобой будет. Дальше – хуже.

– Что они делают? – Кейт смотрела на тени и не могла отвести взгляд.

– Жрут. – Макс пожал плечами, словно речь шла о погоде. – Медленно. Сначала страх – он самый лакомый, самый сочный. Потом память. Самые яркие моменты жизни. Потом душу. Тело остаётся, но внутри пусто. Ходит, дышит, даже говорит – но это уже не человек. Пустышка. Их потом ловцы используют как приманку. Очень эффективно: живой человек в кругу света, зовёт на помощь. Идиоты бегут спасать – и попадают сразу в лапы. Механизм работает без сбоев тысячелетиями.

Кейт представила себя через полчаса: идущую по лесу, зовущую маму, с пустыми глазами, из которых выпили всё. Она содрогнулась, но внутри вместо ужаса поднялась злость. Дикая, слепая ярость на этих тварей, на себя, на весь этот чёртов мир.

– Что делать? – спросила она, и голос её окреп.

– Держись меня. И делай что скажу. Беспрекословно.

Последний уголёк погас.

Тьма рухнула на поляну.

Это нельзя было описать иначе – она именно рухнула, обрушилась сверху тяжёлой, вязкой массой. Кейт не успела даже закричать – Макс рванул её за руку, швырнул себе за спину и встал в стойку, заслоняя собой.

В темноте Кейт почти ничего не видела, но слышала – шорох десятков тел, скользящих по траве, шелест, чавканье, и этот проклятый хор голосов, где материнский плач мешался с детским смехом и предсмертными хрипами. Воздух стал густым, липким, его было трудно вдыхать – он забивал лёгкие, как вата. Пахло сырой землёй и чем-то сладковато-гнилостным, тошнотворным – запахом разложения, которое ещё не наступило, но уже обещало быть.

А потом вспыхнул свет.

Он шёл от Макса. От его рук, от глаз, от всей его фигуры – холодный, белый, режущий глаза, как электросварка. Кейт зажмурилась, но даже сквозь веки видела это сияние. Тени взвизгнули – высоко, тонко, как стая рассерженных крыс – и отшатнулись. Но не ушли. Замерли на границе, скаля зубастые пасти. В их безликих головах открывались рты – не там, где им положено быть, а где попало, на лбу, на щеке, на затылке, – и оттуда сочился тот самый сладковатый ядовитый туман.

– Красиво, да? – голос Макса звучал напряжённо, до хруста в челюсти, но в нём проскальзывала привычная кривая усмешка. – Цена такой иллюминации – кусок жизни. Чем дольше свечу, тем быстрее стану одним из них. Но на пять минут меня хватит.

– Ты… – Кейт смотрела на его спину, на то, как под пиджаком вздулись вены, чёрные, неестественно толстые, пульсирующие в такт его свечению. Они шевелились под кожей, будто живые змеи, прокладывая себе путь к сердцу. – Ты умрёшь?

– Не сегодня. – Он даже не обернулся. – Бежим.

Он рванул вперёд, таща её за собой. Кейт спотыкалась, ноги не слушались, но он держал крепко, мёртвой хваткой, не давая упасть. Тени бросались на них, но свет отбрасывал их прочь, и они только выли от злости и голода. Одна тень метнулась слишком близко – Кейт увидела, как её длинные пальцы, лишённые плоти, одни кости, обтянутые серой кожей, на мгновение коснулись плеча Макса. Он зашипел от боли, дёрнулся, но не остановился. На месте касания осталось чёрное, дымящееся пятно.

Лес кончился внезапно, будто обрезанный ножом. Они выскочили на скалистый выступ, за которым был обрыв. Метрах в двадцати ниже, на другой стороне расщелины, зиял чёрный провал – вход в пещеру.

– Прыгаем.

– Ты с ума сошёл?! – заорала Кейт, глядя вниз. Там, в темноте, угадывались острые камни. – Я разобьюсь!

– Я сказал – прыгаем!

Он не спрашивал. Он толкнул её.

Кейт полетела вниз, зажмурившись, ожидая удара о камни. Ветер свистел в ушах, сердце ухнуло куда-то в пятки, и в голове пронеслась дурацкая мысль: «Вот так и умирают – по чужой команде». Но вместо жёсткой поверхности её встретили чьи-то руки – Макс каким-то невероятным образом оказался под ней, смягчил падение, и они вместе покатились по склону, влетели в пещеру и замерли.

Кейт лежала на нём, тяжело дыша, чувствуя, как под ней ходуном ходит его грудь. Его глаза светились в темноте – теперь уже не белым, а тускло-красным, как угасающие угли костра. Лицо осунулось, заострилось, под глазами залегли глубокие тени.

– Слезь с меня, – прохрипел он. – Весишь как танк. Или «Урал» на гусеницах.

– Ты меня толкнул! – возмутилась она, но послушно скатилась и села рядом, привалившись к стене.

– И спас, между прочим. – Он приподнялся на локтях, скривился от боли. – Неблагодарная.

Кейт огляделась. Пещера была небольшой, но уходила вглубь – в дальнем конце что-то поблёскивало, может, вода. Стены здесь светились слабым голубоватым светом. Свет струился по камню, как вода, создавая причудливые узоры.

– Где мы?

– Моё убежище. – Макс сел, прислонившись спиной к стене. – Здесь Ловцы не пройдут – скала пропитана серебром и ещё кое-чем, что они ненавидят. Можем отдохнуть.

Он вытянул ноги и закрыл глаза. В темноте Кейт видела, как на его шее проступили тёмные прожилки, которых раньше не было – тонкая, ветвистая паутина, уходящая под воротник. Она шевелилась, пульсировала.

– Ты плохо выглядишь, – сказала она, и это было мягко сказано. Он выглядел как смертник за минуту до казни.

– Комплимент от девушки, которая только что орала как резаная. – Он не открыл глаз, но в голосе прорезалась привычная усмешка. – Ценю. Прямо душу согрело.

– Я не орала!

– Ну да, ну да. Просто издавала гортанные звуки, полные ужаса. Это не считается.

Кейт хотела огрызнуться, но вдруг до неё дошло: он специально бесит её. Чтобы отвлечь от страха. Чтобы она злилась, а не тряслась. Чтобы в ней горел огонь, а не стыл ужас.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– За что? За то, что обозвал танком? Обращайся.

– За то, что спас. И за то, что… пытаешься меня отвлечь.

Макс замолчал. Открыл глаза и посмотрел на неё. В темноте его зрачки снова стали вертикальными, и это было жутко, но Кейт уже начинала привыкать.

– Ты странная, – наконец сказал он. – Обычно все после такого в истерике бьются, плачут, просят домой, к маме. А ты сидишь, зубы скалишь и благодаришь.

– Я не «все», – отрезала Кейт. – Я Кейт. И домой не прошу меня возвращать. Сама ушла.

– Знаю. – Пауза. – Кейт.

Её имя в его устах прозвучало иначе, чем раньше. Мягче. Теплее. И от этого тепла по спине пробежал холодок – странное, противоречивое ощущение.

– Что теперь? – спросила она, чтобы нарушить внезапно возникшую тишину.

– Теперь ждём. – Он снова закрыл глаза. – Я немного восстановлюсь – пойдём дальше. До безопасного места часа два ходу, если без приключений.

– А если с приключениями?

– Зависит от того, какое приключение нам встретится по пути, – усмехнулся он. – Ты как, готова к веселью?

– А у меня есть выбор?

– Нет, – честно ответил он. – Это не курорт, детка. Это ад с перерывами на передышку. Но ты уже в игре, так что привыкай.

Кейт помолчала, обдумывая его слова. Потом встала, подошла к нему и села рядом – так близко, что чувствовала исходящий от него холод. Странно: он весь был ледяной, но одновременно от него будто веяло внутренним пламенем – слабым, угасающим, но живым.

– Тогда научи меня, – сказала она, глядя ему в глаза. – Научи выживать в этом аду. Чтобы я не была обузой.

Макс повернул голову. Их лица разделяли сантиметры. Его зрачки сузились, и в темноте это выглядело завораживающе – как у дикого зверя, который раздумывает, нападать или нет.

– Научить? – переспросил он тихо. – А ты готова платить по счетам?

– Каким?

– Знания просто так не даются. – Он говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. – Каждый мой урок будет что-то у тебя забирать. Часть страха, часть наивности, часть человечности. Станешь жёстче. Станешь холоднее. Станешь чуть больше похожей на меня. Хочешь такой стать?

Кейт смотрела в его глаза и видела в них отражение своего будущего – опасного, тёмного, но живого. Не пустого, как у тех Пустышек, не мёртвого, как у Ловцов. Живого по-настоящему, каждым нервом, каждой каплей крови. Она чувствовала, что за этой дверью нет возврата, но и оставаться прежней уже нельзя.

– Хочу, – ответила она.

Мир вокруг снова дрогнул – или ей показалось? – но где-то в глубине пещеры глухо ухнуло, будто кто-то древний вздохнул.

Макс смотрел на неё долго. Так долго, что Кейт начала казаться, что она сказала что-то не то. А потом он вдруг резко отвернулся и уставился в темноту пещеры.

– Глупая, – бросил он. Голос звучал глухо, с хрипотцой. – Совсем глупая. Не знаешь, что просишь, а уже соглашаешься на любые условия.

– Так научи, – упрямо повторила Кейт. – Не пугай, а научи. Прямо сейчас.

Макс хмыкнул, провёл рукой по лицу, размазывая чёрную кровь, которая всё ещё сочилась из ран на ладонях. Проехался по камням во время падения. Когда он повернулся обратно, в глазах плясали красноватые искры – остатки его «иллюминации».

– Хорошо. Первый урок. Смотри.

Он стянул с себя джинсовку – медленно, почти нехотя, повесил на камень рядом. Кейт видела, как его пальцы задержались на ткани, будто прощаясь. Потом резко сдёрнул футболку. Кейт выдохнула. В тусклом свете пещеры его торс предстал перед ней во всей чудовищной красе: чёрные прожилки оплетали грудную клетку, подбирались к ключицам, шее, пульсировали в такт дыханию, шевелились под кожей, как живые. На руках они виднелись только у плеч, сходя на нет к локтям – поэтому под футболкой у костра их и не было заметно. Сейчас же, без футболки, масштаб поражения был очевиден: тьма постепенно захватывала его.

– Это цена каждого использования силы, – спокойно сказал Макс, глядя на свою грудь с мрачным любопытством. – Чем больше жму из себя свет, тем быстрей эта дрянь распространяется. Когда захватит всего – я стану одним из них. Полностью. Без вариантов.

Кейт смотрела на него, на эти шевелящиеся под кожей черные нити, и чувствовала, как внутри всё холодеет.

– А когда ты впервые… ну, засветился? – спросила она тихо.

Макс помолчал.

– В четырнадцать. – Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – До четырнадцати я просто бегал и прятался. Думал, что если не светиться, то тьма во мне так и останется спящей. Что я смогу жить как обычный человек, просто с обострёнными чувствами. Наивный.

– И что случилось?

– Ловцы загнали меня в угол. – Макс говорил спокойно, будто о чём-то обыденном, но Кейт видела, как напряглись его скулы. – Трое. Я был в старом карьере, думал, там безопасно. А они пришли. Я бежал, пока мог, но они оказались быстрее. Гораздо быстрее. Тогда я просто… заорал. От страха, от злости, от отчаяния. И из меня вырвался свет. Я даже не понял, как это вышло. Просто захотел, чтобы они сдохли – и они сдохли. Сгорели за секунду.

Он замолчал, глядя на свои руки.

– А потом я посмотрел на себя и увидел это. – Он кивнул на прожилки. – Первые ниточки. Я тогда не знал, что это значит. Думал, что если редко пользоваться – то нормально, пройдёт. А через пару лет встретил одного старого полукровку. Он объяснил: каждая вспышка – это минус месяц жизни. Или год, если жмёшь на полную.

– И сколько осталось? – прошептала Кейт.

– Видящие говорили – у меня пять, максимум семь лет. Так что ходить мне осталось года два, может, меньше.

– Ты умираешь, – выдохнула она.

– Все умирают, – пожал плечами Макс. – Я хотя бы знаю как. И когда. И могу выбирать – сдохнуть человеком, спасая кого-то, или превратиться в тварь и жрать таких, как ты. Несложный выбор, на самом деле.

Он натянул футболку обратно, скрывая прожилки, и посмотрел на Кейт в упор. В его взгляде не было жалости к себе, только холодная решимость.

– Это цена, Катерина. Я не шутил про плату. Каждый раз, когда будешь делать что-то, что выходит за рамки обычного человека, ты будешь отдавать кусок себя. Вопрос – сколько у тебя этих кусков и чем ты готова пожертвовать.

Кейт молчала. Внутри боролись ужас и какое-то странное, почти благоговейное уважение. Он знал, что умрёт, и всё равно тащил её, спасал, жёг свою жизнь, чтобы вытащить чужую. Это было выше её понимания.

– Зачем? – спросила она тихо. – Зачем ты это делаешь? Если знаешь, что каждый раз приближаешь конец?

Макс усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти жалкой.

– А затем, что я уже был одним из Пустых. Десять лет назад. Полчаса в пасти ловца – и ты пустышка. Я помню это чувство – когда внутри пусто, а тело ходит и делает, что ему велят. Меня вытащил один мужик. Его звали Ворон. – Он вытащил из-за пояса серебряный нож, тот самый, которым резал волосы Кейт. В свете пещеры лезвие блеснуло тусклым серебром. – Он был легендой. Охотился в основном на старших. Говорят, он один из Городища, из тех, кто знал древние секреты. Он сжёг себя до углей, но меня вернул. Почти вернул. Я спросил тогда: «Зачем?» Он сказал: «Чтобы ты сделал то же самое для следующего». И отдал мне свой нож. – Макс повертел нож в пальцах. – Сказал: «Не дай тьме сожрать ни одного ребёнка. Это теперь твоя война». Вот зачем. Кровавый, сука, долг, от которого не отвертеться.