Olga V. Veles Рамонь:голоса земли

Она отступила и посмотрела на дерево целиком. Дуб был старый — ствол в два обхвата, кора потрескавшаяся, ветви — как руки, протянутые в разные стороны. Марина подумала: сколько этому дереву? Сто лет? Сто пятьдесят? Если сто — значит, оно росло уже тогда, когда строили дворец. Если больше — значит, оно было здесь до. До княгини. До кургана. До всего.

Марина прикоснулась к стволу ладонью. Кора была шершавой и — тёплой. Как кирпич. Как камень. Как всё, что она трогала здесь, в Рамони, и что не должно было быть тёплым.

Она убрала руку и быстро пошла домой. За спиной, в парке, что-то хрустнуло — ветка, лист, шаг. Марина не обернулась.

* * *

ГЛАВА 6

Архив

На пятый день Марина поехала в Воронеж — в областной архив. Ей нужны были документы по усадьбе. И, если бы повезло, — что-нибудь о курганах.

Архив был в старом здании на улице Большой Стрелецкой. Марина подала запрос, waited — пока сотрудница в очках на цепочке искала дела — и через час получила три папки. Две — стандартные: сметы, акты приёмки, переписка с подрядчиками. Третья — тонкая, с пометкой «Дело о findках при строит. флигеля, 1898 г».

Марина открыла. Первая страница — рапорт приказчика усадьбы, некоего Дмитрия Семёновича Жукова, на имя управляющего. Дата — 14 сентября 1898 года. Почерк — старорежимный, с ятями, но читаемый.

«Днесь при копании рва под фундамент строящегося флигеля, по северной стороне парка, рабочие нашли погребение. Кости малые, по виду — детские. Уложены кругом. В центре — череп. Между рёбер — диск каменный, с резьбой, паче не виданный. Рабочие отказались продолжать, требовали священника. Священник отбыл, отслужил молебен, воды святил и кропил место. Кости, по распоряжению Их Светлости, перезахоронены за оградой парка, у дороги на село Гремячье. Диск — унесён артельщиком Анисимом Карповым, жителем села Рамонь. Флигель перенесён на 20 саженей к югу. Оное донесение при сем».

Марина перевернула страницу. Второй документ — от 23 сентября, через девять дней. Короткая записка:

«Анисим Карпов пропал. 14 сентября ушёл за водой и не вернулся. Жена ищет. Колодец осмотрен — воды чистой, дна достигли багром — ничего. Следы обрываются у колодца. Венок сухой дубовый на двери Карпова висит вторую неделю. Жена боится снимать».

Третий документ — от 1 октября. Рапорт того же Жукова:

«На северной стене строящегося дворца, ниже зубцов, обнаружены процарапанные знаки. Не обнаружено, кем и чем процарапаны. Затёрты раствором. Их Светлости не докладывалось».

Марина откинулась на спинку стула. Руки были холодные. Она перечитала ещё раз. Погребение. Круг. Камень с резьбой. Девять дней. Исчезновение. Венок на двери.

Она попросила ещё дела — по более позднему времени. Сотрудница принесла папку за 1940-е годы. Марина пролистала — хозяйственные документы, списки, сводки. И — одно короткое сообщение в сводке за октябрь 1947 года:

«По с. Рамонь: пропал без вести гр-н Сидоренко А.П., 1921 г.р. Последний раз видели у парка усадьбы. Розыск результатов не дал».

Марина проверила дату — октябрь. Сентябрь — октябрь. Осень. Она попросила дела за 1980-е и 1990-е. Сотрудница покачала головой:

— У нас не всё оцифровано. 90-е — в другом фонде, нужно отдельный запрос. Но если вам срочно — попробуйте в милиции, у них розыскные дела».

Марина не пошла в милицию. Она записала то, что нашла, и вернулась к папке 1898 года. Перечитала рапорт. «Диск — унесён артельщиком Анисимом Карповым». Камень, который Марина нашла в фундаменте флигеля, был — не тот ли? Нет, тот Анисим унёс с собой. А тот, что в фундаменте — второй? Или — тот же, возвращённый?

Марина закрыла папку. Руки дрожали — не от страха, от возбуждения. Она была реставратором, и реставраторы — это, по сути, следователи. Они работают с уликами. И сейчас улики складывались в картину, которая Марине не нравилась.

Она вышла из архива на улицу. Был тёплый осенний день — один из тех, когда в Воронеже ещё можно сидеть на лавочке и греться на солнце. Марина села, достала телефон и набрала коллегу — Сергея, историка-археолога, с которым они вместе работали над несколькими проектами.

— Серёг, — сказала она, — у меня вопрос. Есть такая вещь — погребение в форме круга. Кости уложены по радиусу, череп в центре. И в центре — каменный диск с концентрическими кругами. Что это?

— Где?

— Под Воронежем. Рамонь. Девятнадцатый век, но погребение — явно домонгольское.

— Круговое погребение? Это редкость. Для Подонья — очень редкость. Обычно — вытянутые на спине, головой на запад. Круг — это не христианский обряд. Это дохристианский. Или — не местный.

— А камень с кругами?

— Марин, я не знаю. Может быть — амулет, может быть — вотивный предмет, подношение. Кому подношение — непонятно. Круговые погребения — это не славяне. Это — финно-угры, может быть, или скифы, или кто-то ещё раньше. Я не уверен, что в Подонье такое водилось.

— А если водилось — и потом, через тысячу лет, на этом месте построили дворец?

Пауза. Потом Сергей сказал:

— Марин, ты что, нашла такое?

— Нашла. И не только.

— Что — не только?

— Знаки. Круг с точкой, спираль, завиток. На стенах, в печах, на деревьях. И — венок на двери моей комнаты. Из сухих дубовых листьев.

— Марин, ты в порядке?

— В порядке. Я просто хочу понять, с чем имею дело.

Сергей помолчал. Потом сказал:

— Круговые погребения с подношениями — это не просто обряд. Это — договор. Ты хоронишь кого-то определённым образом, кладёшь подношение — и место становится пограничным. Между мирами. Круг — это граница. Камень — это печать. Если печать на месте — граница закрыта. Если печать убрать — граница открыта.

Марина молчала.

— Ты сказала, артельщик унёс камень?

— Да.

— И потом исчез?

— Через девять дней.

— Марин, — Сергей сказал очень тихо, — если это то, о чём я думаю — тебе не нужно реставрировать этот флигель. Тебе нужно положить камень обратно. И уехать.

* * *

ГЛАВА 7

Колодец

Марина вернулась в Рамонь вечером. На остановке было пусто — лишь фонарь и запах гречихи. Она шла к дому бабы Нины и думала о словах Сергея. «Положить камень обратно.» Но камень был вмурован в фундамент — не тот, что унёс Анисим, а второй, или тот же, вернувшийся. Марина не знала. Она знала одно: венец лежит на тумбе, и прошло пять дней.

Дома она нашла бабу Нину на кухне. Старуха сидела за столом, перед ней — чашка с водой. Она смотрела в воду.

— Баба Нина, — Марина села напротив, — я была в архиве. Я читала про Анисима. Про колодец. Про венец.

Баба Нина подняла глаза. В них не было удивления — только усталость. Старая, глубокая, как у человека, который ждёт чего-то слишком долго.

— Я знаю, что вы читали, — сказала она. — Я вам не рассказала, потому что вы бы не поверили. Все сначала не верят.

— А вы?

— Я — верю. Я тут родилась. Моя мать — родилась. Бабка — родилась. Все они знали. Венец — это не примета. Это — вызов. Кто находит — тому говорят: ты — наш. Через девять дней — приходи. Не придёшь — придём за тобой.

— Кто — «мы»?

Баба Нина опустила глаза в чашку. Вода в ней была неподвижная, как стекло.

— Те, кто в земле. Кто был тут раньше. Кто лежит кругом, с камнем на груди. Княгиня на них построила. Курган срыла, кости разворотила, камень вытащила. И они проснулись. Не сразу. Сначала — тихо. Знаки на стенах. Шаги по ночам. А потом — венец.

— И каждые девять лет?

— Не каждые девять лет. — Баба Нина покачала головой. — Когда надо. Когда граница слабеет. Когда кто-то копает, строит, нарушает. Тогда — венец. Тогда — девять дней. И кто-то уходит.

— А вы? Вы ведь живёте тут. На вас венец не вешали?

— На меня — нет. Я — страж. Моя семья — стражи. Мы не уходим. Мы держим. Но мы стареем. И когда нас не станет — некому будет держать.

Марина смотрела на старуху. Маленькая, высохшая, с немигающими глазами. Страж. Она сказала это без пафоса, без мистики — как говорят о работе: «я доярка», «я учительница», «я страж».

— А я? — спросила Марина. — Почему на меня?

— Потому что вы копали. Трогали камень. Трогали стену. Вы — первая за много лет, кто подошёл так близко. Вы — реставратор. Вы трогаете старое. А старое — трогает в ответ.

Баба Нина встала, подошла к окну и посмотрела в темноту. За окном, в парке, деревья стояли чёрными столбами.

— Есть один способ, — сказала она, не оборачиваясь. — Колодец. Тот самый. Анисим к нему пошёл и не дошёл. Но колодец — это дверь. Не в смерть — в переговоры. Можно пойти к колодцу и — попросить. Не уйти. Предложить другое.

— Что — другое?

— Камень. Если вы найдёте камень — тот, что Анисим унёс, — и положите его обратно, в круг, к костям — тогда венец снимут. Граница закроется.

— Анисим унёс его. Анисим исчез. Где камень?

Баба Нина обернулась. В полумраке её лицо было — как маска, вырезанная из старого дерева. Морщины — как годовые кольца.

— Анисим не успел унести его далеко. Он пропал на пути к дому. Камень — где-то между колодцем и его избой. Или — в колодце. Я не знаю. Но если хотите найти — идите к колодцу. Днём. Не ночью. И не одни.

— Где колодец?

— В парке. У северной стены. Где деревья стоят кругом.

* * *

ГЛАВА 8

Круг деревьев

На шестой день Марина пошла к колодцу. Не одна — с Тамарой, библиотекаршей, которая, как выяснилось, знала о колодце больше, чем говорила.

— Я пойду с вами, — сказала она, когда Марина зашла в библиотеку утром. — Не из любопытства. Моя тётка была одной из тех, кто видел. Она была девочкой в сорок седьмом году, когда Сидоренко пропал. Она видела, как он шёл к парку — вечером, один, и не оборачивался. Она кричала ему — он не слышал. Или не хотел слышать.

Они пошли через парк. Утро было серое, низкое, с неба сеялась мелкая изморозь. Деревья стояли мокрые, тёмные, и между ними висели нити паутины — плотные, как сеть. Марина шла первой, Тамара — за ней, тяжело дыша.

— Там, — сказала Тамара, показывая вправо. — Видите — дубы?

Марина посмотрела. За дорожкой, в глубине парка, стояли дубы. Шесть или семь — Марина не сразу сосчитала — и стояли они не в ряд, а кругом. Между ними — провал, заросший травой. В центре круга — каменное кольцо. Колодец.

Марина подошла ближе. Дубы были старые, старше тех, что вдоль дорожек. Стволы — тёмные, почти чёрные, кора — потрескавшаяся, как старая кожа. Ветви переплетались над головой, образуя купол. Под куполом было темнее, чем снаружи, и тише — будто деревья поглощали звук.

Колодец был неглубокий — Марина посмотрела: каменное кольцо, сруб из кирпича, дно — или то, что казалось дном — в метре от края. Воды не было. На дне — листья, мусор, щепки. Марина присела и стала разбирать. Листья, ветки, обрывок полиэтилена — и камень.

Не кирпич. Камень. Круглый, плоский, размером с блюдце. Тёмный. С узором — концентрические круги, и в центре — выпуклость, как глаз.

Марина достала его. Он был тяжёлый, тяжёлее, чем должен быть камень такого размера. И тёплый. Как всё здесь. Она вытерла его о куртку и увидела — на обратной стороне, той, что лежала ко дну — второй узор. Не круги. Спираль. И — знак, похожий на крест с загнутыми концами. Тот самый, что она видела на дубе.

— Нашли? — тихо спросила Тамара.

— Нашла.

Марина держала камень в ладонях. Он был тёплый, и тепло шло от него — ровное, медленное, как сердцебиение. Марина почувствовала, как тепло перешло из камня в ладони, и из ладонь — вверх, к локтям, к плечам. Тело стало тяжёлым, ноги — как свинцовые. Она стояла на коленях у колодца и не могла встать.

— Тамара, — сказала она. Голос был тихий, как издалека.

Тамара подошла, взяла её за руку и потянула. Марина встала — с трудом, будто земля тянула её вниз. Она отступила от колодца. Тяжесть отпустила.

Они вышили из круга деревьев. Марина оглянулась: между дубами, в тени, что-то стояло. Не человек — выше, темнее. Без очертаний. Как столб тьмы. Марина моргнула — и не увидела ничего. Только деревья, колодец, провал.

— Вы видели? — спросила она.

— Я всегда вижу, — сказала Тамара. — Потому и хожу в церковь. Но от этого оно не уходит.

* * *

ГЛАВА 9

Семь дней. Ночь

Марина не спала. Не потому что не хотела — не могла. Лежала, смотрела в потолок и слушала.

Камень лежал в рюкзаке, под кроватью. Марина положила его туда, потому что не знала, куда ещё. Она хотела отнести его обратно — к костям, в круг, туда, где он лежал тысячу лет — но баба Нина сказала: «Не ночью. Днём. И не одни.» А ночью Марина лежала и слушала.