Велислава Чернова Зов полуночницы

Степанида Власьевна вошла. И на крыльце — в этот момент — Корнеев услышал, как сзади, у дальнего забора, тоскливо завыла собака. Низко, длинно, по-волчьи.

Это был первый собачий голос, который он услышал в Заречье за весь день.

* * *

Василиса увидела Степаниду — и Корнеев заметил, как она замерла. На долю секунды. Потом — справилась. Шагнула вперёд, обняла старуху. Степанида тоже обняла её — и заплакала.

— Деточка, — повторяла она. — Деточка моя. Сколько лет, сколько зим. Я тебя сразу узнала бы — ты вся в Марфушу. Глаза те же, волосы те же.

— Здравствуйте, Степанида Власьевна.

— Здравствуй, родная.

Они сели за стол. Степанида развязала корзину, выложила пироги — большие, румяные, аппетитные. Марина суетилась — ставила тарелки, наливала чай. Корнеев сидел молча. Наблюдал.

Степанида гладила Василису по руке. Говорила про прежние времена — про Марфу, про деревенские посиделки, про то, как они вместе ходили в лес за травами. Голос у неё был тёплый, добрый, искренний — Корнеев не мог уловить ни одной фальшивой ноты. И всё же — он чувствовал: что-то не так. Что-то внутри этой тёплой искренности — чёрное, плотное, не названное.

— А я уж и не чаяла, — говорила Степанида, — что ты приедешь когда-нибудь. Ушла ты тогда после пожара — и как в воду канула. Куда тебя дед забрал? В Чернотопье?

— В Чернотопье.

— А я ему тогда говорила, — Степанида покачала головой, — оставь её мне, я воспитаю. Я её как родную любила. Но дед — упрямый был. Своя кровь. Забрал.

— И правильно сделал, — сказала Василиса.

Степанида замолчала на секунду. Подняла глаза.

— Ну, может, и правильно, — согласилась она. — Тебе виднее. А ты теперь — в Чернотопье и живёшь? С Дмитрием Алексеевичем?

— Живём.

— Хорошо, — Степанида улыбнулась. — Это хорошо. Мужик надёжный. Я по глазам вижу.

Корнеев молчал. Он чувствовал, что его «читают». И ещё чувствовал — что-то в этом «чтении» было профессиональным, опытным, годами выработанным. Степанида не просто смотрела — она оценивала.

— Степанида Власьевна, — сказала Василиса. — Я приехала не просто так. Я к Алисе приехала.

Старуха вздохнула. Лицо её опечалилось — мгновенно, как будто она это репетировала.

— Знаю, девочка. Слышала. Я ведь её тоже принимала, Алису-то. Я тут одна повитуха осталась. Маленькая была, в семь часов утра родилась, в августе. Хорошая девочка. Здоровенькая. И вот — несчастье.

— Что в деревне говорят?

— Бабы шепчутся, — Степанида понизила голос. — Говорят — Полуночница вернулась. А я им — глупости говорю. Я им — что в восемьсот пятом году в наших местах тоже была волна младенческих смертей, и тоже шептались — а потом выяснилось, грипп. И в семидесятых — то же самое. Корь, скарлатина, что-то ещё. Дети маленькие, болеют, — что ж тут странного.

— А вы сами как думаете?

Степанида подняла на Василису глаза. И в этих тёплых, морщинистых, добрых глазах Корнеев увидел — на короткое мгновение — пустоту. Холодную, плоскую, ту, что бывает у людей, которые умеют врать давно и хорошо.

— Я, девочка, ни во что уже не верю, — сказала Степанида тихо. — Я слишком много видела. Дети рождаются — умирают. Это жизнь. Зачем духов придумывать? Дух у человека внутри. Если хороший — будет жить. Если плохой — нет.

Василиса не отвела глаз.

— А отпечаток на окне? Откуда он? — спросила она.

Степанида чуть заметно вздрогнула.

— Какой отпечаток?

— Ладони, — сказала Василиса медленно. — Женская ладонь, изнутри. На замёрзшем стекле. Каждую ночь.

— Не знаю, — Степанида опустила глаза. — Я не видела. Марина говорила. Может, ей мерещится. Когда не спишь шесть недель — что хочешь померещится.

— Может быть, — Василиса согласилась слишком быстро.

Степанида заёрзала. Чай в её чашке остывал — она его не пила.

— Ладно, — старуха поднялась. — Я пойду. Холодно уже. Пироги ешьте — там и завтра ещё съедобные будут. А ты, Василисочка, — она снова потянулась к её руке, — заходи ко мне. Я живу там, где и раньше. У оврага. Помнишь дом?

— Помню.

— Заходи в любое время. Чаю попьём, поговорим. Я тебе про маму твою расскажу — много чего ты не знаешь. Хорошее всё. Любила я Марфу. Очень любила.

Она перекрестила Василису — старательно, медленно, тремя пальцами. И ушла.

Когда дверь за ней закрылась, в кухне стало тихо. Корнеев посмотрел на Василису. Та сидела, не двигаясь. Лицо у неё было каменное. Она протянула руку, взяла со стола кусок пирога — того самого, тёплого, что принесла Степанида. Долго смотрела на него. Потом — медленно — встала, открыла дверцу печки и бросила кусок в огонь. Пламя жадно его проглотило.

— Что это? — Марина смотрела с недоумением.

— Ничего, — сказала Василиса. — Просто я не ем то, что от неё.

— Почему?

Василиса повернулась к ней. И сказала — сухо, твёрдо:

— Потому что Степанида Власьевна врёт. Я не знаю, в чём именно. Но врёт. Я это чувствую так же ясно, как чувствую тепло этой печи. И мама её любила — а потом мама её испугалась. Я помню. Незадолго до пожара мама её к нам не пускала. Говорила: «Степанида сейчас не та». Я тогда не поняла. Сейчас понимаю.

Она вытерла руки полотенцем. Села обратно за стол.

— Дмитрий, — сказала она. — Завтра я хочу пойти в дом матери. Если он ещё стоит.

— Стоит ли? — спросил он.

— Развалины. На месте сожжённого. Дед говорил — никто там не отстроился. Земля проклятая. Может, фундамент остался. Может, что-то ещё. Я хочу пойти. Я хочу посмотреть.

— Хорошо, — кивнул Корнеев. — Пойдём вместе.

Марина уже укачивала Алису в кроватке — девочка спала, чмокая губами. До полуночи оставалось пять часов. И каждую из этих минут Корнеев теперь чувствовал, как тяжёлую гирю на груди.

* * *

Глава 4. Первая ночь

Олега разбудили в одиннадцать. Он вышел из спальни тяжёлый, отёкший от короткого сна, протёр лицо ладонями и сел за стол молча. Марина налила ему кружку крепкого чая. Он выпил её в три глотка, не поморщившись от кипятка, словно горло у него было уже мёртвое.

— Уведи Марину спать, — попросила Василиса. — Я сегодня сама посижу с Алисой. И Дмитрий рядом.

— Я не лягу, — Марина мотнула головой.

— Ляжешь, — голос Василисы был мягкий, но не оставлял выбора. — Сегодня ляжешь. Завтра — твоя очередь, я тоже устану. Послезавтра — снова твоя. Так и будем меняться. Иначе ты не дотянешь. И тогда мы все проиграем.

Олег посмотрел на жену. И в его взгляде Корнеев увидел: благодарность. Глубокую. Тяжёлую.

— Маринка, пошли, — сказал Олег. — Они правы.

Марина подчинилась — не сразу, со слезой в глазу, но подчинилась. Олег увёл её в спальню. Через десять минут оттуда послышалось ровное, тяжёлое дыхание — она уснула мгновенно, как только ткнулась головой в подушку. Шесть недель без сна — это бездна, в которую ныряешь сразу, как только разрешают.

Олег вернулся в кухню — без жены. Сел напротив Корнеева.

— До полуночи — час, — сказал тихо. — Что мне делать?

— Сиди у двери, — ответила Василиса, прежде чем Корнеев успел открыть рот. — В комнате к Алисе будем мы с Дмитрием. Ты — здесь, на кухне. Если позову — заходи. Если не позову — не заходи. Что бы ни услышал. Понял?

— Понял.

— Ещё одно. Олег. У вас в доме есть нож? Простой, кухонный, железный.

— Есть.

— Положи его на пороге. Острием в комнату. Не наступай через него.

Олег смотрел недоуменно. Но не спорил. Достал из ящика длинный кухонный нож, подошёл к двери в комнату Алисы и положил его поперёк порога. Острие — в комнату. Лезвие легло на половицу с тихим звяком.

— Зачем? — шёпотом спросил Корнеев у Василисы.

— Железо она не любит, — так же тихо ответила Василиса. — Раньше у каждой колыбели лежали ножницы. Современные люди забыли. Но иногда помогает.

Она достала из своей сумки маленький свёрток. Развернула. Внутри — соль крупного помола в стеклянной банке, пучок сухой травы, перевязанный синей ниткой, и маленький кусочек чёрного, словно опалённого, камня. Камень она зажала в кулаке.

— Идём, — сказала.

* * *

Комната Алисы освещалась ночником — маленьким, в виде луны, дающим ровный жёлтый свет. Алиса спала в кроватке. Дыхание её было ровное, частое. На стене над кроваткой висела маленькая иконка — Богоматерь с младенцем. Олег с Мариной были верующие — но не воцерковлённые: иконку повесили скорее «на всякий случай», как все деревенские.

Василиса положила свёрток с травой и солью на тумбочку. Сама встала у окна, спиной к нему. Корнеев сел на стул у двери — так, чтобы видеть и кроватку, и окно.

— Дмитрий, — сказала Василиса тихо. — Что бы ты ни увидел — не двигайся. Не кричи. Не подходи к окну. Я знаю, что делаю.

— А ты что увидишь?

— Я увижу её, — ответила Василиса. — Возможно. Если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда я её только почувствую.

Корнеев кивнул. Он не очень понимал — но понимал, что сейчас не время задавать вопросы.

Часы на стене показали без пятнадцати двенадцать. Тиканье — медленное, размеренное — стало в этой комнате единственным звуком. И ещё — дыхание Алисы. Тоже размеренное. Ровное. Маленькая грудка под одеяльцем поднималась и опускалась, поднималась и опускалась.

* * *

Без пяти двенадцать.

В комнате стало холоднее. Корнеев это почувствовал сразу — кожа на запястьях покрылась мурашками. Он посмотрел на термометр у окна — старый, советский, прикрученный к раме. Столбик ртути полз вниз. Двадцать. Восемнадцать. Шестнадцать. Пятнадцать.

Печь топилась. Заслонка была открыта. На кухне Олег подбрасывал дрова — Корнеев слышал, как шумит топка. Тепло шло в комнату через открытую дверь. И всё-таки — температура падала.

Без двух — двенадцать.

Василиса начала шептать. Тихо, едва слышно. Слова сливались — Корнеев не разбирал их, и понимал только, что это не русский язык в привычном смысле. Это было что-то более старое. Что-то, чему её научила мать. Что-то из тетради в кожаном переплёте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.