Валерий Степанович Миловатский На путях самопознания

© Миловатский В. С., 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Кое-что о моих предках

Мне всегда хотелось знать побольше о своих дедах и прадедах; хотелось как-то воскресить их хотя бы в воспоминаниях. В детстве, когда бывало грустно, иногда казалось, что рядом со мной присутствует их сочувственное внимание. Голос рода, голос моей конкретной преджизни был мне внятен и дорог.

К прискорбию моему, я совсем мало знаю о моих предках, о моём роде. Ещё меньше о них знают ныне здравствующие мои родственники. А ведь как существенно, как важно передать эти знания нашим детям и внукам: знание своей родословной – это мерило личности.

Обе ветви моего рода – материнскую и отцовскую – я знаю лишь до третьего колена, до прадедов включительно. И отцовская (Меловатские), и материнская (Орловы) родня – представители русского народа, самой основы его, крестьян и ремесленников.

Начну с маминого рода. Мой прадед Григорий Александрович Орлов, глава большой и крепкой семьи, жил в деревне Брыковке Духовницкого района Самарской губернии (ныне Саратовской). Брыковка расположена на реке Стерех, на левобережье Волги, в 20 километрах от неё. И Брыковка, и посёлок Духовницкое расположены напротив города Хвалынска, находящегося на противоположном берегу Волги. Все названные населённые пункты существуют и ныне, с теми же названиями и на тех же местах. И обозначены на современных картах.

Григорий Александрович пережил нелёгкое детство, может быть даже был сиротой. От мамы и тёти Нины (маминой сестры) я узнал, что в юности он батрачил то пастухом, то на мельнице, владельцем которой был «барин». Был ли это настоящий «барин» – неизвестно. Трудолюбивый и Боголюбивый паренёк понравился «барину» (а может быть, и его дочери Матрёне), и он выдал за него свою дочь. Таково предание.

Прадед был поистине большой труженик, работал с раннего утра до ночи. Обзавёлся добром, построил дом, вырастил сад. В своей многочисленной семье держал порядок. Моя тётя рассказывала, что она любила поболтать за обеденным столом, и за это ей доставалось от дедушки Гриши деревянной ложкой по лбу. Были случаи – и соль на язык ей насыпал.

Известно, что у него в келье, сооруженной в саду, жил какой-то монах. После революции 1917 года этого монаха посчитали за батрака, эксплуатируемого прадедом. Да и дом показался слишком большим. Вот и отобрали и дом, и всё его хозяйство, а самого отправили в ссылку в Котлас, на север.

Дом же и всё хозяйство прадеда были нажиты неустанным трудом его семьи. Это была большая и трудолюбивая семья. У него было четыре сына (Никифор, Василий, Иван и Пётр) и пять или шесть дочерей (Мария, Пелагея, Александра, имена других не знаю). Старший из сыновей, то ли Никифор, то ли Василий – выучился в Петербурге на инженера. У меня хранится копия фотографии семьи прадеда, сделанной в 1929 году за несколько дней или недель до его ареста и раскулачивания. На ней почти все его дети, невестки, зятья и внуки. Десятилетняя моя мама Лидия сидит рядом со своей младшей сестрой Ниной. Никифор Григорьевич, солидный и в форменном кителе инженера. По всей видимости он и был инженером. Удивительно, но кто-то надоумил Григория Александровича сфотографироваться с семейством, и они успели сделать это накануне ареста.

Есть интересное предание, услышанное мною от тётей Алевтины и Веры Орловых, дочерей деда Ивана Григорьевича (от второго брака), о том, как возникла их фамилия Орловы. Как-то на военном смотре в Петербурге царь обратил внимание на бравых молодцов, на их выправку в строю и спросил: «Чьи будете?». Они ответили: «Городецкие». «С сегодняшнего дня вы будете не Городецкие – а Орловы!», – сказал царь. С тех пор и стали они прозываться Орловыми.

Дедушка Иван Григорьевич

Каков был мой дедушка Иван Григорьевич Орлов? Видел я его один раз в жизни, когда в 1962-ом году он приезжал из Иркутска навестить своих дочерей от первого брака. Сначала к моей маме в Усть-Лабинск (это на Кубани), а затем к тёте Нине в Калининград (бывший Кёнигсберг). Осенью 1962-го года, не пройдя по конкурсу на исторический факультет Ленинградского университета, я приехал в Калининград к своей крёстной, тёте Нине. Там и увидел Ивана Григорьевича. Среднего роста, крепенький, смуглый, с карими спокойными и какими-то молчащими глазами. Ещё не очень седой, с бородкой, он выглядел моложаво для своего 62-летнего возраста. И руки у него были крепкие, рабочие. Был он однако немногословен, и я почти ничего не услышал от него о его жизни. Оно и понятно: в советские времена люди воздерживались откровенничать о перипетиях своей, часто непростой, судьбы. Зная, что он был раскулачен и сослан, я остерегался затевать разговор на эту тему, да и вообще сам был как-то скован в общении с ним. В Калининграде был он дней десять, а затем уехал к себе, в Сибирь, в Иркутск. Больше я его не видел.

К этому хочется добавить следующий эпизод. В августе, пока я был ещё в Ленинграде и проводил целые дни в Публичке, мой питерский родственник Борис Николаевич Иляков со своим другом Юрой решил отправиться в отпуск к Чёрному морю на «Волге» Юрия. Это было замечательно придумано! Во-первых потому, что я остановился на василеостровской квартире Бориса и мог почувствовать себя свободнее. Во-вторых, он мог на этой «Волге» заехать к моим родителям в Усть-Лабинск и привезти свежие впечатления от поездки.

Орловы – предки со стороны мамы

А случилось так, что Боря приехал в Усть-Лабинск как раз в то время, когда там гостил дедушка Иван Григорьевич. К этому времени он отремонтировал в нашем доме чью-то кровать, ещё что-то и уже скучал. Вдруг к воротам подъезжает «Волга» и из неё выходят питерцы Борис и Юрий. Это был настоящий сюрприз.

Мой папа, смекнув данное обстоятельство, решил воспользоваться им и показать гостям свой Усть-Лабинский сортоучасток. Усадили Ивана Григорьевича в машину, и вчетвером – папа, дедушка, Боря и Юра – важно покатили. Подъезжая к саду, папа распределил роли: солидного, с бородкой и в шляпе дедушку, он «назначил» профессором из центра, Борю ассистентом, Юру шофёром. Перед сотрудниками сортоучастка он назвал гостей представителями Москвы – и они, важно расхаживая по саду, восхищались плодами и слушали пояснения папы. Такие вот проделки вытворял мой папа. Всё это, смеясь, рассказывал мне Боря, когда вернулся из своего южного путешествия.

Интересуясь своими предками, я собирал о них сведения, расспрашивая родственников. И вот в 2007-ом году Вера, дочь деда Ивана Григорьевича от второго брака, прислала о нём интересное письмо. Привожу его дословно. Из письма Веры Орловой от 4 июля 2007 года: «Давно собиралась выполнить Вашу просьбу и, наконец, собралась. Пишу о твоём дедушке и нашем папе, Орлове Иване Григорьевиче.

Папу мы не просто любили, мы его обожали так же, как и маму. Мне кажется, это был самый лучший отец в мире. Он был нам не только отцом – другом, бесценным советчиком, помощником, эталоном доброты и человечности, образцом искреннего милосердия. Мы благодарны судьбе и Богу, что у нас был такой отец, бесконечно обожаемый нами.

Я помню, в нашем доме было всегда много людей, они подолгу жили у нас. Это папа приводил их, потому что им некуда было деться, они были несчастны, им было хуже, чем нам, ведь и нам жилось тяжело, трудно.

У отца были золотые руки, и он всё и всем делал, ремонтировал бесплатно и от всего сердца. Папа был всего слесарь, но какой слесарь! Академик! Когда он работал в Канске на камвольном комбинате, тогда там был главным инженером внук Саввы Морозова, тот в самых трудных случаях обращался только к отцу. Огромные прядильные цеха, где работали сотни машин, обходил всегда с отцом. (Я ведь тоже после 10-го класса работала на этой огромной фабрике).

Папа закончил всего четыре класса церковно-приходской школы в селе Брыковке, Духовницкого района Самарской губернии. Родился он 3 марта 1900 года. Образования получить не успел. После 1917 года их раскулачили. Я знаю, что дедушку моего Григория сослали в Котлас, где он и умер.

А отец, скрываясь, потому что был сын «кулака», устроился возчиком хлеба и возил хлеб в ту тюрьму, где сидел дедушка, и имел возможность подкормить его.

Работал маслёнщиком на Каспии, строил заводы в Москве и в Сибири. В гражданскую воевал в армии «белых», помнил и видел гибель Чапаева. А потом, как Григорий Мелехов из «Тихого Дона», воевал в «красных» в Средней Азии.

Я удивляюсь, как папа, имея всего 4 класса образования, решал нам задачи за 8–10-ые классы. Я удивляюсь, как отец, столько пережив, оставался добрым и великодушным. Он был очень верующим человеком.

Правда, иконы у нас висели за шкафом, ведь всё это преследовалось. Уже в пожилые годы ходил в храм, и очень часто, и говорил: «Для вас театр, а для меня церковь». Но папа любил и театр, и они с мамой иногда ходили. Читать любил исторические произведения.

Я училась на филологическом, читать приходилось много. Перед экзаменом не успевала и давала всем задание: Алёне, маме, папе прочитать то или иное произведение, а они, прочитав, пересказывали мне. Помню папа пересказывал мне «Князя Серебряного» А. Толстого. Сестре же Алёне, учившейся на художника, папа перед просмотром оформлял живописные работы, делал подрамники, натягивал полотно. А когда Алёна защищала свой диплом, присутствовал на её защите, хоть она и протестовала.

Когда началась война, мы тогда жили в Улан-Удэ, папа работал на военном заводе. Ему трижды приносили из военкомата повестки, мама трижды собирала его, но трижды приезжал директор завода Стругацкий и увозил отца на завод, доказав в военкомате, что отец – незаменимый работник. Домой он не приходил, ночевал на заводе, и мама носила ему еду на завод.

В 1943 году папа получил язву желудка. Он был так слаб, как скелет, как из концлагеря, что хирург Урбанов отказался делать операцию. Положили его на дровни, привезли домой, внесли в дом на руках. Умирать. Мама, как сестра милосердия, выхаживала его, и выходила. Продали всё, даже из одежды, но отца поставили на ноги. Фельдшер посоветовал пить розовую марганцовку (рюмочку), заедать сливочным маслом, запивать морковным соком. Мама сбила все руки, натирая морковь по четыре стакана ежедневно. А морковь мама привозила на себе из подсобного хозяйства. Это директор завода Стругацкий дал указание.

В конце войны его сбило из-под купола завода горячим паром. Он был обожжён весь и лежал под стеклянным колпаком. Опять выходили, и опять он день и ночь на заводе.

А дома что только папа не делал: то крышу перекрывает, то пол перестилает, то новый туалет делает, то для скотины стойку перестраивает, то сено заготавливает, то вязальные машины ремонтирует…

Папа не пил, иногда скажет маме: «Так хочется кагора». Мама купит, и он эту бутылку пьёт год. У нас, хоть и военное было время, было спокойное детство, были мир и любовь в семье. Все очень много работали, да и у нас, детей, было много обязанностей. Ну, а мама и папа, как белки в колесе.

Мы гордились своим отцом. Бывало, я бегу из университета в светлом, но бедненьком платьице, а папа возвращается с работы в рабочей мазутной одежде. Я подбегаю, беру его под руку, я с любовью, а он с гордостью, и мы идём и разговариваем, разговариваем.

Папа умер от инфаркта, упал и умер. Ему было 70 лет. Умер он 4 апреля 1970 года. НКВД преследовало папу почти всю жизнь, как сына кулака, а значит – врага народа. Каждый четверг поздно вечером за ним приезжали: он должен был отмечаться в НКВД. А вся семья переживала, вернётся ли.

Когда нас ещё не было, мама с папой приезжали в детский дом (в Астрахань – авт.) забрать детей от первого брака (Лидию, Нину, Александра). Но Лида категорически отказалась».

Вот такой рассказ о нашем деде Иване Григорьевиче Орлове его дочери Веры. К этому можно добавить рассказанное моей мамой, которая больше всех была похожа на своего отца.

По её рассказу, папа с мамой (Параскевой) жили дружно, во всём помогали друг другу. «Даже вместе пельмени лепили», – хвалила она их. Арестовали её отца по наговору односельчанина – «партизана», приревновавшего его к своей жене, с которой папа больше, чем следует, разговаривал. Когда его арестовали, трое детей остались с мамой Параскевой (в девичестве Дьяковой (1901–1930)). Помощи ни от кого не было, они голодали. Чтобы как-то выжить, мама ездила по деревням, выменивала вещи на продовольствие. Однажды, поев с голодухи, она начала ворочать тяжёлые мешки – и случился заворот кишок. Страдала она очень, кал шёл даже через рот. Маленькие дети ничем не могли помочь. Старшей Лидии тогда было 11 лет. Умерла бабушка Параскева в возрасте 30 лет в 1930 году. То ли дальние родственники, то ли знакомые, Изюмниковы, определили всех троих детей в Астраханский детский дом, в котором мама с сестрой Ниной воспитывались до совершеннолетия. Братик же Шурик исчез ещё в малом возрасте: то ли умер, то ли кто-то его усыновил. Умершим мама его не видела.

Меловатские (о предках папы)

О своих предках со стороны отца я знаю не больше, чем о предках мамы. Семейное предание, подтверждённое косвенно историками, гласит, что род моего отца вышел с Украины, с Полтавщины. Дело в том, что Пётр I за какие-то заслуги пожаловал графу Бутурлину воронежские земли, а в придачу к ним подарил полтавских крестьян, которые должны были переселиться из-под Полтавы под Воронеж. Таким образом мои предки Меловатские и Полтавские оказались в Бутурлиновке, в Воронежской губернии, где и жили до советских времён.

Тётя Дуся, да и тётя Тося, говорили, что род их с Украины. Более того, что есть в нём какая-то доля польской крови. Это подтверждают их фамилии. И Полтавские, и Меловатские были из простого народа, из хлебопашцев. Мой прадед Иван Полтавский любил садоводство. У него был большой сад на берегу реки Осереда, яблоками из которого он угощал всех соседей. Кроме того, занимался пчеловодством, у него была пасека. Жену его звали Анной.

Мои тёти много раз вспоминали такой случай, как однажды перевозя ульи с пчёлами на новое место, он попал в беду. Дело было ночью, так как пчёл можно перевозить только ночью, когда они спят. Где-то в поле его воз с пчёлами опрокинулся. Ночь, кругом ни души. Дед стал просить о помощи Николая Угодника, которого он особо почитал. Откуда ни возьмись, подходит к нему мужичок и помогает поставить телегу на колёса. Дед хотел поблагодарить его, обернулся, а того и след простыл. Стал звать: «Раб Божий, где ты? Отзовись?» Но никто не отозвался. Он и решил, что это был сам Николай Угодник. Замечу здесь, в роду Полтавских, был и богомаз, то есть пишущий иконы. Сам же наш прадед Иван был осанистый, крепкий, высоколобый и верующий.

О прадеде Меловатском я ничего не знаю, кроме того, что его звали Фёдором и что он, по всей видимости, был верующим. Заключаю хотя бы из того, что его сын Пётр, мой дед был определённо верующим.

Как-то тётя Тося рассказала мне такой характерный случай. Будучи ещё девочкой, ехала она однажды с «папаном» (так в их семье называли папу) через незнакомое село. Увидела она, что «папан» раскланивается с каждым встречным и спросила его: «Папан, почему вы им кланяетесь? Вы что, всех их знаете?» «Нет, доца, я их не знаю, но я кланяюсь их ангелам-хранителям», – ответил он. Кроме того, тётя Тося сказывала, что мой дедушка в детстве остался без матери и, что его отец в дом привёл мачеху. По великой нужде маленький Петя ходил с шапкой по людям за подаянием. В воскресный день в храме во время службы он собирал подати на блюде, а грамоте обучился у дьякона. А ещё никогда не чертыхался.

Полтавские – предки со стороны отца

Несколько лет назад я держал в руках старую Псалтырь, толстую книгу на церковно-славянском. Она досталась моей сестре Анне от тёти Дуси после её смерти. С внутренней стороны обложки была подпись «Псалтырь Петра Фёдоровича». После этого я уже не задавал вопросы, был ли верующим мой дед Пётр Фёдорович Меловатский (1846–1936(?)).

Вид у него был благообразный: высокий, прекрасной формы лоб, правильные черты породистого лица, аккуратная бородка, крупные руки. Особенно хорош был его сократовский лоб. Не для похвалы замечу, что формой лба я похож на него, да и в характере моём есть что-то дедовское. Говорили, что облик его напоминал Николая Угодника. Это заметил ещё мой прадед Иван Полтавский. Что, собственно, и сыграло решающую роль в том, что два эти рода – Полтавские и Меловатские – соединились.

Дело было так. Когда в 45-летнем возрасте Пётр Фёдорович, после смерти первой жены, оставившей ему четырёх дочерей, овдовел, мой прадед Полтавский решил выдать за него свою 19-летнюю дочь Марфу. Несмотря на большую разницу в возрасте (26 лет), на то, что у Петра Фёдоровича была куча детей (уже вполне взрослых!), и что у Марфы был молодой воздыхатель, отец велел ей выходить за вдовца. «Он похож на Николая Угодника», – говорил прадед. Это оказалось решающим. Пётр Фёдорович по моим прикидкам был 1846 года рождения, а моя бабушка Марфа Ивановна – 1872 года.

Дед был кожемякой, выделывал кожи и продавал их артели сапожников. Пользуясь его податливостью, сапожники подпаивали его и скупали кожу по дешёвке. Часто он от них приходил пьяный. Один случай, приключившийся с ним – о том, как однажды тётя Дуся нашла его пьяным на улице, я описал в «Руссии». Однако это обстоятельство не мешало ему пользоваться общим уважением ввиду его честности и справедливости. Ценя эти качества, бутурлиновцы (собратья по ремеслу) неизменно избирали его на должность общественного банкира. За 30 лет у него ни разу не было недостачи. А когда он умер, его хоронила вся Бутурлиновка.

Случалось, что из ревности он поколачивал свою молодую жену. Но каково было ей, когда она пришла в семью, где его дочери от первого брака были старше её. Бабушка рассказывала, как она волновалась на Пасху, стараясь чтобы её куличи были не хуже их. Тем не менее, семья была дружной и жизнестойкой, она родила от него восьмерых детей: четырёх девочек и четырёх мальчиков.

В 30-ые годы уклад семьи был нарушен: их посчитали кулаками и дом отобрали. Семья разбрелась кто куда. Измождённый сплошными переездами с места на место, дедушка Пётр заболел воспалением лёгких и умер.

Мамуся

Моя бабушка Марфа Ивановна Меловатская (в девичестве – Полтавская) (1872–1954 гг.) была замечательной личностью. Натура сильная, решительная, цельная и целеустремленная, она сочетала в себе глубокую религиозность с неутолимым стремлением к образованию и культуре, к значительным целям. Эти качества она старалась привить и своим детям. Словно, в ней постоянно действовал некий perpetium mobile прогресса. Недаром её зять Пётр Иванович Дылёв говорил, что это «святая коммунистка».

Ещё девчушкой лет 13-ти она с паломниками пешком ходила в Киев, чтобы поклониться его святыням. Паломничала она и в Задонск к святителю Тихону Задонскому. Хотела побывать у Иоанна Кронштадтского. Однако уже у цели её постигла неудача. Что-то помешало попасть в Кронштадт, то ли ледоход, то ли что другое. Так и не довелось увидеть Ионна Кронштадтского, ради которого она проделала столь долгое путешествие.

Бывала бабушка и в Москве с целью посетить Свято-Троицкую Лавру, Кремль, монастыри. Насмотрелась, как живут люди в столице и решила, что своим детям во чтобы-то ни стало даст хорошее образование. И будут они жить чисто и культурно, не хуже господ. «И венские стулья будут у нас такие же, какие я видела в Москве у господ», – сказала она, возвратившись домой.

Это была поистине целеустремлённая личность. Несмотря на бедность, она добилась того, чтобы все её дети получили хорошее образование. Они, действительно окончили: кто гимназию, кто техникум, а кто и институт. Трое из них получили высшее образование: Степан (мой отец), Иван и Нонна. Да и сама бабушка знала грамоту, читала Евангелие, книги, писала письма.

В мою сознательную жизнь бабушка Марфа вошла, когда мы приехали в Усть-Лабинск в мае 1950 года с Волконки. Мне тогда было почти шесть лет, Ане четыре с половиной, брату же Володе, родившемуся в пути при переезде, всего-навсего несколько дней. Переступив порог дома на улице Широкой, мы оказались среди многочисленной родни Меловатских: дядей, тётей, двоюродных братьев, сестёр. Старейшиной дома, как я понимаю, была бабушка Марфа Ивановна, которую все называли не иначе, как «мамусей». Тихая, добрая, спокойная, она была негласным главой жизненного уклада в доме на Широкой. И что характерно, я ни разу не видел её кричащей, гневной, ворчащей или скандалящей. Такое даже вообразить было невозможно. Она всё время что-то делала или молилась в своём уголке. Весь её облик, движения и прежде всего лицо, кроткое, доброе и крепкое, светло-карие глаза, умный и какой-то натруженный лоб и волевой подбородок, производили впечатление незыблемой крепкости и жизненности.

Хочу отметить, что лоб её был с чуть-чуть обозначенными надбровными дугами. Этот признак передался многим Меловатским, в том числе и мне. Другая часть её потомков унаследовала гладкие лбы, как у дедушки Петра. Меня «мамуся» называла Валяриком, что несколько забавляло меня.

Однако, при всей её уравновешенности и кротости, мамуся могла быть властной и требовательной. Тётя Тося рассказала, как однажды она девочкой мыла пол в своём доме и схалтурила. Мамуся посмотрела и сказала: «Вымыть, как следует!», – и ногой резко опрокинула ведро с водой. Маленькой Тосе пришлось перемывать пол. Для меня было удивительно слышать такое о своей тихой бабушке, которая никогда и голоса не повышала. Тем не менее, это была она с её решительным характером.

Вот как однажды это проявилось в трагические годы гражданской войны. Её старший сын Матвей был прапорщиком в царской армии. Во время гражданской он записался в белую армию. Как-то он заявился домой весь увешанный оружием и с двумя где-то «добытыми» лошадьми. Мамуся вышла к нему и самым решительным образом потребовала, чтобы он тотчас вернул лошадей туда, откуда взял, а оружие выбросил в реку. И он смиренно исполнил её приказание. Может быть, поэтому и прожил долгую жизнь.

Жила мамуся в семье тёти Тоси. Успевала и корову подоить, и обед приготовить, и за маленькой Любой (которой она и дала имя) присмотреть, и Богу помолиться. Каждый вечер, перед тем как все угомонятся в своих постелях, она обходила комнаты и крестила окна и двери. По воскресеньям и по праздникам неукоснительно ходила в церковь.

И хотя она выглядела довольно крепкой, пришёл и её час. Случилось это так. Как обычно, на домашней молитве она делала поклоны – роковой тромб закупорил сосуд мозга. Её парализовало: отнялась речь и левая сторона. Инсульт. Месяца три неподвижно лежала мамуся в своём закутке на маленькой железной кровати и готовилась к отходу в мир иной.

За ней ухаживали её дочери: Тося, Нонна, Евдокия. Моя сестра Аня тоже дежурила у её постели, отгоняла мух. Когда подошёл час ухода, она знаками попросила, чтобы её перекрестили. Тётя Тося взяла её беспомощную руку и совершила ею крестное знамение на ней. Мамуся благодарно прослезилась… Когда она отошла ко Господу, мне было без малого десять лет. Перед выносом тела вся родня собралась у гроба, было сделано фото. Помню тревожное и какое-то отвратное, как тошнота, недоумение и протест в своей душе при виде бабушки в гробу. Остро ощутил тогда невозвратимость жизни и роковую неотвратимость смерти.

Над ней читала псалтырь маленькая, сухонькая и робкая монашка, с которой мамуся дружила. Она иногда приходила к мамусе, как-то тихо и незаметно. Кротость, почти пугливость этого существа, помнится, возмущала меня. Не знаю, насколько я был прав или неправ, скорее всего неправ. Уж такой она виделась мне, и таким был я… Что было, то было.

В детстве я живо чувствовал ушедших своих дедушек и бабушек, обращался в своей душе к ним и жалел их. Тайна их жизни, каждого в отдельности и всего рода в целом соприкасалась с тайной моей жизни. При этом она всё так же оставалась тайной, но такой, которая согревала, укрепляла, вдохновляла, не давала упасть духом.

О родителях

Познаём мы родителей наших ещё до рождения: через гены, через соприкосновение тел и душ, а затем, позже, рук и слов. К этому постепенно прибавляется то, что мы узнавали о них в течение жизни. В ходе жизни они и сами себя познавали вновь и вновь, как и мы – узнавая их, узнавали самих себя.

В высшей степени удивительно, как удаётся человеку, всю жизнь изменяясь, оставаться самим собой? Знаю о себе, какие изменения претерпели моё тело, характер, мировоззрение, мысли – но так же хорошо знаю, что в сокровенно-непостижимой глубине своего Я – я остаюсь всё тем же Валерием, каким и был с самого рождения. Это удивительно!