Olga V. Veles Рамонь:голоса земли

Глава 1

ВЕНЕЦ

Роман

ПРОЛОГ

Рамонь, 1898 год

Копатели нашли его на третий день, когда рыли траншею под фундамент флигеля.

Земля здесь была рыжая, глинистая — не чёрная, как по берегу Воронежа, а именно рыжая, будто ржавчина. Копать её было тяжело: лопата вязла, грунт налипал на железо и не хотел отскребаться. Мужики ворчали, но работали — княгиня платила щедро, а перечить ей никто не решался.

Принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская, невестка императора, затеяла в Рамони нечто невиданное: электрическую станцию, кирпичный завод, училище, а теперь — вот, дворец. Красный, с зубчатыми стенами и башнями, словно из сказки братьев Гримм. Местные смотрели на стройку с опаской. Чужое всё это было — и камень, и стиль, и сама княгиня с её французскими манерами и трубкой в зубах.

Анисим, старший из копателей, первым увидел кости. Белые, мелкие — не взрослые. Он остановился, вытер лоб рукавом и присел на корточки. Потом ещё раз копнул — осторожно. Под костями лежало что-то круглое, как тарелка, но не камень. Глина облепила предмет, и Анисим ногтем счищал её, пока не проступил узор: концентрические круги, и в центре — выпуклость, похожая на глаз.

— Откуда это? — спросил Прохор, подошедший с ведром воды.

— Из земли, — ответил Анисим. — Откуда ж ещё.

Он не сказал Прохору, что кости были уложены не как попало. Они лежали кругом. Череп — в центре. А вокруг — рёбра, как спицы в колесе. И между ними — этот диск.

Анисим молчал ещё и потому, что знал: в Рамони, по рассказам деда, были курганы. Старые, домонгольские. Их распахивали, растаскивали на кирпич, строили поверх них дома. Но дед говорил и другое: что в этих курганах хоронили не просто людей. Что некоторые из них были не мертвы, когда их закапывали.

Копатели вызвали приказчика. Приказчик посмотрел, побледнел и велел засыпать траншею. Флигель перенесли на двадцать саженей южнее. Диск Анисим завернул в портянку и отнёс домой, в сенцы. Не потому что хотел сохранить — потому что не знал, куда деть, и боялся, что выбросишь — а оно вернётся.

В тот же вечер, когда солнце село за Ворону и тень от леса легла на стройку, Анисим увидел у себя на двери венок. Нецветущий. Сплетённый из сухих дубовых листьев и тёмных прутьев. Он висел на гвозде, вбитом в притолоку, — на том самом гвозде, на котором Анисим держал ключ от амбара.

Ключа не было.

Анисим простоял перед дверью долго. Потом снял венок, бросил в огород и пошёл спать. Утром венок висел снова — на том же гвозде. Ключ так и не нашёлся.

Через девять дней Анисим исчез. Ушёл за водой к колодцу и не вернулся. Жена нашла ведро у сруба, а следы обрывались в трёх шагах от него — будто Анисим шагнул и провалился сквозь землю. Илицо его больше никто не видел.

Это было в сентябре. Осень в тот год выдалась ранняя, и дубы в парке сбросили лишь раньше срока. Когда последний лист упал, сторож усадьбы нашёл на северной стене дворца надпись. Не краской, не углём — выцарапанную в кирпиче, будто кто-то вдавливал пальцы в ещё не застывший раствор. Две буквы. Одна — похожая на круг с точкой. Другая — ни на что не похожая. Сторож затёр надпись раствором. Через год она проступила снова.

* * *

ГЛАВА 1

Гостья

Марина Долгова приехала в Рамонь в четверг, двадцать четвёртого сентября. Точнее — её привезли: последнюю сотню километров от Воронежа она продремала в маршрутке, и проснулась, когда водитель крикнул: «Рамонь, конечная!»

Она вышла, поставила сумку на пыльную остановочную площадку и огляделась. Посёлок выглядел так, как она себе и представляла: невысокие дома, тополя вдоль дороги, где-то за деревьями — просвет, в котором угадывалась река. Тихо. Пахло хлебом — видимо, где-то рядом пекарня — и ещё чем-то сладковатым, что Марина не сразу узнала. Гречиха. Цветущая гречиха пахнет мёдом, даже когда мёда ещё нет.

Командировка была на две недели. Марина — реставратор, специализация — архитектурная керамика и кирпичная кладка — получила заказ от областного управления по охране памятников: обследовать вспомогательные постройки усадьбы Ольденбургских, составить дефектную ведомость и предварительный проект реставрации. Дворец-то стоял, пусть и потрёпанный, а вот флигели, оранжереи, конюшня — всё, что вокруг, — crumbling, как любят писать в отчётах её коллеги. Разваливается.

Марине было тридцать четыре. Она была высокой, с тёмными волосами, которые постоянно выбивались из хвоста, и руками, покрытыми мелкими царапинами — профессиональная примета: кирпич и раствор не щадят кожу. Она носила очки для близких расстояний, но надевала их только когда читала или работала с документами. Остальное время щурилась. Коллеги считали это привычкой. На самом деле Марина просто не любила видеть мир слишком чётко. В расфокусе всё выглядело мягче, безопаснее.

Жить ей предстояло в гостевом доме, который управлением по охране памятников арендовал у местной жительницы — бабы Нины, как её здесь называли. Дом стоял на улице Тимирязева, в пяти минутах ходьбы от усадьбы. Баба Нина встретила Марину на крыльце — маленькая, высушенная, с глазами, которые смотрели не моргая.

— Ты, стало быть, из Москвы? — спросила она вместо приветствия.

— Из Москвы, — подтвердила Марина.

— Далеко.

— Не очень.

Баба Нина посторонилась, пропуская в дом. В сенцах было прохладно и пахло сухими травами. На стенах висели пучки чего-то серо-зелёного — Марина не разобрала что. В углу, на вешалке, висел старый платок, а под ним — гвоздь. Пустой.

— Комната тебе вон та, — баба Нина показала на дверь направо. — Кухня — общая. Воду грей кипятильником. Утром я ухожу на огород, вернусь к обеду. Ты не шуми.

— Я не буду, — сказала Марина и поставила сумку у двери.

Баба Нина ещё раз посмотрела на неё — долго, прищурив глаза, будто пыталась разглядеть что-то за лицом гостьи. Потом кивнула и ушла в свою комнату.

Марина открыла дверь в комнату. Маленькая, с односкатной крышей — окна низко, потолок скошен. Кровать, тумба, стул. На тумбе — лампа с абажуром из жёлтой ткани. На стене — календарь за прошлый год, с фотографией всё того же дворца Ольденбургских. Красный, зубчатый, с башнями. Марина выглянула в окно. За огородом, через дорогу, начинался парк. Старые дубы стояли так плотно, что между ними не было просвета. Уже сейчас, в полдень, под ними лежала тень — плотная, будто там было другое время суток.

Марина достала ноутбук, блокнот, фотокамеру. Разложила на столе. Потом переоделась, набросила куртку и вышла — пора было идти на объект.

Усадьба начиналась сразу за парком. Дорожка вела через дубовую рощу, потом — мимо кирпичной ограды, к главному дому. Марина шла и смотрела по сторонам. Парк был запущенный — дорожки заросли, деревья никто не подрезал. Но в этом была своя красота: дубы, которым сто с лишним лет, стояли как люди, слишком уставшие, чтобы держать осанку. Ветви лежали на земле, стволы накренились. Местами корни вспучили дорожное покрытие, и асфальт лежал волнами, как замёрзшая вода.

Марина остановилась у фонтана — сухого, с разбитой чашей. Рядом — скамейка с оторванной спинкой. Она села, достала блокнот. За фонтаном, метрах в ста, начиналась северная стена дворца. Кирпич был красный, но не равномерно — местами темнее, местами почти оранжевый. Марина прищурилась. Пятна не были потёками воды. Они шли ровными полосами, как будто кто-то промазал раствором, а потом — не успел или не захотел — затереть. Она записала: «Северная стена, следы вторичной кладки (?)».

Потом она обошла дворец и пошла к флигелям. Их было два: один — почти цел, крыша на месте, окна зияют пустотой; второй — от него осталась половина, вторая обрушилась внутрь, и сквозь стену, как сквозь рану, был виден пол, заваленный кирпичом и сучьями. Марина начала фотографировать. Работала она привычно: общий план, деталь, дефект, ещё деталь. Щёлк, щёлк, щёлк.

На двадцатом снимке она заметила, что у основания второго флигеля — в том, что от него осталось — в кирпичную кладку фундамента вмурован камень, не похожий на остальные. Круглый. Плоский. С узором, который она не могла разобрать с расстояния. Марина подошла ближе, присела на корточки.

Камень был тёмный, не красный — не кирпич, а что-то другое. Может быть, плитняк, может быть, глина, обожжённая до черноты. На поверхности — концентрические круги, и в центре — выпуклость. Марина провела пальцем по узору. Камень был тёплым. Не нагретым солнцем — солнце сюда не доставало. Просто тёплым, как будто внутри него что-то медленно горело.

Она сфотографировала камень и записала в блокнот: «Фундамент флигеля №2, вмурован диск (?) с орнаментом. Материал не идентифицирован. Температура аномальная?»

Потом поднялась, отряхнула колени и пошла к первому флигелю — тому, что ещё держался. Внутри было сухо и пахло пылью. Марина прошлась по комнатам, трогала стены, заглядывала в печи. Одна печь — в угловой комнате — была цела. Марина заглянула в топку и увидела на задней стенке что-то, чего не должно было там быть. Не сажу, не нагар. Рисунок — процарапанный в глиняной обмазке. Круг с точкой в центре. И рядом — вторая фигура, похожая на завиток.

Марина выпрямилась. Сердце билось быстро — не от страха, а от любопытства. Она уже видела такие знаки — в учебниках, на фотографиях, в музее. Это были не орнаменты. Это были знаки. Старые. Древние. Домонгольские.

Она вышла из флигеля и остановилась на крыльце, глядя на северную стену дворца. Красный кирпич, тёмные полосы, зубчатый парапет. Где-то там, в этой стене, по словам сторожа, сто лет назад проступила надпись. Марина подумала: надо будет поискать в архивах.

Она не знала, что баба Нина, провожая её взглядом из окна, уже тихо сказала вслух, обращаясь к кому-то, кого в комнате не было:

— Приехала. Девятая.

* * *

ГЛАВА 2

Первая ночь

Марина вернулась к бабе Нине засветло, но уже чувствовала усталость — не физическую, а ту, которая бывает от новых мест: глаза устали смотреть, ноги — ходить, голова — записывать. Она поужинала хлебом с сыром и чаем, разложила фотографии на столе и начала разбирать.

Камень в фундаменте флигеля — на снимке выглядел ещё темнее, чем вживую. Концентрические круги были видны отчётливо. Марина увеличила на экране ноутбука: круги шли внутрь, к центру, и между ними, если присмотреться, были мелкие насечки — не случайные, а ровные, как строчки. «Шумерская клинопись?» — подумала Марина и тут же отмела: нет, не то. Другое. Старше.

Знак в печи — круг с точкой и завиток. Марина нарисовала его в блокноте рядом с камнем. Похоже. Не одинаково, но из одной системы. Она вспомнила: в Институте археологии, на третьем курсе, им показывали слайды с раскопок курганов в Подонье — там, на кирпичных плитах, были похожие символы. Преподаватель назвал их «знаками边界» — пограничными знаками, которые отделяли мир живых от мира мёртвых. «Не путать с охранительными, — сказал он тогда. — Охранительные защищают. Пограничные — предупреждают. Разница в том, что охранительные можно снять. Пограничные — нет. Они стоят на месте и держат границу, как столбы. Снести их — значит открыть проход».

Марина закрыла ноутбук. За окном стемнело. Деревья парка сливались в одну тёмную массу, и только на дороге, за огородом, мерцал фонарь — далёкий, рыжий. Она задёрнула штору, разделась и легла.

Сон не шёл. Не от тревоги — просто тело ещё не поняло, что оно в другом месте. Марина лежала на спине и смотрела в потолок. Скошенный, белый, с трещиной, которая шла от угла к центру, как молния. Где-то в доме тикали часы. Где-то за стеной — в комнате бабы Нины — был слышен шорох: старая женщина ворочалась или перебирала вещи.

Потом — звук. Марина не сразу его выделила из общего фона ночи. Он был тихий и ритмичный, как капанье воды. Но не вода. Скорее — царапанье. Что-то проводило по дереву — медленно, ровно, как будто вело линию. Звук шёл снаружи, со стороны стены, у которой стояла кровать.

Марина прислушалась. Звук не менялся — одна нота, один ритм. Царап. Пауза. Царап. Пауза. Как будто кто-то чертил на стене, снаружи, узор — линия за линией.

«Ветка, — подумала Марина. — Ветка трётся о стену.»

Она повернулась на бок, спиной к стене. Звук стал глуше, но не исчез. Царап. Пауза. Царап. Пауза.

Марина натянула одеяло выше. «Утром посмотрю, — решила она. — Наверное, куст растёт вплотную к дому. Надо будет попросить бабу Нину обрезать».

Звук продолжался. Ровный. Терпеливый. Не ускорялся и не замедлялся. Марина лежала и слушала, и в какой-то момент поняла, что звук изменился. Не по громкости — по ритму. Теперь паузы стали короче. Царап-царап. Царап-царап. Будто тот, кто царапал, торопился. Или приближался.

Марина села на кровати. Сердце стучало. Она знала, что не нужно — что это ветка, что это старый дом, что старые дома по ночам звучат — но тело не слушало аргументов. Тело хотело, чтобы она встала и отодвинула штору. Или — чтобы не вставала и не отодвигала.

Она не встала. Легла обратно. Натянула одеяло до подбородка. Звук прекратился.

Не постепенно, не затихая — просто исчез, как будто кто-то убрал руку от стены. И в наступившей тишине Марина услышала другое: за дверью, в сенцах, кто-то стоял. Не ходил — стоял. Она слышала дыхание. Тихое, мерное. Не человеческое — слишком медленное для человека. Как будто тот, кто дышал, был очень большим, или очень старым, или не дышал воздухом, а что-то другое.

Марина замерла. Прошла минута. Две. Дыхание за дверью не менялось. Потом — шаг. Один. Тяжёлый, как будто босая нога опустилась на дощатый пол. И ещё один. И — тишина.

Марина не двигалась до рассвета. Когда за окном посветлело, она встала, подошла к двери и открыла. Сенцы были пусты. На полу, у порога её комнаты, лежал дубовый лист. Сухой, коричневый. Марина подняла его. Лист был тёплый.

* * *

ГЛАВА 3

Северная стена

Утром Марина пошла к дворцу. Она не стала рассказывать бабе Нине про ночь — что бы она сказала? «Я слышала, как что-то царапает стену, а потом дышит за дверью»? Баба Нина и так смотрела на неё странно — за завтраком молча поставила на стол чай и блинчики и села напротив, сложив руки.

— Как спалось? — спросила она.

— Нормально, — сказала Марина.

— Хорошо. А то иные гости жалуются. Дом старый, скрипит.

Марина кивнула и вышла.

У северной стены дворца она провела два часа. Сначала — с фотоаппаратом, потом — с рулеткой и линейкой. Стена была сложена из обожжённого кирпича, размер — стандартный для конца девятнадцатого века: 250 на 120 на 65. Кладка — ложковая, с перевязкой. Но местами, как Марина заметила ещё вчера, были вставки — полосы кирпича другого оттенка, более тёмного, иного размера. Она измерила: 220 на 110 на 55. Меньше. Старее. Не девятнадцатый век. Это был кирпич восемнадцатого, а может, и семнадцатого века.

Марина записала: «Северная стена, фрагменты вторичной кладки с использованием старого кирпича (?) 17–18 вв. Толщина швов неравномерна. Раствор — не идентифицирован, цвет — серо-чёрный, отличен от основного».

Она потрогала раствор. Он был не как обычный цементный — не цемент вовсе. Что-то вязкое, с вкраплениями, похожими на толчёную кость. Марина отковырнула кусочек, положила в пакетик. Потом заметила то, чего не увидела вчера: на одном из тёмных кирпичей — процарапанный знак. Тот же, что в печи флигеля. Круг с точкой. И рядом — завиток.

Марина сфотографировала, потом присела и стала рассматривать стену снизу. Знаки были не только на одном кирпиче. Их было несколько — выцарапанных в растворе между камнями, на разной высоте. Она насчитала семь. Все — круг с точкой. Завиток встречался дважды. И ещё один знак — новый: что-то вроде спирали, уходящей внутрь.

Она обошла стену и вошла во дворец. Внутри было пусто и гулко — от стен, от потолка, от пола. Марина прошла по коридору, заглядывая в комнаты. В одной — на втором этаже — окна выходили на север, и в сером свете было видно, что обои на стене вздулись и отошли. Под ними — кирпич. И на кирпиче — снова знаки. Больше. Целый ряд — сверху вниз, как строка.

Марина подошла ближе. Знаки шли в определённом порядке: круг, точка, завиток, спираль, круг, два завитка, спираль. Потом повтор. И ещё раз. Три строки. Она сфотографировала, потом зарисовала в блокнот. Потом провела пальцем по знакам. Кирпич под ними был тёплый.

В коридоре что-то скрипнуло. Марина обернулась. Пусто. Но воздух в коридоре изменился — стал плотнее, как перед грозой. И пахло — Марина не сразу узнала запах — глиной. Мокрой глиной. Как из кирпича, который достали из земли и не успели обжечь.

Она быстро вышла из дворца. На крыльце остановилась, вдохнула — воздух снаружи был чистый, осенний, с привкусом гречихи. Марина выпрямилась и пошла к флигелям.

У второго флигеля — того, от которого осталась половина — она снова присела перед вмурованным камнем. Узор был тот же: концентрические круги. Марина достала из кармана отковырянный кусочек раствора и сравнила — цвет, текстура. Раствор из северной стены и камень из фундамента были из одного материала. Серо-чёрный, с вкраплениями. Она понюхала. Раствор пах. Тонко, сладковато. Не известью. Не цементом. Чем-то органическим.

Марина сидела на корточках перед камнем и думала. Думала о том, что бывает, когда строишь на чужом месте. Когда берёшь землю, которая тебе не принадлежала, и ставишь на ней свой дом. Иногда земля помнит. Иногда — не прощает.

Она не заметила, как рядом оказался мальчик. Лет десяти, в грязной куртке, с рюкзаком. Он стоял и смотрел на неё — молча, не мигая.

— Привет, — сказала Марина.

— Вы копаете? — спросил мальчик.

— Нет. Я смотрю. Я реставратор.

— А что реставрируете?

— Вот эти здания. Чтобы они не развалились.

Мальчик посмотрел на флигель — на его разрушенную половину, где сквозь стену был виден заваленный кирпичом пол — и сказал:

— Его не надо чинить. Его надо снести.

— Почему?

— Потому что из него лезут.

Марина не успела спросить, что значит «лезут» — мальчик развернулся и убежал. Она проводила его взглядом. Он свернул за угол дворца и исчез. Марина посмотрела на камень в фундаменте. Он всё ещё был тёплым. Или ей показалось, что тёплым — она не была уверена. Солнце уже выходило из-за облаков, и стена нагревалась.

Но солнце не попадало на этот камень. Северная сторона. Тень.

Марина встала, отряхнула колени и пошла в посёлок — искать архив. Или, по крайней мере, библиотеку. Ей нужны были документы по усадьбе. И, если повезёт, — по курганам, на которых стоял дворец.

* * *

ГЛАВА 4

Венец

Когда Марина вернулась вечером, на двери её комнаты висел венок.

Она остановилась в дверях и смотрела. Венок был сплетён из сухих дубовых листьев и тёмных прутьев — не берёзовых, не ивовых, а каких-то других, тёмных, почти чёрных. Он висел на гвозде — том самом, пустом, который Марина заметила в сенцах в первый день. Венок был небольшой, с ладонь, и пах землёй. Не цветами, не осенней листвой — именно землёй, глубокой, влажной, как из погреба.

Марина стояла и не двигалась. Потом — медленно — сняла венок с гвоздя. Он был лёгкий, почти невесомый. Прутья были тёплыми. Она хотела выбросить его — в огород, в мусорное ведро — но вместо этого положила на тумбу, рядом с лампой.

— Баба Нина! — позвала она.

Тишина. Марина вышла в сенцы. Дверь в комнату бабы Нины была закрыта. Марина постучала. Никто не ответил. Она постучала громче. Тишина. Открывать чужую дверь она не стала.

Вернулась в свою комнату. Венок лежал на тумбе. Марина села на кровать и стала его рассматривать. Плетение было сложным — не деревенское, не детское. Листья были уложены внахлёст, прутья — скручены спиралью, и на одной стороне, сверху, была закреплена — не привязана, а вплетена — веточка с тремя листьями, ещё зелёными. Зелёные листья на фоне сухих. Марина тронула зелёный лист. Он был живой. На сухом — нет. «Сентябрь, — подумала Марина. — Дубы ещё не сбросили.»

Она открыла ноутбук и набрала в поисковике: «венок на двери значение народная примета». Ссылки были банные, свадебные, похоронные. «Венок на двери — к покойнику», — гласил один из сайтов. Марина закрыла ноутбук.

В дверь постучали. Марина вздрогнула.

— Это я, — голос бабы Нины. Тихий, ровный.

Марина открыла. Баба Нина стояла в дверях и смотрела на неё снизу вверх. Глаза — те же, немигающие, как в первый день.

— Вижу, нашла, — сказала она, глядя мимо Марины, на тумбу, где лежал венок.

— Что это? — спросила Марина.

Баба Нина молчала. Потом — медленно, будто каждое слово давалось ей с трудом:

— Венец. Так тут зовут. Кто находит — того и...

Она не договорила. Марина ждала. Баба Нина облизнула губы и сказала:

— Того и просят.

— Кто просит?

— Земля. Лес. Кто тут был до нас. До княгини, до татар, до всех.

Марина хотела сказать: «Баба Нина, я не верю в приметы.» Но не сказала. Потому что баба Нина говорила не как суеверная старуха, рассказывающая байки. Она говорила так, как говорят о вещи, которую знают наверственно — как о налоге, как о дожде в ноябре, как о смерти.

— Что значит «просят»? — спросила Марина.

— Просят — уйти. Через девять дней. Кто не уходит — тот уходит сам. По-другому.

— Уходит — куда?

Баба Нина посмотрела ей в глаза. Долго. Потом отвернулась и пошла к себе.

— Не трогай венец, — сказала она из-за двери. — И не ложись спать лицом к стене.

* * *

ГЛАВА 5

Девять дней

Марина не поехала обратно в Москву. Она не могла — контракт, обязательства, материалы, которые нужно было обмерить и задокументировать. И ещё — упрямство. Она не верила в венки, в знаки, в «землю, которая просит уйти». Она верила в кирпич, в раствор, в датировку по типу кладки. Это было её оружие, её язык, её способ понимать мир.

Но венец она не выбросила. Он лежал на тумбе, и каждый вечер, возвращаясь с работы, Марина видела его — маленький, тёмный, с тремя зелёными листьями, которые не вяли. Прошло три дня. Листья были такими же зелёными, как в первый вечер. Это было неправильно. Срезанная ветка дуба в тепле должна была высохнуть за два дня.

На четвёртый день Марина пошла в сельскую библиотеку. Библиотекарша — полная женщина лет пятидесяти по имени Тамара — встретила её приветливо и тут же выложила всё, что знала об усадьбе.

— Ольденбургские, да. Княгиня у нас тут затеяла — электричество, кирпичный завод, школу. Дворец строили с восемьдесят седьмого по девяносто восьмой год. Красный, из своих кирпичей. Знаете, откуда «красный»?

— От цвета кирпича?

— И от цвета. И от слова «красивый». Красный — значит красивый. Так раньше говорили.

Марина кивнула. Она хотела другого — не истории усадьбы, а истории земли. Она спросила:

— А до усадьбы? Что было на этом месте?

Тамара задумалась.

— Курганы. Тут курганы были — старые, древние. Их распахивали, растаскивали. Сам дворец, говорят, на кургане стоит. Или рядом. Точно не знаю — не копали.

— А археологи? Не приезжали?

— Приезжали. Давно. При советской власти ещё. Но потом — то ли денег не дали, то ли сами уехали. Не помню.

— А о венке... о венце вы не слышали?

Тамара замолчала. Не испугалась — нет. Но замолчала, как человек, который решает, говорить или нет. Марина ждала.

— Слышала, — сказала Тамара наконец. — Бабы рассказывают. Венец — это когда на дверь вешают. Из сухих листьев. Кто найдёт — тот... ну, не знаю, как сказать. Отмеченный. У того девять дней. Потом — он уходит. У нас одна женщина так ушла, в восемьдесят каком-то году. Мужик один — в девяностых. Каждый раз — осень. Каждый раз — девять дней. И потом — нет человека.

— Куда уходят?

— Не знаю. Просто — нет. Ищут — не находят. Собаки берут след — и обрывается. В парке. У северной стены.

Марина записала: «Венок = «венец», на двери, сухие дубовые листья, 9 дней, исчезновение. Точки: 1940-е?, 1980-е, 1990-е. Интервал — не регулярный? Проверить».

Она вышла из библиотеки и пошла через парк. Было уже шесть вечера, солнце садилось, и тени от дубов лежали длинные, синие. Марина шла по дорожке и считала деревья. На семнадцатом дубе остановилась: на стволе, на высоте груди, был вырезан знак. Круг с точкой. Старый — края заросли корой, но узор был виден. Марина провела пальцем. Дерево под знаком было тёплым.

Она обошла дуб. С другой стороны — второй знак. Спираль. И третий — тот, которого она не видела раньше: что-то вроде креста, но с загнутыми концами. Марина знала этот символ — «солнечный крест», или «колесо года». Его использовали в погребальных обрядах. Четыре сезона. Круговорот. Рождение и смерть. Смерть и рождение.