Валери Альт За что?

В том миге неудержимого эмоционального порыва Элизабет была ещё одна особенность. Мне вдруг захотелось прильнуть к её губам и почувствовать их вкус. Мне захотелось обнять её, удержать и заглушить эти злые слова долгим поцелуем, чтобы она перестала кричать и наконец поняла: нет никакой первокурсницы, есть только она, есть только тихая любовь между нами. Мне захотелось закрыть дверь деканата на ключ, отрезать весь внешний мир от нас и забыть про приличия. Забыть про всё на свете и наслаждаться друг другом до тех пор, пока мы не рухнули бы от усталости. Мне захотелось остаться в кабинете наедине с её гневом и с тем, что он во мне пробуждал. Но я не решился на этот шаг, боясь разрушить тот фундамент доверия, который мы с ней постепенно выстраивали. Обездвиженный, я стоял и смотрел, как она снова становится спокойной и собранной, будто не кричала на меня несколько минут назад. Признаться, это один из любимых упущенных моментов, связанных с Элизабет. А ведь он помог бы прояснить всё…

В день сдачи госэкзамена Элизабет не было на факультете: она болела. Я вышел из аудитории растерянный, взволнованный и на эмоциях. Сразу же в коридоре встретил научного руководителя и, не сдерживаясь, выпалил:

– Какой мне задали вопрос… он поставил меня в тупик: «Чем отличается трагедия от драмы?»

Научный руководитель всплеснул руками, затем, по-доброму нахмурившись и похлопав меня по плечу, сказал:

– Да ведь это было на моих лекциях! Конфликт в трагедии – неразрешимый, и он ломает мир. В этом столкновении нет выхода, поэтому он забирает жизни не только главных героев, но и второстепенных. В драме же существует несколько путей выхода из конфликта, и у героя есть право выбирать. Его окончательное решение, каким бы категоричным и роковым оно ни было, не разрушает мир вокруг. Неразрешимость трагедии всегда предполагает смерть, и это не выбор героя, а жизненная необходимость. В драме же герой самостоятельно выбирает смерть, и это не влечёт за собой гибель других персонажей.

Слушая его, я чувствовал, как внутри всё сжимается от досады. Это был один из самых лёгких вопросов, и именно на него я не смог найти ответ вовремя. Учитывая мои углублённые знания по другим темам, комиссия всё-таки поставила мне «отлично», но эта оценка не принесла должной радости. Обычно на итоговых экзаменах ставят то, на что ты учился: в моей зачётной книжке по всем курсам стояла отметка «отлично», вот и поставили… Для меня это стало символической пощёчиной от ненавистной системы. Мне нужно было с кем-то поговорить, чтобы снять душевное напряжение и перестать балансировать над бездной.

Я позвонил Элизабет. Судя по всему, мой звонок разбудил её: в трубке послышался тихий, сонный голос:

– Кто это?

– Это я, – выдохнул я.

Её мягкий смех заполнил моё сознание:

– А я уж подумала, что мне звонит одна из твоих «любовниц» или неопытных первокурсниц и проверяет, кто такая «Элизабет» в контактах твоего телефона.

На тот момент Элизабет уже знала всю суть моей легенды, и её слова были обычной шуткой, но всё равно смогли слегка уколоть мою гордыню. Они будто стали невольным напоминанием того образа жизни, который я вёл до знакомства с ней.

– Прости за ранний звонок, – сказал я.

Она сменила тон и ответила:

– Всё в порядке. Рассказывай, что у тебя случилось.

И я рассказал про экзамен, про вопрос, на который не смог ответить, про свою растерянность. Она слушала, не перебивая, и постепенно её спокойствие овладело мной. В конце разговора она вдруг сказала:

– Кстати, вышел новый фильм. Называется «Черновик». Если хочешь, можем сходить.

Я замер, и слова потерялись где-то в пространстве, не доходя до горла, чтобы я мог их произнести. На мгновение мне показалось, что это вежливое приглашение должно завершить общение друг с другом, что наши пути наконец разойдутся и всё вернётся на круги своя. Она ведь помнила, зачем я приходил к ней: чтобы в итоге мы сходили куда-нибудь вместе. Позже я думал о том, что нам и не нужно было покидать стены факультета: обоим там было комфортно. Было комфортно друг с другом. А для того, чтобы побыть вместе, необязательно ехать на другой конец города, преодолевая пробки миллиметр за миллиметром. Хотела ли она этим спонтанным для меня походом в кинотеатр поставить точку в нашей истории?

– Это ты меня так в кино пригласила? – спросил я, скрывая волнение в голосе.

– Да, – просто ответила она, и я услышал искреннее желание провести со мной время.

После кинотеатра я шёл рядом с ней, но был погружён в собственные мысли, не зная, как спросить о том, что будет дальше. Прощаясь со мной, она неожиданно попросила:

– Напиши, когда приедешь домой.

Я написал сразу же, как только переступил порог. Через минуту она перезвонила, и мы ещё долго говорили о разных пустяках. Содержание разговора было неважно, но я мечтал повернуть время вспять, чтобы можно было дольше слушать звук её голоса и погружаться в её интонации. Тогда я осознал: ещё не наступил конец нашей истории, ведь никто из нас двоих не хотел ставить точку.

Оставшиеся два месяца лета мы провели вместе. Мой день начинался с её сообщения: «Доброе утро». Почти каждый вечер после работы мы встречались в центре: гуляли, заходили в популярные кафе нашего города и не замечали мир вокруг. Как правило, перед сном мы созванивались и разговаривали до тех пор, пока голос её не становился сонным. В царство грёз я уходил после её слов: «Доброй ночи».

Я не понимал, кто мы друг другу, и эта неопределённость меня временами тяготила. Однажды Элизабет, звонко смеясь, назвала меня тугодумом, когда в очередной раз мы вели ночной разговор по телефону:

– По-моему, всё и так понятно, – заключила она.

Я прокручивал в голове наши разговоры, наши взгляды, наши паузы между словами. И постепенно я привык к мысли о том, что мы просто есть друг у друга, поэтому неважно, как это называется.

Свой разрыв с прежней девушкой я переживал не слишком болезненно. Как я уже говорил, те отношения были больше дружескими, и мы остались с ней именно друзьями, ни в чём не упрекая и ни на что не обижаясь. А вот Элизабет оставалась для меня непостижимой тайной, в которую мне хотелось проникнуть без вреда друг для друга.

Примерно на неделю она улетала к бабушке в Америку вместе с сестрой. Перед этим сказала, что будет звонить, и сдержала слово: она звонила и писала каждый день, иногда присылала фотографии. Рассматривая их, я внезапно начал осознавать, что скучаю.

По её возвращении мы встретились сразу же. Она протянула мне пачку сигарет и, чуть пожав плечами, сказала:

– Не знала, что тебе привезти.

Разве мне нужно было что-то, кроме времени? Кто должен был понимать это, если не она? В этих нескольких месяцах, проведённых рядом с Элизабет, было больше смысла, чем в любом другом отрезке моего пути до неё или после неё…

В последних числах августа я занимался покупкой собственной квартиры, и даже в этом, казалось бы, незначительном деле вдруг проступила одна едва заметная нить, ведущая к Элизабет. В договоре продавца я заметил фамилию и инициалы её мамы. Почему среди всех юристов города выбор пал именно на неё? В тот момент я впервые поймал себя на мысли, что наше знакомство – это далеко не случайность: сама судьба подталкивала меня к нему. А покупка именно этого пространства стала чем-то личным, почти предопределённым, поэтому Элизабет стала первой, кого я привёл в квартиру, едва получив ключи.

Через несколько дней я праздновал новоселье и позвал друзей, в том числе и её. Всё шло неплохо, несмотря на досадный курьёз: стол, который доставили из магазина, оказался без ножек. Служба поддержки невозмутимо подтвердила, что они остались на складе, и пообещала привезти их в течение трёх дней. Это полностью рушило мои планы: новоселье уже завтра, а гостей посадить некуда. Меня это здорово разозлило, ведь хотелось, чтобы всё было как надо, чтобы этот вечер стал особенным.

Какое это счастье – иметь понимающих друзей. Когда я высказал своё недовольство и планировал было перенести праздник, они уверили меня, что это не может испортить вечер. Всех вполне устроило сидеть на подушках вокруг столешницы. Главное, что еды и вина было вдоволь, а больше ничего и не нужно в хорошей компании. Я весь вечере сидел рядом с Элизабет и ловил себя на том, что уделяю ей больше внимания, чем остальным, и при этом не чувствую привычной скованности, которая проявлялась раньше в её присутствии. Не помню, сколько я выпил, но рядом с ней напряжение будто растворялось в очередном бокале, уступая место лёгкости.

Когда все разошлись, одна из подруг детства задержалась у двери, посмотрела на меня внимательно и сказала: «Элизабет красивая и интересная, но я заметила, как она иногда писала кому-то и улыбалась. Ты увлёкся всерьёз, а я боюсь, что она разобьёт твоё сердце». Я отмахнулся, отшутился, а потом произнёс что-то вроде: «У нас с ней всё будет хорошо. Рядом с этой девушкой у меня выросли крылья».

Увы, постоянство жизни – в её переменах. И, подарив мне крылья, Элизабет с такой же лёгкостью забрала их обратно. Вскоре начали воплощаться мои худшие опасения. В сентябре наше общение начало сходить на нет. Я не понимал причины, ловил себя на том, что вглядываюсь в её сообщения, ищу между строк что-то, чего там, возможно, и не было. В очередной раз, когда я встретился с Элизабет, мы купили билеты на концерт моей любимой рок-группы – он должен был пройти девятнадцатого октября. Элизабет становилась холоднее в общении со мной, но я упрямо твердил себе, что у нас всё в порядке, что это обыкновенная усталость и что со временем всё снова станет как прежде.

В начале октября мой день рождения. Элизабет знала, что каждый год я отмечаю его с друзьями, собираю всех, кого ценю. Мне хотелось собрать ту же компанию, что и месяц назад. За день до этого она написала, что не сможет прийти. Стены моей души разрушились. Я разозлился, растерялся, а потом принял решение не отмечать. В тот день я находился в четырёх стенах, пил и плакал, снова и снова задавая один и тот же вопрос в пустоту равнодушного пространства, надеясь, что Элизабет услышит: «За что ты так со мной?»

Позже она объяснила, что у неё сложный период, что она ни с кем не хочет общаться. Её круг общения и так был небольшим: сестра, подруга, я… Но всё равно мне казалось, что кто-то есть ещё. Кто-то, кто в данный момент тщательно скрывается за кулисами, но однажды выйдет на сцену и покажет своё лицо. Кто-то, о ком я ничего не знал, но тот, кто поселился в её голове. И от этого становилось не легче.

К удивлению, на концерт мы отправились вместе, как и планировали. Я надеялся наконец найти ответы на вопросы, которые не давали мне дышать полной грудью. Но вместо этого я снова и снова всматривался в её профиль, пытаясь угадать, о чём она думает и кто занимает её мысли.

Весь вечер мы просидели у бара, почти не слушая музыку. В какой-то момент Элизабет в порыве ярости, что я наблюдал во второй и в последний раз с её стороны, сказала:

– Мы никто друг другу! Поэтому ты не имеешь права спрашивать, с кем я общаюсь.

Эти слова ударили по моему самолюбию не столько из-за ревности, сколько из-за того, как она их произнесла. В воздухе вновь повисло колкое напряжение. А потом она добавила:

– Я начала общаться с бывшим.

Мои пальцы онемели от холода, дыхание стало предательски сбивчивым, а все слова моего великого языка показались слишком неподходящими. Задетая гордыня настаивала, что я должен сказать что-то резкое и обидное, чтобы хоть как-то уравнять счёт в этой дуэли, но в горле пересохло, а лёгкие сжались. И разве я мог причинить адскую боль той, которая день и ночь жила в моём сердце?

Слова Элизабет ранили меня не потому, что я был уверен в своих правах обладать ею, а потому, что эти слова окончательно расставляли границы между нами – те границы, которые я не замечал или которых раньше не было. Её фраза о том, что мы никто друг другу, оставила отпечаток глубоко внутри, став позорным клеймом. Я не мог осознать лишь одного: если мы никто друг другу, тогда зачем она потратила на меня полгода своей жизни? Верить в то, что ей в один момент времени стало скучно, мне не хотелось. А она никогда не объясняла своих истинных намерений.

Когда концерт закончился и мы вышли на улицу, я закурил, а Элизабет спокойным тоном произнесла:

– Оставлю билет на память, – после этих слов она сложила глянцевый чёрно-белый листочек вдвое и убрала в сумочку.

И это всё, что у меня осталось – память. С той осени я не отмечаю дни рождения и не слушаю рок-группу, на концерт которой мы ходили, стараюсь избегать мест, где мы были вместе, потому что всё это память: и минуты счастья, что она дарила мне, и боль осознания от того, что это счастье ушло. Порой мне бы хотелось иметь возможность переписать воспоминания и никогда не повстречать Элизабет, а порой я цепляюсь за эти воспоминания как за самое важное в жизни и как за возможность оказаться рядом с ней, пусть даже мысленно…

В тот период я старался не думать о ней. Я хотел вырвать Элизабет из своего сердца с корнем – раз и навсегда. Но чем больше я прикладывал усилий не думать, тем чаще её образ всплывал в памяти: её улыбка, её привычка поправлять волосы или очки, её смех или шутки. Чем меньше я позволял себе о ней вспоминать, тем больше она занимала мои мысли. Каждый мой шаг и каждое действие были мучительным напоминанием о ней.

Утром четвёртого декабря я отправил ей сообщение: «Больше не буду вмешиваться в твою жизнь». Написал сухо, без эмоций, будто ставил точку в документе, чтобы наконец отправить его в «корзину». Однако положил телефон экраном вниз, чтобы не видеть, ответит она или нет.

После работы я шёл по главной улице, слушал музыку в наушниках и думал об инициалах Элизабет. Мне очень хотелось написать с ними стихотворение – только не хватало сюжета, и я не представлял, где его взять. Сценарист услышал мою просьбу мгновенно…

Страх попасть под машину преследовал меня с тех пор, как я переехал учиться в этот город. Я специально выбирал главную улицу, где на каждом перекрёстке стояли светофоры, где правила дорожного движения казались нерушимыми, в отличие от других улиц, где то и дело случались аварии с участием пешеходов. Мне казалось, что на главной улице я в безопасности. Однако никакие светофоры тебя не спасут, если сценарист решил сделать сюжет более драматичным.

Какая-то невидимая сила подтолкнула меня свернуть на аллею, располагавшуюся посреди улицы. Светофор горел зелёным и для меня, и для водителя. Но он меня не заметил. Время замедлилось: я сделал уверенный шаг навстречу судьбе, почувствовал болезненный толчок, подлетел, ударился головой о капот и камнем рухнул на асфальт.

Мгновенно остановился поток машин. Ко мне прибежали люди: кто-то помог подняться, кто-то отвёл на скамейку, кто-то вызвал скорую. Помощь приехала быстро, несмотря на бесконечные пробки в это время суток. Когда у меня спросили, поеду ли я в больницу, я машинально ответил:

– Нет. Завтра на работу.

Кто-то из стоявших рядом хмыкнул. Возможно, это прозвучало как нелепая шутка. Только позже до меня самого дошло, насколько нелепо это звучало в той ситуации. Видимо, сильно ударился головой. В итоге меня всё-таки забрали в больницу, чтобы сделать рентген в тех местах, где я чувствовал адскую боль, и спросили, кто может за мной приехать.

Образ человека, который жил в моей голове несколько месяцев, вновь дал о себе знать – Элизабет. И потому я позвонил ей. На звонок она ответила быстро, её голос звучал спокойно и равнодушно:

– Прости, я не могу приехать к тебе. У меня… сейчас нет возможности.

Сказав «извини», я завершил вызов. Тот день казался мне плохо сыгранной драмой: утром я пишу, что перестаю вмешиваться в её жизнь, вечером меня сбивает машина, и я звоню именно ей. Кто бы мог в такое поверить? К сожалению, это была правда. Горькая, абсурдная и до боли настоящая правда.

С тех пор моя жизнь разделилась на «до» и «после». Два месяца я лежал с гипсом: был перелом в области колена. Тогда я понял: если ад существует и я попаду в него, то буду там обездвижен перед экраном монитора, ибо в мире нет ничего хуже невозможности сбежать из царства бюрократии. Временами читал или писал стихи, временами смотрел в потолок, но снова и снова повторял себе: «Элизабет мне никто». Эти слова должны были стать обезболивающей душу таблеткой, но звучали как очередная ложь, которую я внушал самому себе.

Один суеверный пустяк долгое время не давал мне покоя. На правой руке я носил серебряные часы, которые купил себе на двадцатилетие. В голове всё крутилась дурацкая примета, о которой я читал перед покупкой: будто наручные часы часто замирают вместе с сердцем того, кто их носит. За несколько дней до аварии я просыпался, смотрел на часы и обнаруживал, что стрелки стоят, хотя совсем недавно я обращался в сервисный центр, чтобы в них заменили батарейку, а значит, проблема была не в ней. Трижды по утрам я переводил их, и часы снова шли в течение дня. А после того, как меня сбили, часы тикали без перебоев и не останавливались, пока не села батарейка. Было ли это совпадением? Почему они переставали отсчитывать ход времени именно ночью? О чём меня хотел предупредить сценарист?