Василий Попков Золото Империи

Глава 2. Глубина резкости

Новосибирск — Иркутск — озеро Байкал

Академгородок встретил Романова сухим морозным утром. Сосны стояли в инее, как седые часовые, и воздух был таким прозрачным, что казалось — его можно пить. Он вышел из такси у неприметного здания на улице Терешковой и сверился с адресом. Институт лимнологии. Место, которое меньше всего ассоциируется с золотым запасом Российской империи.

Анна Томилина ждала его в вестибюле — высокая женщина лет тридцати с коротко стриженными тёмными волосами и взглядом, который не обещал ничего хорошего. Она была одета в рабочий комбинезон, накинутый поверх термобелья, и держала в руках планшет с какими-то схемами.

— Вы пунктуальны, — сказала она вместо приветствия. — Это хорошо. На Байкале пунктуальность — вопрос жизни и смерти.

— Вы говорили о Серове, — напомнил Романов.

— Позже. Сначала я хочу вам кое-что показать. Идёмте.

Она развернулась и зашагала по коридору, не оглядываясь. Романов последовал за ней, отмечая про себя детали: уверенная походка, профессиональная осанка, мозоли на пальцах — такие бывают у альпинистов или дайверов. Женщина явно знала своё дело.

Они прошли через лабораторию, заставленную аквариумами с байкальскими губками и бокоплавами, потом спустились на цокольный этаж. Здесь пахло озоном и машинным маслом. Анна толкнула тяжёлую дверь и пропустила его вперёд.

Это был ангар. Небольшой, но хорошо оборудованный. В центре возвышался глубоководный батискаф — трёхместный аппарат, выкрашенный в ярко-оранжевый цвет. Его манипуляторы были сложены, как лапы гигантского краба, а иллюминаторы из толстого акрила поблёскивали в свете люминесцентных ламп.

— «Мираж-3000», — пояснила Анна. — Рабочая глубина до трёх тысяч метров. Автономность — двое суток. Мы используем его для изучения донных отложений. Но последние две недели работаем по частному контракту. Контракт с Серовым.

Романов обошёл батискаф, разглядывая его.

— Вы работаете на Серова?

— Вынужденно. Он финансирует экспедицию. Моя лаборатория зависит от грантов, а гранты в последнее время… скажем так, нерегулярны. Когда Серов предложил контракт, я согласилась. Тогда я ещё не знала, кто он такой.

— А теперь знаете?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Теперь знаю. И жалею, что согласилась. Но обратного хода нет. — Она коснулась борта батискафа, и в этом жесте было что-то почти нежное. — Через три дня мы вылетаем на Байкал. Серов хочет, чтобы вы участвовали в погружении. Он считает, что ваш опыт аналитика поможет на месте.

— Мой опыт аналитика не имеет отношения к подводным работам.

— Это не важно. Серов хочет, чтобы вы были там. И я хочу, чтобы вы были там. Потому что когда вы увидите то, что лежит на дне, вы поймёте: Серову нельзя доверять. Он скрывает что-то важное.

— Что именно?

— Я не знаю. Но знаю, что двадцать лет назад мой отец тоже искал золото Колчака. И тоже работал на Серова. А потом исчез. Тело не нашли. Дело закрыли как несчастный случай. Но я не верю в несчастные случаи. Особенно когда речь идёт о моём отце.

Она достала из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и протянула Романову. Это была ксерокопия старой фотографии. Двое мужчин стояли на фоне какого-то ангара — один постарше, с бородой и в очках, второй моложе, с армейской выправкой.

— Слева — мой отец, Александр Томилин. Справа — Виктор Серов. Это снято в 2003 году, за месяц до того, как отец пропал.

Романов всмотрелся в лицо Серова. Моложе, жёстче, без седины, но те же глаза — холодные, оценивающие, ничего не упускающие.

— Я хочу знать правду, — сказала Анна. — И вы, кажется, тоже. Поэтому давайте работать вместе. У меня есть батискаф и знание акватории. У вас — опыт расследований. Может быть, вместе мы доберёмся до истины.

— А Серов?

— Серов думает, что я на его стороне. Пусть пока так и думает.

Три дня пролетели как один. Романов погрузился в изучение документов, которые Анна смогла добыть из архивов отца. Там были карты байкальского дна, схемы течений, отчёты о погружениях. И среди всего этого — обрывок какого-то дневника, написанный нервным, прыгающим почерком.

«…эшелон не дошел до Байкала. Это точно. Но то, что лежит на дне — не просто приманка. Это послание. Тот, кто поймёт его, найдёт настоящий груз. Но нужно спешить. Он знает, что я ищу. Он следит за мной…»

На этом запись обрывалась.

Романов перечитал её несколько раз. «Он знает, что я ищу». Кто — «он»? Серов? Или кто-то ещё? И что значит «послание»?

Он попытался найти логику. Если вагон на дне — инсценировка, то зачем было оставлять в нём что-то, что можно опознать? Свинцовые чушки с британским клеймом — это улика, указывающая на участие англичан в поставках. Но зачем? Чтобы обвинить союзников в краже золота? Или чтобы указать на что-то ещё?

И главное — почему вагон вообще оказался на дне? Если груз был перегружен за два часа до крушения, значит, крушение было частью плана. Но кто мог организовать крушение поезда на Кругобайкальской дороге? И зачем?

Ответов не было.

Четвёртого ноября они вылетели в Иркутск. Серов уже ждал их там — он прибыл на день раньше со своей командой. Команда состояла из шести человек: двух охранников, механика, оператора глубоководного оборудования, врача и повара. Все как на подбор — молчаливые, профессиональные, с бегающими глазами. Романову они не понравились с первого взгляда.

База экспедиции располагалась на берегу залива Лиственничный, в двадцати километрах от посёлка Листвянка. Здесь, на берегу, уже стоял мобильный командный центр — несколько вагончиков, соединённых переходами, дизель-генератор, спутниковая антенна. И отдельно, на специальной платформе, — батискаф «Мираж-3000», доставленный сюда на грузовике.

Байкал дышал холодом. Вода была чёрной, как нефть, и такой прозрачной, что с берега можно было разглядеть камни на глубине десяти метров. Но там, где предстояло погружение, глубина была в сорок раз больше.

— Завтра утром, — сказал Серов, когда они собрались в штабном вагончике. — Погружение в восемь ноль-ноль. Состав: Романов, Томилина, я. Цель: проникновение в вагон, визуальный осмотр, забор образцов. Вопросы?

— Почему вы лично идёте? — спросил Романов.

Серов усмехнулся.

— Потому что я плачу за эту экспедицию. И хочу видеть всё своими глазами. Или вы думаете, я доверю такое дело наёмникам?

Романов промолчал. Ему не нравилась идея находиться в замкнутом пространстве батискафа вместе с Серовым. Но выбора не было.

Утро началось с густого тумана. Он стелился над водой, как вата, и заглушал все звуки. Батискаф покачивался на волнах у пирса, готовый к погружению. Анна провела последний инструктаж — сухо, чётко, без лишних эмоций.

— Глубина четыреста двенадцать метров. Температура воды — плюс четыре градуса. Давление — сорок одна атмосфера. Время погружения — около двадцати минут. Время на объекте — не более двух часов. При малейших признаках неисправности — немедленное всплытие. Вопросы?

Вопросов не было.

Они заняли места в тесной сфере батискафа. Анна — за штурвалом, Романов и Серов — у иллюминаторов. Люк задраили, и аппарат мягко отвалил от пирса.

Первые минуты погружения были почти безмолвными. Слышалось только шипение кислородной системы да редкие потрескивания корпуса. За иллюминатором проплывали зеленоватые толщи воды, пронизанные лучами утреннего солнца. Потом свет начал меркнуть.

На ста метрах вода стала синей. На двухстах — тёмно-синей, почти чёрной. На трёхстах включились прожекторы, и их лучи выхватили из мрака бесконечный дождь из планктона — миллионы крошечных существ, дрейфующих в вечной ночи.

— Красиво, — прошептал Романов.

— Красиво, — согласилась Анна. — И смертельно опасно. На такой глубине любая ошибка — последняя.

Батискаф продолжал опускаться. Скалистый склон, уходящий в бездну, становился всё ближе. Анна работала манипуляторами, корректируя курс.

— До дна сто метров, — объявила она. — Включаю гидролокатор.

На экране появились очертания объекта. Вагон лежал на склоне, носовой частью вниз, под углом примерно тридцать градусов. Корпус был разорван пополам — словно гигантская рука переломила его, как сухую ветку. Металлические листы обшивки торчали во все стороны, некоторые были отброшены взрывом на десятки метров.

— Видите следы на корпусе? — спросила Анна. — Это не деформация от удара о дно. Это направленный взрыв. Кто-то заложил заряды под днище.

— Сапёры? — предположил Романов.

— Возможно. Но посмотрите сюда. — Она указала на экран, где крупным планом был виден фрагмент обшивки. — Видите ровный разрез? Это резали автогеном. Заряды подорвали вагон, но перед этим кто-то разрезал несущие балки. Чтобы гарантировать разрушение.

Серов молчал, вглядываясь в темноту за иллюминатором. Его лицо было непроницаемым.

Батискаф приблизился к вагону. Анна включила дополнительные прожекторы, и картина стала ещё более зловещей. Разорванный вагон напоминал скелет доисторического чудовища. Вокруг него, на илистом дне, были разбросаны какие-то предметы — ящики, бочки, фрагменты деревянной обшивки.

— Начинаю облёт, — сказала Анна. — Ищем точку проникновения.

Батискаф медленно обогнул вагон. Прожекторы выхватывали всё новые детали: колёсные тележки, отброшенные взрывом; фрагменты крыши, сплющенные давлением; свёрнутый в спираль рельс. И повсюду — россыпи свинцовых чушек.

— Боже мой, — выдохнул Романов. — Их здесь десятки.

— Сотни, — поправила Анна. — Мы насчитали больше трёхсот. Если это всё — свинец, то общий вес груза примерно соответствует весу золота, заявленного в описи. Тридцать тонн. Плюс-минус.

Серов подался вперёд, вглядываясь в иллюминатор.

— Золота нет?

— Нет. Мы уже сканировали вагон георадаром. Металл есть, но это не золото. Свинец и сталь. Никаких драгоценных металлов.

— Значит, версия о том, что груз был заменён, подтверждается.

— Подтверждается. Но есть кое-что ещё.

Она развернула батискаф и направила его к разрыву в корпусе. Зияющая дыра вела внутрь вагона. Лучи прожекторов выхватили хаос из искореженного металла и обломков.

— Смотрите, — сказала Анна. — В левом углу.

Романов прильнул к иллюминатору. Среди груды свинцовых чушек, наполовину занесённых илом, лежало что-то, что не было ни металлом, ни деревом. Что-то, что когда-то было человеком.

Тело сохранилось неестественно хорошо. Холодная байкальская вода, бедная кислородом, законсервировала его, превратив в подобие восковой фигуры. Оно лежало лицом вниз, придавленное свинцовой чушкой. Одежда — остатки полушубка — истлела, но ещё держалась на костях. На голове сохранилась шапка-ушанка с кокардой. А рядом с телом, наполовину зарывшись в ил, лежал какой-то аппарат.

— Что это? — спросил Серов.

— Похоже на радиостанцию, — ответила Анна. — Мы заметили его ещё в первое погружение, но не смогли поднять. Манипуляторы не справляются с таким весом. Тело буквально вмёрзло в свинец.

Романов смотрел на мёртвого человека, и в его голове крутилась одна мысль. Кто он? Солдат конвоя? Случайная жертва? Или что-то другое?

— Нужно поднять тело, — сказал он.

— Это невозможно, — возразила Анна. — Оно слишком хрупкое. При подъёме оно рассыплется.

— Тогда нужно поднять хотя бы аппарат. Это может быть ключевой уликой.

— Согласен, — неожиданно поддержал его Серов. — Томилина, можете зацепить тросом?

Анна помолчала, оценивая ситуацию.

— Попробую. Но это рискованно. Если аппарат зацепится за что-то, мы можем повредить батискаф.

— Риск оправдан, — отрезал Серов. — Работайте.

Анна переключилась на управление манипуляторами. Стальные руки батискафа ожили и потянулись к телу. Одна из них осторожно отвела в сторону свинцовую чушку, вторая подцепила аппарат. Это действительно была радиостанция — громоздкий ящик с катушками, лампами и набором переключателей. И она была в удивительно хорошем состоянии.

— Есть! — сказала Анна. — Поднимаю.

Манипулятор медленно извлёк аппарат из ила и перенёс его в корзину для образцов, закреплённую на корпусе батискафа. Романов не отрываясь смотрел на мёртвого связиста. Теперь, когда радиостанция была убрана, стала видна ещё одна деталь: на груди у трупа висел металлический жетон. Такой же, какие носили солдаты всех армий мира. Но форма жетона была необычной — не круглой и не овальной, а ромбовидной.

— Сфотографируйте жетон, — попросил он Анну.

Камера батискафа сделала несколько снимков с максимальным увеличением. На жетоне читался номер и какие-то буквы. Но разобрать их было невозможно — слишком много ила.

— Ладно, — сказал Серов. — Сделайте ещё общий облёт. Нужно зафиксировать всё, что здесь есть. Потом всплываем.

Они провели у вагона ещё около часа. Анна снимала на видео каждую деталь, каждый фрагмент груза, каждую царапину на металле. Романов делал заметки в блокноте — на такой глубине электроника работала с перебоями, и старый добрый карандаш оказался надёжнее планшета.

Наконец, когда запас кислорода начал подходить к концу, Анна скомандовала всплытие. Батискаф оторвался от дна и начал медленный подъём. За иллюминатором снова поплыли толщи воды — на этот раз светлеющие, от чёрного к синему, от синего к зелёному.

Когда они вышли на поверхность, солнце уже поднялось высоко над горами. Байкал сверкал, как расплавленное серебро. И только груз в корзине для образцов напоминал о том, что скрывается на глубине.

На берегу радиостанцию сразу же перенесли в лабораторный вагончик. Анна, надев перчатки, осторожно очистила её от ила и водорослей. Аппарат был изготовлен из стали и латуни, с элементами из эбонита. На передней панели сохранилась табличка с маркировкой.

— «Wireless Telegraph Apparatus. Type F-12. Manufactured by General Electric Co., Philadelphia, 1918», — прочитал Романов. — Беспроволочный телеграфный аппарат. Тип F-12. Произведён компанией «Дженерал Электрик», Филадельфия, 1918 год.

Серов, стоявший в дверях, присвистнул.

— Американское оборудование? Откуда оно у связиста Колчака?

— Вот именно, — сказал Романов. — Это нестандартное оборудование. Белая армия использовала в основном французские и английские радиостанции. Американские были редкостью. Особенно такой модели. Это специализированный аппарат для дальней связи.

— Для связи с кем?

— Вот это и есть главный вопрос.

Анна тем временем продолжала осмотр. Она осторожно вскрыла корпус радиостанции и заглянула внутрь. Лампы, провода, катушки — всё было на месте. Но внимание Романова привлекла одна деталь: на внутренней стороне крышки был выцарапан какой-то текст.

— Посмотрите, — сказал он, указывая на царапины. — Это буквы.

Анна поднесла лампу ближе. Царапины были неровными, явно сделанными второпях, но читались вполне отчётливо.

«ПРОТОКОЛ Х. КАРСКОЕ МОРЕ. ЛЕДОКОЛ КАНАДА»

— Протокол Х, — повторил Романов. — Карское море. Ледокол «Канада».

В вагончике повисла тишина.

— Что за «Протокол Х»? — спросил Романов.

— Не знаю. Но это уже второй раз, когда он всплывает. В документах моего отца тоже было упоминание «Протокола Х». Он считал, что это какой-то секретный план.

— Какой план?

— Не знаю.

Романов смотрел на радиостанцию, и в его голове складывалась картина. Если связист с американским оборудованием находился в поезде, который якобы вёз золото, значит, он обеспечивал связь с кем-то, кто находился далеко. Очень далеко. Возможно, с ледоколом «Канада», который упомянут в надписи.

— Ледокол «Канада», — задумчиво произнесла Анна. — Я слышала это название. Это был канадский ледокол, который использовался для проводки судов в арктических водах. Но какое отношение он имеет к золоту Колчака?

— Возможно, самое прямое. Если груз был перегружен за два часа до крушения, значит, настоящий маршрут был другим. И шёл он не через Байкал, а куда-то ещё. Возможно, на север.

Серов шагнул вперёд и взял в руки кусок свинцовой чушки, принесённый с погружения. Он повертел его в пальцах, изучая маркировку.

— «Британский королевский арсенал», — прочитал он. — Англичане поставляли Белой армии не только оружие, но и материалы. И эти материалы кто-то использовал, чтобы создать фальшивый груз. — Он поднял взгляд на Романова. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. Это значит, что инсценировка была подготовлена заранее. Кто-то знал, что эшелон будет взорван, и подготовил замену груза. Свинцовые чушки были специально утяжелены, чтобы имитировать вес золота. И тот, кто это сделал, имел доступ к британским поставкам.

— И американскому оборудованию, — добавила Анна. — Связист был, скорее всего, американцем. Или работал на американцев.

— Или на кого-то, кто имел доступ к американскому оборудованию.