Валери Альт Призвание

Экспозиция

Злых людей нет на свете,

есть только люди несчастливые.

Весеннее солнце медленно поднималось над горизонтом, ласково окутывая городской парк тёплым светом. Фотограф ожидал театрального критика на скамейке неподалёку от озера. Светлые волосы, тщедушное телосложение, высокий рост, бледность лица и голубые глаза делали его привлекательным, но легко теряющимся в толпе. Он пришёл на встречу с критиком для обсуждения деталей фотосессии молодой начинающей актрисы, несколько месяцев назад приехавшей в город в надежде осуществить свою мечту.

В назначенный час, около десяти часов утра, к скамейке подошёл театральный критик и нарушил тишину утра сдержанным приветствием. Критик был невысоким, полноватым, смуглым мужчиной тридцати лет, с невзрачными чертами лица, особенно выделялся крупный нос с большими ноздрями. Его маленькие зелёные глаза имели способность проникать не только в актёрскую игру, но и в душу.

Критик добился своей популярности благодаря таланту уничтожать карьеры актёров. Острый ум и умение выслеживать малейшие ошибки на сцене он вознёс на пьедестал призвания. Он так умело разносил в пух и прах своими едкими рецензиями актёрскую игру, что после прочтения режиссёры ставили крест на том или ином актёре.

Следует отметить, не все актёры были плохи. Театральный критик скорее наслаждался разрушением чужих жизней с помощью искусства слова. С фотографом ему было скучно. Он надеялся, что деловая встреча займёт не более получаса, поэтому мысленно составил короткий план предстоящего разговора.

И фотограф, и критик были из разряда тех людей, которые знакомы, но друг другу никем не приходятся. Несколько лет назад окончили вместе одно учебное заведение, познакомились через друзей. Они могут узнать друг друга на улице и поприветствовать. Они могут выпить вечером в баре, но не вести душевных разговоров. Они могут назначать встречи, но каждый из них будет искать причину, чтобы в последний момент отказаться, договорившись перенести всё до лучших времён. Такие времена, как правило, не наступали и никого этим не огорчали.

В то мгновение, когда товарищи принялись беседовать о предстоящей фотосессии, в парке появился молодой человек около тридцати двух лет. Он направлялся в их сторону быстрым шагом. Фотограф обратил на него внимание, и его взгляд застыл. Вдруг у него появилась непреодолимая жажда запечатлеть эти глаза, передать глубокую и неисчерпаемую боль потери.

Холод его глаз пробирал до мозга костей. Фотограф мысленно сравнил их с двумя глыбами льда на фоне небесных просторов. Острые скулы, будто высеченные из камня античных времён, придавали его лицу степенность и выразительность. В сочетании с тонкими губами, застывшими в полуулыбке, они создавали ореол загадочности. Его движения были мягки, но решительны, а в телосложении не было ни намёка на силу и гибкость. При виде такой фигуры, дорогой читатель, ты мог бы предположить, что она бросает вызов миру стандартов красоты, оставляя мягкий след андрогинности.

Критик поглядел на товарища с некоторым любопытством и догадался, о чём задумался молодой человек. Критик понимал, что фотографии для него – это больше, чем просто работа. Это дело жизни.

Фотографу неловко было поддерживать диалог с критиком, но всё же он негромко спросил, когда незнакомец прошёл мимо:

– Кто этот человек? – голос его прозвучал спокойно и мягко. – Мне показалось, мыслями он далеко, глаза не следили за внешним миром. Ты заметил, что они полны невыплаканных слёз?

Вопрос фотографа был произнесён внезапно, и критику пришлось поддерживать нелепый разговор:

– Да никто, – ответил он резко. – Местный чудак.

– Как его зовут? – с неподдельным интересом спросил фотограф.

Критик разразился ядовитым смехом, а когда перестал смеяться, сухо произнёс:

– Подойди к афише на остановке, – он небрежным движением указал в нужную сторону, – там и прочитаешь его имя.

– Неужели он актёр? – удивился фотограф и добавил: – И почему ты так странно смеёшься?

– Потому что он чудак, – повторил критик. – Меня смешит сам факт его существования. Вообрази, сегодня вечером он даёт своё последнее выступление и навсегда покидает сцену. Разве это не достойно смеха?

Фотограф не нашёл, что на это ответить. Немного помолчав, он заговорил вновь:

– Я много слышал о том, как ты сделал себе имя, и хочу спросить, не ты ли поспособствовал завершению карьеры этого человека?

– Что ж, не буду отрицать. В этом есть и моя заслуга, – ответил критик с гордостью.

– Ты уничтожил его и радуешься? – недоумевал фотограф.

– Любовь его уничтожила. А я лишь констатирую факты, – холодно и безучастно проговорил критик. – Прошу, давай вернёмся к теме нашей встречи. Она меня интересует больше, чем этот убогий.

– Нет, погоди. Что ты имеешь в виду? – он продолжал смотреть в сторону молодого человека, который выбрал скамейку неподалёку от товарищей. Нельзя утверждать, что он мог слышать их разговор. Фотограф оказался прав – актёру не было дела до происходящего вокруг.

Критик закатил глаза и заговорил с нотками иронии:

– Он возомнил себя мастером, а её Маргаритой, – его монотонная речь звучала так, слово давно заученная. – Он отказался от своего имени и теперь называет себя просто актёром. Я не отрицаю, что он талантливый. Его игрой восхищались. Он был богом на сцене. Он умел перевоплощаться в разные роли с такой лёгкостью, что многие коллеги ему завидовали. Когда его величие сошло на нет, настал мой час, – критик улыбнулся, но не глазами. – Вот и возникает вопрос, что его погубило: мои слова или любовь?

– Что ты знаешь о любви? – продолжал фотограф, удивляясь хладнокровию критика.

– Для меня это слово ничего не значит, – проговорил он тоном, давно познавшего этот мир человека и разочаровавшегося в нём. – Я придаю значение деньгам. Многие девушки спят со мной, когда узнают, кто я и сколько зарабатываю. Актриса, из-за которой мы сегодня встретились, находится со мной в близких отношениях, но не оттого, что любит, а потому, что я пообещал ей безупречную репутацию и славу. Как видишь, я уничтожаю не всех, а только конкурентов. Да, о любви я, пожалуй, ничего не знаю. В актёра влюблялись не из-за его славы, не из-за денег, не из-за бизнеса его отца. В него влюблялись потому, что он красив и обаятелен. Он не утратил человечность, несмотря на всеобщую популярность. Это тот случай, когда деньги не портят человека. Я же знаю, что никогда не стал бы привлекательным настолько, чтобы каждая девушка мечтала быть моей, поэтому в таком случае деньги мне приносят разного рода удовольствия. Девушки закрывают глаза на то, что я не принц. Я никогда не знал истинной любви. А ты?

– Единственная моя любовь – это искусство. Искусство видеть красоту, любовь, радость, боль, трагедию. Мне захотелось сфотографировать это лицо. – Фотограф старался поймать и удержать в кадре не только яркость личности, но и душу. Он не мог объективно оценивать то, что делает, и надеялся, что другие его рассудят, назовут его работы шедеврами. – Я, как мальчишка, верю, что показываю миру непостижимую красоту искусства.

– Боюсь, невозможно сфотографировать данный объект, – свысока сказал критик, – потому что актёр больше не даёт интервью, избегает журналистов и публики.

– Но ты сказал, что сегодня у него последнее выступление, – почти с угасающей надеждой проговорил фотограф.

– Да, верно, – он усмехнулся. – Моноспектакль «Мастер» по мотивам его любимого романа. Я настолько циничен, что вижу в этом жесте пиар, рекламный ход, маркетинг. Называй, как тебе угодно. Он был сброшен с карьерной лестницы. Кто знает, может быть, он таким образом привлекает внимание. Набегут его фанаты, будут умолять остаться и после ста миллионов просьб он согласится. Это не первый случай в истории нашей эстрады, когда звезда объявляет об уходе со сцены, даёт прощальный концерт, а потом ещё лет двадцать с этой сцены её не удаётся убрать, чтобы дать дорогу молодым и талантливым.

– Но ведь он ещё молод, – произнёс фотограф с грустью.

– Ах, этот. Я не знаю, чего он добивается, – заключил критик.

– Я бы хотел сходить на его выступление, – решительно сказал фотограф. – Такое лицо, такие глаза не должны проходить мимо нас. Они напоминают нам о страданиях.

Критик снова засмеялся:

– Ну вот, начинается какая-то проповедь…

– Далеко не все люди такие, как ты, – сплошное легкомыслие и гордыня.

Слова фотографа ударили по самолюбию критика, однако он вовремя сумел надеть привычную маску равнодушия и не выдать истинных чувств:

– Я наслаждаюсь жизнью. У меня есть всё: работа, деньги, уважение.

– Но нет в тебе ни любви к ближнему, ни к этой жизни, ни к тому, что ты делаешь! – фотограф вскочил со скамьи, не в силах больше сдерживать эмоции.

– Думаю, смогу пережить, – так же монотонно и безэмоционально ответил критик. – Посмотри ещё раз на то лицо, которое теперь страдает из-за любви, – он взглядом указал в сторону актёра.

– Что ты о нём знаешь? – неожиданно спокойно спросил фотограф и сел на своё место, осознав, что его порывы несколько мгновений назад были лишними.

– На самом деле я знаю немного. Его отец был местным бизнесменом в сфере недвижимости. Он умер около года назад от сердечного приступа. С сыном часто ссорился из-за того, что некому было передать дело. После его смерти актёр продал компанию, так как планировал переехать в другой город со своей девушкой, где бы они вместе смогли продолжить работать и развиваться. Но девушка была убита во время их совместного выступления.

– Да! – снова забыв приличия, вскричал фотограф. – Я об этом читал. Значит, он тот самый актёр? Какая трагедия!

– В этом я соглашусь с тобой.

– Насколько я помню, преступник скрылся, – неуверенно сказал фотограф.

– Так и есть, – подтвердил критик и продолжил говорить. – Актёр искал его долго, но всё было напрасно. Он подключал связи отца, полицию, находил свидетелей. Фоторобот не принёс результатов. И дело решили закрыть.

– Мотив? – вопрос фотографа прозвучал почти глухо.

– Сошлись на версии, что какой-то одержимый был влюблён в его девушку. Следил за ней, оставлял записки с просьбой о свидании. Он хотел убрать соперника, но промахнулся. Теперь актёр вынужден с этим жить. После её смерти он отказался играть, тогда я написал несколько рецензий.

– Но зачем? – недоумевал фотограф. – Он и без того был убит.

– Во-первых, это моя работа, – как бы оправдываясь, сказал критик. – Во-вторых, я считаю, что у человека всегда есть возможность вернуться из бездны, насколько бы она ни была глубока. В-третьих, мой дорогой друг, в жизни нет места мыльным операм.

Оба сидели несколько минут молча, пока фотограф не заговорил вновь:

– Ты сделал это ради тщеславия. Я рад, что у нас разные моральные принципы. Прошу тебя об одном: достань билеты на его вступление, и давай сходим вместе, – впервые с мольбой произнёс фотограф.

– Хорошо, я найду билеты, – неохотно и сквозь зубы проговорил критик. – Но для начала давай где-нибудь пообедаем. И всё-таки продолжим говорить на тему, которая волнует меня, – он постарался придать своему тону добродушие. – Слышал фразу: время – деньги?

Его собеседник усмехнулся, ответив:

– А ты слышал, что к искусству это неприменимо?

Критик пожал плечами и спросил:

– А что относится к искусству?

– Бессмертие, – на этот лаконичный ответ критик не стал реагировать, боясь, что дискуссия вновь может затянуться.

Фотограф и критик поднялись со скамейки и направились в сторону ближайшего кафе. Когда они проходили мимо актёра, взгляды всех троих на миг сошлись. И у каждого из них возникли разные чувства глубоко внутри, объединённые ощущением собственной пустоты. Фотограф затаил дыхание на несколько секунд, критик отвернулся, а сам актёр, скорее всего, не придал этой встрече никакого значения. Его интересовала линия горизонта, за которой он хотел бы найти смысл.

«Ars longa», – заметили в древности,

Когда возводили скульптуры...

Иные же в век повседневности

Алтарь украшают фигуры.

Оставить свой след в соцсетях –

Вот высший триумф поколения.

Что в инфантильных сердцах?

Дешёвые фотовложения.

Не в силах понять красоту,

Давно заключённую в мрамор.

Души и ума пустоту

Закроем цветным аватаром.

Вернётся январь, и не раз

Растает зима незаметно.

Секунду, минуту и час

Живём мы красиво – бесцветно.

И память страничку сотрёт –

Бессмертия многим хотелось.

И к чёрным футлярам придёт

От смерти конверт – «Vita brevis».

Разбитые дороги нашей грустной страны соединяют огромное количество небольших и малоизвестных городов, где время отличается от столичного и течёт медленнее, давая возможность почувствовать его ход. В одном из таких городов жил молодой человек, мечтавший с юных лет стать актёром. Как мы поняли из разговора критика и фотографа, он был сыном уважаемого и успешного местного бизнесмена, который придерживался мнения, что актёрство – это не благородное и не прибыльное занятие. Узнав о стремлениях сына, он пришёл в ярость.

– Каким образом, скажи мне, ты решил стать актёром? Это же бесполезное занятие! – кричал он за закрытыми дверями своего кабинета, когда молодой человек сообщил, что собирается подавать документы на факультет актёрского мастерства.

Отец находился рядом с письменным столом, желая опереться на него и схватиться за сердце, но в последний момент отдёрнул руку. Он был высоким мужчиной с тяжёлыми плечами и руками, которые жили собственной жизнью в мире, где можно было отдавать приказы и распоряжения одними жестами. На лице его, в молодости открытом и энергичном, теперь поселились следы усталости – годы брали своё, что отражалось в глубоких складках у рта, в жёсткой линии скул и в застывшей тяжести ответственности в серых глазах.

Несмотря на своё положение, он крайне редко повышал голос, но в минуту разговора с единственным сыном слова дрожали от первобытного страха, что его ребёнок ломает не только свою жизнь у него на глазах, но и разрушает тот идеальный план на беспечное будущее, который был продуман до мелочей в момент его рождения.

Юноша стоял у окна, впиваясь пальцами в подоконник и желая заглушить душевную боль физической. Сверху вниз он смотрел на равнодушный к его мечте город. Победив раздражение, он повернулся к практически единственному родному человеку на этой земле с надеждой быть услышанным. Быть понятым.

– Папа, я люблю театр. Хочу жить в мире искусства. Хочу показывать людям эмоции и чувства. Это ведь счастье… – он начал было говорить, словно оправдываясь за свои стремления, но отец перебил его:

– И в чём, скажи мне, это счастье?! В твоей бедности? – мужчина выкрикивал риторические вопросы. – Тебе нужно понимать, что это мимолётное увлечение театром не принесёт тебе никакого дохода. Ты будешь нищим! – немного помолчав и сделав тон мягче, он добавил: – Пойми ты: я тебе не враг. Я желаю тебе добра!

– Желаешь добра? Тогда услышь меня! Для меня главное не деньги, а любовь к искусству, – настаивал на своём молодой человек. В тот миг голос его прозвучал твёрже, чем он сам себя чувствовал.

– Я не могу позволить тебе заниматься этим! – заключил отец и ударил ладонью по столу.

– Я сам могу принимать решения, пусть они не нравятся тебе, – для отца эти слова не были показателем того, что сын понимает, о чём говорит. Для отца услышанное стало необратимой катастрофой.

– Ты слишком молод, чтобы принимать какие-либо решения по поводу будущего. Что за юношеский максимализм? – отец старался сделать тон не таким суровым и властным. – Ты говоришь со мной так, будто я не хочу, чтобы ты был счастливым. Но это не так. Для меня важно, чтобы у тебя было нормальное обеспеченное будущее.

От обиды непонимания молодому человеку хотелось выкрикнуть, что «нормальное» для отца и «счастливое» для него – это разные полюса, которые никогда не пересекутся. Но вместо этого он сжал кулак настолько сильно, что ногти впивались в бледную кожу ладони, и тихо произнёс:

– Мне жаль, что ты не можешь понять меня. Жизнь может быть интересной и наполненной смыслом, но только в том случае, если делаешь то, что любишь, – он вышел из кабинета, хлопнув дверью.

С тех пор молодому человеку приходилось ежедневно отражать атаки отца. Он чувствовал, как жизнь его перебралась на минное поле, где каждый неверный шаг мог стать последним. В такие моменты ему казалось, что весь мир настроен против него, но он не отрекался от своей мечты. В поединке с отцом не было победителей. К сожалению, родители забывают о том, что дети им не принадлежат и что у них есть собственная воля, так часто не совпадающая с волей старших. И этот конфликт вечен не потому, что дети желают отличаться от своих родителей, а потому, что они изначально рождены другими людьми. И формирует их другая обстановка. Разве не эгоистично проживать и свою жизнь, и жизнь своих детей? Благие намерения родителя непременно будут дорогой в ад для его ребёнка.

Как только появилась возможность начать жить отдельно от отца, молодой человек съехал. Он устроился помощником редактора и снял маленькую комнату над уютной бакалейной лавкой, где пахло любимым кофе, и каждое утро, открывая окно, вдыхал этот запах как обещание долгожданной свободы. Юноша знал свыше, что актёрство – его призвание, способ проявить себя, дарить радость, показывать печаль и выражать отчаяние без слов. С помощью жестов. С помощью взглядов. Не каждому дано превращать боль в искусство. Жизнь непредсказуема и не даёт никаких гарантий в уверенности завтрашнего дня, но у каждого должна быть возможность совершать собственные ошибки. Только в таком случае мы способны стать индивидуальностью. Был бы в жизни смысл, если бы при рождении каждому выдавалась расписанная инструкция?Юноша верил в одно: только на театральной сцене одновременно можно быть кем угодно и оставаться собой.

Отношения с отцом стремительно ухудшались. Молодому человеку пришлось сократить их общение до минимума: звонки – по праздникам, сообщения – сухие фразы по типу: «Нормально», «Понятно», «Пока».Начав играть свои первые эпизодические роли, актёр надеялся, что со временем отец сможет смириться с его выбором пути. Но тот отказывался приходить на спектакли. Он не видел сына на сцене. Не читал рецензий о нём. Молчание отца было больнее тысячи резких фраз. Когда люди кричат друг на друга, они хотят быть услышанными, хотят прийти к какому-нибудь компромиссу, пусть и банальному. А за молчанием скрывается равнодушие.

Актёр научился жить с мыслью, что отец никогда не примет его самовыражение через искусство. Не важно, насколько он будет известен и талантлив, для отца он навсегда останется тем, кто выбрал «не тот» путь. Каждый раз, выходя на сцену, он забывал о конфликтах, оставляя все обиды и сомнения за кулисами. Он был рад тому, что существовало в мире место, где он важен и нужен, где он может быть испытывать весь спектр эмоций, где он может говорить с другими через взгляд, через паузу, через дрожь в голосе. Название этому миру – сцена. Она стала его личным убежищем в равнодушном городе. Его личной исповедальней.

Каждый день жизнь готовит для нас новые испытания, и только единицы справляются с ними успешно. Спустя десять лет непростых взаимоотношений его отец столкнулся с кризисом. Бизнес, который казался нерушимым титаном, начал давать трещины. Росли долги, уходили партнёры, а тот, кто знал, как жить правильно и кто ещё вчера чувствовал себя хозяином жизни, всё чаще оставался один на один с тишиной в своём рабочем кабинете. Мог ли он признать собственную уязвимость? Мог ли набрать номер сына и сказать всего одно слово? Сын, которого он так старался уберечь от «пустой» мечты, был на афишах города. О нём говорили. Про него писали. На его спектакли ходили. И главное – его любили.

Чем громче были аплодисменты в его адрес, тем тише становилось в мире бизнеса его отца. Чем выше его возносили на пьедестал славы, тем ниже падал его отец. Его смерть была мгновенной. Он ушёл из жизни от сердечного приступа, оставив после себя не только долги и незавершённые сделки, но и тяжёлое ощущение недосказанности. Нам не дано знать час прощания души с телом. А если бы знали? Могли бы искренне и без сожалений попросить прощения у близких?

Отец актёра так не смог понять самоотверженную страсть к сцене. Молодой человек остался жить с мыслью, что самое важное они так и не сумели сказать друг другу. В невыносимые минуты отчаяния сцена по-прежнему оставалась для актёра тем прочным якорем, который помогал держаться на плаву даже в моменты, когда он сравнивал себя с затерявшимся фрегатом в самом центре бушующего урагана. Сцена не забирала его боль, но помогала превращать её в произведение искусства и тем самым находить отклик в сердцах людей.

После смерти отца, кроме сцены, актёра удерживала в этом мире любовь. Не то абстрактное понятие, о котором можно часами рассуждать, а живая любовь к той, что понимала его с полуслова и полувзгляда. С ней не нужно было притворяться и играть роли. С ней он был мальчишкой, желающим быть услышанным. И до поры до времени она слышала его. Ради неё он просыпался каждое утро. Готовил завтрак. Продолжал выходить на сцену. Он дышал рядом с ней по-настоящему, а не через кислородную маску. Однако ещё задолго до нашей эры философ сказал, что всё течёт и всё меняется.

Поднялся я на грязные подмостки

Играть меланхоличного шута.

Аплодисментами отравлен воздух,

И петли вьёт на шее тошнота.

О, красный цвет – палящий и чужой!

Мой антипод наряжен в сей костюм.

И серебристый смех – кошмар ночной,

Легко переходящий в белый шум.

Две маски надеваю на лицо,

Две крайности из снега и огня.

Я стал одним из чудаков-глупцов,

Что грим на душу могут обменять.

Как Арлекин, активен, эксцентричен,

Я весел и умён в любых цветах.

Но, как Пьеро, нелеп, смешон, трагичен –

Мечта о счастье потерпела крах.

Его девушка обладала безупречными чертами и редкой тихой красотой. Не было в этой красоте ни высокомерия, ни пошлости. Привлекательная, высокая и стройная, с изящными, но в то же время простыми манерами. Каждый её шаг по этой грешной земле был без оглядки на собственную грацию. Иногда на скорую руку она собирала русые волосы в небрежный пучок, а две или три выбившиеся пряди лишь подчёркивали мягкость её черт. А цвет её глаз… Актёр часто обращал внимание именно на это зеркало души. В её глазах он видел небесную, почти прозрачную даль ясного весеннего дня. Длинные тонкие пальцы явно не были созданы для грубой работы. С их удивительной чуткостью они могли касаться к клавишам или переворачивать страницы любимых книг. Его девушка была из тех немногих людей, чья внешность идеально гармонировала с внутренним миром. В ней не было надрыва и разлома. Она не стремилась выглядеть загадочнее, чем была.

Актёр часто ловил себя на мысли, что наблюдает за ней украдкой. Он замечал, как она поправляет волосы, как нервно покусывает нижнюю губу перед выходом на сцену, как она замирает на долю секунды перед репликой. Ему казалось, что он улавливает стук её сердца.

Они познакомились на репетиции «Сонаты призраков». Он уже был признанным актёром, а она – без пяти минут выпускница театрального, для которой этот спектакль стал первой серьёзной работой. Так вышло, что актёра назначили её наставником. Поначалу он почти не обращал на неё обыкновенного внимания, не говоря уже о романтическом интересе. Для него она была одной из немногих начинающих учениц. Она легко терялась на фоне более ярких характеров. Да и сам он в тот период жил в другом мире: у него были длительные отношения и планы. Актёр был уверен в скорой свадьбе и в том, что его жизнь идёт по верному сценарию, ведь именно эта девушка поддерживала его после смерти отца. Именно в её объятиях он находил утешение. Именно без неё невозможно было дышать.

Что касается молодой актрисы, то она смотрела на него с восхищением, как на мечту, которая никогда не станет явью, но о которой приятно думать. Она была уверена в том, что он слишком идеален и далёк от неё. Порой ей казалось, будто его душа заблудилась в пространстве и времени: телом он был здесь, в репетиционном зале, но глазами – своей душой – он был в другом измерении, в мире тишины, в мире без софитов. Именно это и привлекало в нём – его отрешённый от мира взгляд. Иногда она представляла его рыцарем из средневековых баллад. Тем, кто готов защитить честь дамы сердца. В такие минуты она ловила себя на мысли, что завидует той, другой девушке, с которой он продумал своё будущее.