Повесть о «царском друге». Распутин

Валерий Иванов
Повесть о «царском друге». Распутин

– А это их предводитель… – гадал Пуришкевич.

– Ульянов, – подсказал Юсупов, он был едва знаком со скрытым движением лидера рабочей партии, слышал о нём лишь где-то в отделах полицейского надзора.

По стенам зала раздавалась музыка. Часть гостей всё больше покидала стол, оставляя недоеденными закуски.

– Кто он?!. – продолжал негодовать монархист. – Негодяй! Протестант. Жизнь ему даёт такой роскошный вариант… А он? В поле!.. С этими… коммунистами!..

Пуришкевич, подумав над своими мыслями, сплюнул в душе. Юсупову понравилась речь знатного дипломата. Его новый знакомый, гость Зинаиды Николаевны, хотел развернуться, продолжить трапезу с недоеденным куском свинины, но обратил взор к графину.

Сам Пуришкевич редко выпивал, но в тот вечер он, забыв о своей морали, только пригубив в начале мероприятия для поддержки поздравления милой хозяйки дома Юсуповых и найдя свободные уши, решил высказаться. К тому же на днях его жена избавилась от болезни и ожидала плод, в себе черносотенец ощущал праздник. Как вдруг он развернулся к юноше. Тот о чём-то размышлял и, уже практически не взирая перед собой ни на кого, в ближайшие минуты собирался покинуть веселие и отправиться к жене. Ирина в этот день искала в себе силы, супруги оба искали сил для зачатия второго ребёнка.

– А Распутин?! Этот лизоблюд! – произнёс, обращаясь, как он считал, к другу тобольского крестьянина. – Кстати, где он?

– Думаю, опять в Зимнем. Там поближе к Её Величеству, – подумав, сказал князь.

– О! Опять у царских покоев! – возмутило Пуришкевича. – Что он там всё трётся, негодяй!

– Посидел бы с нами. Пообщался с простыми людьми, – казалось, Пуришкевич успокоился, но про графин с водкой словно забыл. И снова продолжил: – Так не-ет. Куда ему, простому мужику, нровочитому лакею, быть с его друзьями. Негодяй, лизоблюд! Вся нищета от Распутина!

Он потянулся к графину, чтобы наполнить свой бокал. Налив туда четверть водки, поднёс ко рту, чтобы выпить, но тут алкоголь, что так и не влился в него, попал не туда. Пуришкевич поперхнулся от слов князя.

– Агент германской разведки… я слышал, – предположил, сказав свою точку зрения, юный князь.

Но тут депутат Думы быстро восстановился, затерев салфеткой брызги, попавшие на чиновничий костюм.

– Да ты что?! Князь, – поинтересовался он.

Такое известие было на руку завистнику-дилетанту.

– И надёжна информация такая? – Пуришкевич словно протрезвел.

Юсупов долго не мог молчать, но пытался сдерживаться от государственной тайны. Собственно, государственной тайной это не было, суждения по поводу слухов Петрограда хоть и имели величественную значимость, но, по крайней мере, никогда не имея тому подтверждение.

– Мой друг из коллежского университета нашёл архивное дело о том, как некий Григорий Новых, крестьянин Тобольской губернии, житель Российской империи был связан сношениями со шпионской группой Вильгельма II.

– О как! – удивился его собеседник.

Про то, что кругом было веселье, он словно забыл.

– Ну, есть такое. Но кто?.. Как?.. Почему никто не говорит? Потому что не знает.

Князь достал графин с гранатовым соком, отлил себе в фужер. Пуришкевич покосился на графин с водкой. Проигнорировал её. Всё сказанное князем ему было интересно. В планах организации, куда он входил, «Подпольщики России», давно были переворот и отстранение Николая от престола, которое какими-то принципами или людьми, морально поддерживавшими царя, отсрочивалось. И слухи, опять же не по подтверждённым доводам, сетовали об отношениях между царицей германского происхождения и её другом Распутиным.

– Вы знаете, князь, я полагаю, этому необходимо уделить больше времени, – посоветовал, подумавши, Пуришкевич князю.

Юсупов, подумав, пожал плечами.

– Вы знаете, Владимир, – он оглядел монархиста, решая, можно ли ему доверять, – у нас есть свой своего рода небольшой кружок, – признался князь, Пуришкевич был весь во внимании. – В нём собираются люди, преданные царю, и те, кому небезразлично будущее империи. Пока нас немного. Всего трое, но мы ищем сподвижников. Думаю, Владимир Митрофанович, вы нам подходите, – сказал Юсупов.

– Я весь во внимании! – отозвался депутат-черносотенец.

Юсупову понравилось поведение этого с виду дилетанта. Подзадоренный слегка выпитым алкоголем, князь являл в себе истинное желание принять чиновника в монархический кружок, но главный вопросом являл в себе – не был ли тот масоном. Впрочем, тому ещё следовала проверка принадлежность к иностранным скрытым организациям.

– Тогда я прошу вас прийти в срок к углу нашего дома в четверг ровно к девяти часам вечера. Сможете? – заискивающе спросил его князь.

Пуришкевич, увлечённый желанием приблизиться к дому Юсуповых, спешил согласиться.

Следующая их встреча состоялась на углу дома на набережной Мойки, 94, где ранее была их встреча внутри помещения, где некогда проживала кухарка с двумя её маленькими детьми. И ныне располагалась «штаб-квартира» юного князя и его общества. В одной из следующих встреч в подвале, это был ноябрь 1916 года Пуришкевич, доказал свою верность антимасонству тем, что принёс табак, в котором содержался сбор, являвшийся болеутоляющим для военных и одурманивающим. Английский бренд, бывший для некоторой части человечества наркотиком.

– Ха-ха-ха, – русский поручик, с недавнего времени комендант Ясной Поляны по сепаратному договору о прекращении военных действий между Россией и Швецией, имел время бывать в доходном доме Петрограда возле Невы. Оставляя жену в местах отбывания службы. На то время поручик был уволен со службы, но по директиве, как военнообязанный к службе его величеству, но роль миротворцев между Берлином и Петроградом государь России счёл в бесперспективности подобных усилий, сохранял статус временного коменданта. Затянув скрутку с heroin, он почувствовал весёлость и блаженство. Но продолжал внимать рядом своих друзей.

– Хороша штука. Господа, Володька – наш парень. А масон он или не масон – это всё… дурь, – он вновь рассмеялся.

Лёгким смешком его поддержал Пуришкевич. Находившийся тут же двоюродный брат Николая II Дмитрий Павлович неодобрительно оглядел сотоварища, упоённого наркотическим веществом, но приравнивать к нему не стал.

– Эх, Феликс Феликсович, давай-ка водочки, – попросил он князя Юсупова.

Юсупов открыл дверцу серванта комода, налил из графина заведомо приготовленный в нём алкоголь, наполнил водкой небольшой стакан, передал князю. Тот, повертев его в руке, осушил залпом, затем развалился в кресле. Так произошло «вливание» депутата Думы в общество князя Юсупова. Речь о Распутине пошла в следующих встречах «пятёрки». Предложенное Сухотиным в начале собраний название «тройка» по числу людей и затем, только после смены числа её членов, по предложению Юсупова было изменено, он пояснил поручику, что пятым звеном являлась сама цивилизация, в ней он скрывал своего коллежского друга. Задумка о том, что Распутин являлся тайным агентом германской разведки, всё больше воспринималась членом депутатской фракции, что называется, в «штыки», в тайности скрываемая как зависть. Ближайшим помощником и царским другом В. Пуришкевич предполагал только себя. В своё время он знал о подготовительном убийстве, но молчал, собственно, не зная тому подтверждения. В частности, избавление от агрария сулило бы ему восход на «олимп» приближения к театру царственноподанных лиц, и, воспользовавшись убийством агрария Столыпина, он имел в том свою выгоду. По избавлению нового посредника, подтолкнув интригу, перевёл вымысел убийства избавления страны на том уровне понимания, как не работающее социальное обеспечение рабочих шло поперёк положению в стране, мировая война располагала к бесконтрольному рождению незаконных партий, подшатывая социальное законодательство, которое не работало председателя Совета министров на Распутина. Тем самым обращая на него внимание как на зловредную деталь в российском обществе. Потеряв в этом фиаско, лишь несколько из общества света недолюбливали «царского друга», как, собственно, не иметь завистников при открытом отношении к людям невозможно, депутат искал повод продолжить борьбу с ним. Теперь, примкнув к обществу молодого офицера, неопытного политика, взялся за него всеми щупальцами. Предпоследняя их встреча состоялась 16 декабря 1916 года, тайному обществу к полуночи с субботы на воскресенье вынести вердикт «царскому другу» Григорию Ефимовичу Распутину о его лучшем состоянии как раскаянии в служении немецкой разведки либо в худшем, устроив над ним самосуд.

Итак, Распутин оказался в подвальном помещении юсуповского дворца. О встрече знал и сам Сумароков-Эльстон. После съеденных пар пирожных, предложенных заговорщиками, Распутин принялся за конфеты на коньяке, предложенные другом Пуришкевича военным врачом Лазавертом, начинённые цианистым калием, в вино было подмешано сонное вещество.

Так было задумано. При реакции сладкого вина несколько граммов яда на некоторое время замедляют отравляющее действие, а сонный порошок предполагал, по мысли военного врача, запуск процесса заторможения, и ликвидируемый должен был покинуть помещение. Зная характер «старца» о несдержанности к словам Распутина, он мог в любой момент покинуть не понравившееся ему общество, заговорщики определили план ещё вчера, преступники не желали смерти Распутина внутри помещения.

Но всё сводилось к другой схеме позднего вечера. На прошлый вечер члены «пяти» предполагали иной ход событий – не убивать смутьяна. Если Распутин не станет продолжать нести свою речь о заговоре против царства неполитических подпольных сподвижничеств. «Пятёрка» их считала лишь криминальным сбродом. Дерзким и малоопытным формированием «красный террор», изредка проскакивавших со скамей заседаний Думы, сами не принимая в этом усмотрение как признак угрозы империи.

– Я вам ещё раз утверждаю, Григорий Ефимович, никакой угрозы от подвальных сборищ нет! Это всё выдумки! – утверждал Пуришкевич, почти перейдя на крик.

 

Но в то же время, наблюдая за начатым не без удовлетворения поеданием накачанного ядом пирожного гостем, монархист в себе был удивлён стойкости крестьянского мужика и ещё держал позицию как доверительному лицу высшего света, но, понимая, что перешедшего к поеданию таких сладостей переходило в преступление. Отчасти он опасался не только за свою судьбу в случае жизнедеятельности их гостя, но и как соучастника противозаконного, пусть среди представителей светского сословия Отечества.

– Да, – махнул Распутин, настроение у него было отменное: казалось он забыл, зачем сюда пришёл, и об интуитивной опасности. – Вы мало ведаете, батенька. Анархия! Вот что сейчас звучит по улицам Петрограда. Не ровен час – и за царственную чету примутся.

Распутин чувствовал негатив от рядом сидящих с ним представителей светского общества, но продолжал по доброте своей доверять им.

– Это что, конфетики?.. С алкоголем? – заговорщицки спросил Распутин.

Но вдруг мгновение ярости наступило у юного князя Юсупова, он стоял позади гостя, наблюдая за ним, переглядываясь с взглядами своих товарищей, как бы с вопросом, что делать с дальнейшим сопротивлением организма Распутина к яду в сладостях. Страх и негодование проникали в его мозг. Не выдавая этого, юный граф Сумароков искал выход окончания с приглашённым его затяжной беседы. Для него Распутин – самый ближайший советник, но и холоп, и мужик, просто любимец царской четы разрушал в нём все хорошие качества. Сухотин в том же напряжении уже терял терпение, сохраняя молчание, понимая суть неудавшегося преступления, нервно начал расхаживать в маленькой комнате. Казалось бы, самообладание имел только князь Дмитрий, он желал в это время присоединиться к Распутину и завести с ним тайную дружбу, приобретая уважение к его стойкости. Уже обдумывая план объяснений, в случае если Распутин выживет на следующий день, явиться к нему, и рассудить, внимательно придя к выводу, что вкусности были всё же несвежие, и гостеприимство князя Феликса Феликсовича считать неудавшимся. Заняться с ним неполитическим образованием, посвятив его по борьбе с «красным» революционным подпольными сборами. Продолжая наблюдать за поведением своих соратников, лишь Дмитрий Павлович хотел вывести Распутина из этой страшной комнаты, как теперь ему казалось, проникнутой какой-то мрачностью, предательством и преступлением, будто оно уже совершилось. Диспут Распутина с Пуришкевичем, который время от времени ожидал подтверждение со стороны юного князя, в течение десяти-пятнадцати минут не решался. Присутствующие теряли терпение, словно уговаривая человека обратить на их небольшое общество, его слова, намекавшие на уговоры, были бессильны. Тут Распутин заметил мелькавшего Сухотина, но не придал этому значения, ему нравился спор, ему нравилась кампания. Распутин угостился одной из конфет, находившейся в коробке с другими. Подивившись, что господа не увлекались сладостями так же, но это не вызвало в том подозрения. Единственным его пониманием было, что вся эта сворь интриганов, как отмечал про себя Распутин, заманила его в эту сферу, дабы примкнуть его особу к их обществу. Жены, обещанной князем Юсуповым, здесь не было, увлекшись едой, забыв о посте, Распутин налегал на сладкое.

– Чушь! – произнёс Пуришкевич на высказывание их гостя и откинулся в кресле.

На нём был костюм, в котором выкупал для давно залежавшегося где-то с давними одеждами, в нём он был лишь однажды на балу. Повстречав там свою будущую жену. Легкоё кашне из-за боязни простудиться – внутри помещения присутствовала свежесть воздуха. Эта часть дома редко протапливалась, место это было в своё время отведено для проживания здесь домашних работников, до того помещение было отведено для хранения бочек с вином, отчасти которые там хранились в редкости со времён Елизаветы Петровны, дочери царя Петра I, затем подсобка долго пустовала.

– Это не чушь, дорогой… – Распутин забыл имя собеседника.

– Владимир Митрофанович, – подсказал тот.

– Володя. Всё аллегория, – Распутин любил изъясняться новомодными словами, – в том, что коммюнизьм этот подступает и найдёт свой след.

Крошки застревали в бороде «старца».

– Вина, Григорий Ефимович? – предложил ему юный князь.

– Нет, спасибо, мой дорогой, маленький, – растянулся в улыбке, которую едва можно было определить в зарослях лица Распутина, сказал «старец», обратившись к нему.

На миг что-то колыхнулось внутри юного князя, слова, как бы казавшиеся для столь рядового офицера, преподнесли ему какое-то успокоение.

– Однако тот ажиотаж, – неправильно произносил Распутин. Некоторые слова он говорил для формальности, не понимая их значение, тем самым считая их необходимым для галантности. Он обращался к Пуришкевичу, пытаясь заострить собеседника в беседе да смягчить, казалось, терявшего терпение, и как-никак Распутин находился не среди своих друзей и, теряя беспокойство среди незнакомцев лишь потому, что доверял юному князю, интуитивно в характере которого отчасти также читалось сопротивление «царскому другу».

– Весьма непредсказуем, – он поднял указательный палец.

Заметив налитое для него вино, отпил и осушил бокал.

– Господа… – договорил Распутин.

Никто не понимал его. Да и понимать не собирался всё с большей и большей минутой. В следующем времени Сухотин намеревался спросить у Пуришкевича «дурманную сигару», одну из закруток, смешанную с табаком с использованием бренда heroin, но при «старце» не отважился. Такую сигарету выкуривал однажды сам Пуришкевич. Но больше тому не было возможности. Поручик так и не спросил.

– Об одном я беспокоюсь, – Распутину льстили собравшиеся здесь люди, и все как бы желали выслушать его, вдруг почувствовал, не зная в том действительной причины, сохранявшееся в подвале молчание. Вдруг он почувствовал в себе неудовольствие.

В комнате переглянулись: неужели уже начало действовать? Но гость, поморщившись, продолжал:

– Об Алёше, царевиче нашем, – в словах Распутина угадывалась отрезвляющая мысль, лицо за порослью его стало серьёзным.

Речь о царственном наследнике, казалось, сейчас взорвёт кого-то из присутствующих. В этот момент Пуришкевич думал о новом плане отодвинуть Распутина от царей. Князь Юсупов желал о скором завершении их плана. Князь Дмитрий также желал покинуть эти апартаменты но, уже не желая видеть Распутина в своих друзьях, имея к нему лишь часть уважения из-за высокого положения и даже некоторое опасение, оттого что такой известный народный целитель отдаёт себя этой кучке завистников, падал в его мнении.

– Фу-у, что-то мне нехорошо, ребята, уж лучше я пойду, – сказал Распутин, собираясь подняться из-за стола.

Пуришкевич отыскивал в приготовленной им, скрытой под кителем кобуре «сэведж», также бросая вопросительный взгляд на князя и, как бы сообщаясь взглядом, переведя его на других сообщников.

– Может, чайку?.. – предложил Юсупов, понимая, что теряет пойманного гостя.

– Пфу-у… – высказался, посчитав за несварение от сладостей и вчерашней жирной пищи – оладий Матрёны, Распутин. – Чайку, – согласился он и остановил попытку привстать.

Но тут никто не ожидал поведения поручика. Тот моментально схватил пустой канделябр (прибор не использовался по назначению, внутри дома было проведено электричество) и с размахом опустил его на голову гостя со словами:

– Вот тебе чай!

В ту же минуту, схватившись за голову, Распутин лишь пытался уворачиваться от последующих ударов его знакомых. В который раз пропустив удар светильником, он укрывался руками от кулаков и ударов сапог. Вся жизнь, казалось, летела у него. На миг вспомнились те избиения, которые он получил в поле на своей родине. «Гады, – думал Распутин, – сволочи. Жалкие сволочи». Отчаяние в нём появилось и оттого, что произнести ругань вслух он не мог, ловя воздух.

Но, улучив момент, данный бандитами, ему, всё же взяв последние силы, удалось добежать до входной двери, с силой дёрнуть на себя незапертые, трудно отворяемые двери. План Сухотина работал, посетитель облегчал им заботы о душегубстве «царского друга», работа с мёртвым телом в доме Юсуповых им была бы ни к чему.

Феликс Юсупов, наблюдая за сценой побега, в этот момент был охвачен оцепенением. Он ещё раз довольствовался отсутствием его жены в этой комнате, в какой-то период ранее, до осуществления замысла с Распутиным, он намеревался в действительности пригласить свою супругу, для того чтобы она стала соучастником для того же самого его собственного довольствия. Сейчас в его мыслях он был готов заняться трупом в комнате, но не без помощи того же Пуришкевича. В сложившейся ситуации в каком-либо другом месте могли возникнуть непредвиденные моменты. В свою очередь, когда депутат Государственной Думы уже планировал спешные дальнейшие действия на улице, переглядываясь с оставшимися преступниками, в самом деле, не зная что ему делать дальше, в какой-то момент на юного князя, хитрого поручика и тем более высокопоставленного князя надежд было мало. Как вдруг страх попытки преступления и надежду на принятие решения решил прозвучавший снаружи выстрел. Яд на Распутина воздействовал из-за сладкого вина медленно. Двери комнатки распахнулись, Григорий, едва удержавший от открывшейся на него дверцы. Ещё силы и момент озадаченных живучестью его друзей, ныне с минуту ставших его врагами, дал возможность покинуть место его истязаний. Однако он не знал, что в нескольких шагах, укрываясь в тени темноты позднего зимнего вечера, устен дворца его ожидал «роллс ройс», но ожидал его не живого.

Доктор Лазаверт С. С., готовый ко всему военный врач, тут же понял, в чём дело, заметив появившегося растрёпанного, без верхней одежды, лохматого человека. Его силуэт сразу представился британскому агенту секретного разведывательного бюро как Распутин.

Приготовленный на случай необходимости, на заднем сиденье находился револьвер. Агент МО5 предусмотрел всё, он не доверял русским патриотам из-за их осторожного отношения к ликвидации человека. Что в действительности требующий решительности для доктора Вернона Келли (настоящее имя Лазаверта), лучшего друга Владимира Пуришкевича, характерные черты были весьма знакомы. Черносотенец был вспыльчив, но до конца дела так и не доводил, в большей части питая к людям недоброжелательность, он не был хладнокровен.

Депутат Государственной Думы и агент британской разведки познакомились во время их поездок по дальневосточным делам.

Событиям, развёртывающимся по Маньчжурским отношениям между Китаем и Россией. Россия на период 1900 года вела необходимые контратаки из-за нападений на жилища граждан на Дальнем Востоке хунхузов11 в очередь того, что Россия выступила против японцев.

Вернон, тогда ещё журналист, имел деловое отношение к поиску статей об урегулировании местного мятежного устройства. Хунхузы имели своё представление как об иноверном обладании своих земель иностранцами, размещёнными и разделявшими их поля и угодья в местах Маньчжурии, что дало начало падению уровня жизни послевоенного Китая. Где, кроме русских подданных, укрепившихся на северо-востоке Китая, находились и представители других стран Европы.

11Бандитские организации в Китае.
Рейтинг@Mail.ru