Полная версия:
Валери Альт Призвание
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Наши мысли не застывшая материя, они способны менять направление.Однажды актёр явился на репетицию словно чужой. Опустошённый, бледный, с покрасневшими от бессонницы глазами, он привлёк внимание коллег. Каждое его движение требовало неимоверных усилий для поддержания видимости живого, а не механического начала. Его привыкли видеть душой компании. В другие дни актёр шутил и подбадривал, был весёлым, но в то утро он молчал, ни с кем не заводил разговор. Если кто-то обращался к нему, он отвечал односложно, резко, почти грубо. Из-за витавшего в воздухе напряжения с ним старались не заводить лишних разговоров.
В конце дня молодая актриса тихо постучала в дверь его гримёрной. Внутри стоял запах пыли, декораций и едва уловимый горьковатый аромат одеколона. Актёр сидел перед зеркалом, уставившись в одну точку. Его интересовало не собственное отражение, а нечто запредельное. Было ясно: сегодня он не торопится домой, как это случалось прежде.
– Привет, – мягко произнесла она, стараясь скрыть дрожь волнения в голосе.
Актёр повернул голову к ней, скользнул по ней небрежным взглядом, словно узнавал с трудом, и тихо, сдавленно ответил:
– Привет. Мы вроде сегодня уже здоровались.
– Мне показалось, тебя что-то тревожит весь день, – сказала она, сделав шаг вперёд и сразу же остановившись. – Ты сегодня не такой, как обычно. Я… – она замолчала и, собравшись с духом быстро произнесла, – я обеспокоена твоим состоянием.
Говоря это, она тихо подошла и коснулась пальцами его плеча. Это было лёгкое, почти невесомое, но достаточно смелое прикосновение.
– У меня всё в порядке, – ответил актёр, но её чуткость настаивала на обратном. Его голос был слишком неубедителен.
– Почему-то я тебе не верю, – тихо сказала она.
После этих слов внутри него что-то надломилось.
– А я и не прошу верить мне! – резко, почти со злостью выкрикнул он. В глазах, которые она привыкла считать ангельскими, вспыхнула неудержимая злость.
Она отступила на шаг, прижав руку к груди и сдерживая подступающие слёзы. Но не отвернулась. Она смотрела на него с упрямой преданностью. И эта преданность была выше колких фраз.
– Прости меня, – выдохнул он, и его голос стал мягче и беззащитнее. – Не знаю, что на меня нашло. Я не хотел тебя обидеть.
– Я понимаю, твоя жизнь – это не моё дело, – она старалась говорить спокойно, но голос всё равно подрагивал, чего нельзя было не заметить. – Но мне хочется помочь. Поговори со мной. Вдруг станет легче?
Он попытался улыбнуться, и за этой улыбкой на мгновение промелькнул образ человека, которого она знала. Улыбка коснулась не только губ – в его светлых, но уставших глазах она увидела знакомый блеск. Эти глаза снова были рады её видеть.
– Хорошо, – наконец сказал он. – Давай попробуем поговорить. Только без чашки кофе здесь не обойтись.
– Я могу сходить, – сказала она.
– Нет, – твёрдо, но мягко остановил он её. – Ты пока присаживайся. Я сам. Скоро вернусь, – отдав столь ласковый приказ, он вышел из гримёрной.
Она осталась в полумраке комнаты. Несколько минут по протяжённости напоминали вечность. Молодая актриса села на край стула, теребя край рукава и прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Актёр вошёл с двумя картонными стаканчиками латте из автомата.
– Это не самый лучший кофе на свете, – усмехнулся он, ставя один стаканчик перед ней. – Но для моей истории сойдёт.
Затем он выдвинул ящик стола, покопался там и достал оттуда начатую бутылку коньяка.
– Если ты не против, я добавлю это в кофе, – сказал он с некоторой долей вины.
– Пожалуйста, – тихо ответила она. – Если тебе так будет проще…
– Да, – кивнул он, наливая немного янтарной жидкости в кофе и помешивая ложечкой. – Ты права. Можно было обойтись и без кофе.
Эти слова заставили её улыбнуться сквозь волнение. Но улыбка задержалась на губах ненадолго. Актриса понимала, как тяжело ему даётся выговаривать каждое слово, как он собирается с силами, чтобы начать рассказ. Ей хотелось знать, почему сегодня он такой странный. И это явно не из-за его параноидальной роли.
Актёр сделал глоток и поморщился – резкий вкус коньяка полностью заглушил аромат кофе, оставив лишь горькое послевкусие.
– Я не знаю, с чего начать…– признался он, опуская глаза.
– Начни с начала, – мягко сказала она и, стараясь расположить его к разговору, взяла его ладонь в свои руки. Его пальцы были холодными и напряжёнными, но под этой напряжённостью пряталась обыкновенная уязвимость.
Актёр тяжело вздохнул, поднял глаза и посмотрел прямо на неё. Он посмотрел так, будто только сейчас по-настоящему её разглядел. Медленно и с чувством стыда он начал рассказывать о событиях вчерашнего вечера.
***
Популярность – изменчивый фактор.
Я взлетел высоко к небесам
И во время случайных антрактов
Доверялся немым зеркалам.
Запылённые образы в них
Рассыпались в глухую печаль,
С алтаря тех высот голубых
Я упал, как ненужный Грааль.
Искалечились ткани и клетки,
Постарело на годы лицо,
На душе и ладонях отметки
Поражения стали венцом.
Как же впредь я актёрствовать буду?
Улыбаться тщеславно толпе?
Поднимусь – да... Но разве забуду,
Как разбился, отдавшись тебе?
Завязка
I
Их разговор длился больше четырёх часов. Поначалу мысли актёра путались, слова спотыкались друг о друга, не находя пути к сути, да и сам он терялся в своём потоке сознания. Но чем дольше он говорил о своих чувствах, тем ровнее становилась речь. Каждое сказанное слово тяжёлым камнем падало с израненной души. Постепенно молодая актриса начала понимать, что произошло вечером.
Актёр вернулся домой, где его ждала та, другая, с которой он жил. Открыв дверь, он почувствовал запах жареной курицы, который витал в прихожей. Это было непривычно в его квартире: всегда готовил он. Звук захлопнувшейся двери заставил её выйти из кухни. Она смотрела на него, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки. Каштановые волосы были собраны в хвост, из которого выбивались упрямые пряди. Тёмные, почти чёрные глаза, смотрели настороженно. Актёр мысленно сравнил её с хищным зверем, который либо ждёт удар от врага, либо сам готовится к атаке.
Он поприветствовал её и поцеловал, как это случалось каждый вечер после театра. Но поцелуй вышел скорее инертным, похожим на привычный бытовой жест.
– Я приготовила для тебя ужин, – произнесла она, ожидая слов благодарности.
– Спасибо, – ответил он с некоторой неловкостью. Готовить она умела, но делала это крайне редко, и сам этот намёк на заботу показался ему странным. – Знаешь, я пока не голоден. Давай поужинаем позже.
Актёру хотелось побыть в тишине хотя бы полчаса. Он без сил свалился на диван и прикрыл глаза, чувствуя, как сцена, которую он играл весь вечер – отравление молодой жены, – всё ещё цепляется за его сознание. Он хотел сначала снять с себя липкую роль Арбенина, смыть её по возможности, приняв расслабляющий душ, а потом уже заниматься бытовыми обязанностями.
Но она не дала ему этого сделать, устроив скандал мирового масштаба.
– Ты не хочешь есть то, что я приготовила? – в её голосе дрожала обида, тонкая и острая, как лезвие.
«Начинается…»– пронеслось в его голове. Он посмотрел в её сторону, но промолчал. Слова сейчас были ни к чему.
– Ты уже с кем-то поужинал? Кто она?! – не успокаивалась другая.
Актёр стиснул зубы от того, что их начало сводить ноющей болью. Он знал её интонации наизусть и понимал, что это не выражение ревности, а обыкновенная провокация. Она произносила похожие фразы почти каждый вечер, будто проверяя на прочность его нервную систему. Лёжа на диване и закрыв глаза, он втайне надеялся, что, если не станет реагировать, она быстро успокоится, а после они спокойно поговорят как цивилизованные люди. Что ж, сквозняк способен потушить свечу, однако в случае моего героя получилось раздуть пламя из ничего.
– Почему ты со мной не разговариваешь? – спросила она, подходя ближе.
– Потому что я устал, – голос его прозвучал суше, чем хотелось. – Неужели ты не понимаешь?
– Ты устал от меня? – продолжала она, и её глазах выражали знакомое отчаяние, которое всегда заставляло его чувствовать себя виноватым, даже когда он ни в чём не был виноват.
– Нет, – он терпеть не мог этих вопросов. – Я устал на работе. Мы репетировали сложную сцену: убийство моей жены.
Она застыла на мгновение, словно произнесённые слова были обращены к ней, а затем в её бездонных чёрных глазах вновь мелькнуло нечто хищное. Это была её истинная сущность, готовая вцепиться в его ещё живую душу.
– Да, постельные сцены со шлюхами очень сложные!
Эти слова электрическим разрядом прошли сквозь его сознание. Актёр резко вскочил с дивана и в один шаг оказался перед с ней. Схватил её за плечи, оттолкнул к стене и был готов вцепиться в горло. Он держал её так крепко, без малейшей возможности вырваться. Казалось, ещё немного и он сломает её кости. Его лицо находилось так близко, что он видел, как расширяются её зрачки, как предательски дрожит тонкая жилка на её шее. Вид у него был устрашающий, и он сам это понимал. В глазах, которые она когда-то называла добрыми и которые любила, сейчас читалась жестокость – та самая, которую она разжигала в его душе на протяжении последнего года.
– Ударишь меня? – прошептала она сдавленно, и в этом шёпоте была как горечь, так и желание физической боли, что на долю секунды ему стало не по себе. – Конечно, ты же привык к таким отношениям. Нравится унижать меня?
Каждая её фраза эхом звучала в висках, превращая его, чуткого и ранимого человека с тонкой душевной организацией, в раненого зверя с первобытными инстинктами, отчаянно цепляющегося за жизнь. В тот миг ему хотелось причинить ей такую же нестерпимую боль, какую она причиняла ему изо дня в день. Однако другая сторона его личности – та, которая с детства знала, что нельзя бить слабых, в особенности женщин, та, что была воспитана в уважении к другим и в духе христианского смирения, – на мгновение одержала верх. Хватка ослабла. Он с гордостью принял эту первую пощёчину. В голове промелькнули любимые слова его бабушки: «Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе».
– Прекрати нести чушь, – сказал он ровно, стараясь вернуть контроль над собственными эмоциями. – Я просто хочу отдохнуть. Можно?
Он отпустил её и вернулся на диван, слыша своё учащённое сердцебиение. Она смотрела на него, и глаза её наполнялись слезами. Злыми слезами, готовыми вырваться вместе с криком.
– Вот и отдыхай от меня, – голос её дрожал. – Больше я тебя не побеспокою. Трахайся со своими сценичными шлюхами!
С этими словами она достала из шкафа чемодан и начала швырять в него свои вещи. Движения её были резкими, почти судорожными. Казалось, если она остановится хотя бы на секунду, то расплачется по-настоящему. Одна из его моральных пыток – видеть женские слёзы.
Актёра накрыла новая тяжёлая волна ярости. Он метнулся к ней, снова схватил за плечи, впиваясь пальцами в ткань её свитера.
– Тебе самой не надоело каждые два дня устраивать эти сцены?! – голос его сорвался на крик. – Прекрасно знаешь, что я устаю в театре. У меня психологически сложная работа. К тому же приходится постоянно взаимодействовать с людьми. Можно мне приходить домой и наслаждаться спокойствием и тишиной рядом с тобой? Где всё это? Где то, что ты обещала?!
– Теперь ты говоришь, что я тебя не устраиваю. Ищи другую, – она смотрела на него снизу вверх, и её тёмные глаза были наполнены обидой и страхом. Страхом, что на этот раз он не отступит и причинит ей боль.
– Это твои слова. Прекрати переворачивать мои! Зачем ты мучаешь меня?
Каждая клеточка его тела наэлектризовалась до предела, и этот отчаянный ток бил по всем его органам.
– Ты не понимаешь, что мне скучно находиться дома одной, – вдруг тихо сказала она, голос её стал беззащитным. – Когда ты возвращаешься, то ужинаешь и ложишься спать. Утром ты уходишь снова, оставляя меня. А я нахожусь здесь и слушаю тишину. Мне становится страшно от этой тишины. На протяжении всего дня я здесь одна, а ты окружён другими людьми. Ты весело проводишь время. Ты развлекаешься!
Он замер, слушая её. Однако вместо сочувствия, которого она ожидала, в его глазах мелькали усталость и раздражение, заглушившие проблеск понимания.
– А, я понял. Тебе не хватает сцен, – бросил он с горькой усмешкой.
С этими словами он уверенно направился на кухню. Через несколько секунд вернулся с ножом. Лезвие тускло блеснуло. Это был новый нож, купленный два дня назад.
Она отступила, прижавшись спиной к стене, и прошептала, едва дыша:
– Ты убьёшь меня?
– Тебя? – он снова усмехнулся. – Что бы ты ни делала с моей душой, я никогда не причиню тебе физического вреда.
Сказав это, он резким движением расстегнул пуговицу на рукаве рубашки, подвернул ткань до локтя и занёс нож над обнажённой рукой. Всё произошло так стремительно, что она не сразу поняла его действий. Ей казалось, что лезвием ножа он просто рассекает воздух. Но затем на полу появились крупные алые капли. Такие падают на дорожную пыль во время грозы. Они капали медленно, одна за другой, и каждая из них превращалась в точку невозврата.
Увидев кровь, она очнулась. Выхватила нож из его руки и отбросила его в сторону. Затем начала жадно и отчаянно целовать лицо, глаза, губы любимого человека. Старалась ли она таким образом стереть из памяти то, что только что произошло?
– Зачем? Зачем ты это сделал? – повторяла она сквозь слёзы. – Этим ножом ты провёл по моему сердцу.
Актёр стоял неподвижно, его охватило состояние шока и оцепенения. Боли он не чувствовал. Ощущал лишь биение сердца, готового вырваться из груди. Он видел, как на белом ламинате появляется всё больше красных пятен. С детства его пугал вид крови, но в ту минуту его жизни безразличие завладело сознанием, и ему казалось, что теперь ничего не страшно. Он пережил всё.
Когда актёр наконец нашёл в себе силы заговорить, голос его звучал спокойно, без каких-либо эмоций. Он говорил медленно, отделяя каждую фразу:
– Я так больше не могу. Ты превращаешь меня в твоего отца, но я не такой – не жестокий, – он посмотрел на изрезанную руку: синяя крупная вена была задета. – Знаешь, когда заживут раны, эти шесть рубцов будут личным напоминанием о самой большой ошибке, совершённой мной в жизни. О тебе.
– Не говори так, прошу, – сквозь слёзы произнесла она. – Я… Я люблю тебя.
– Да. Именно поэтому превращаешь меня в монстра, – он грустно усмехнулся.
– Твою руку нужно обработать. Я в аптеку.
Она вызвала такси и уехала. В его доме не было аптечки для таких случаев, да и что можно было сделать с глубокими порезами обычными средствами? Актёр сидел на диване, стараясь не шевелить рукой, и смотрел на струйки крови, которые стекали в разные стороны, пропитывали белую ткань. Он думал о том, почему не находит в себе сил сбросить с себя груз этих отношений, где давно не осталось счастья. Почему дом, который он когда-то обустраивал с любовью, теперь вызывал у него только раздражение. Почему ту, которой он когда-то клялся в вечной любви и верности, теперь ненавидел больше всего на свете. И почему продолжал нести этот тяжёлый крест? Ему необходимо было христианское наказание?
Время невыносимо тянулось. Каждая прожитая секунда ощущалась как длинная пауза в плохо сыгранном спектакле. Он смотрел на свою руку, на неровные линии порезов и сравнивал их метками судьбы, где, вероятно, должна быть отельная графа под названием «Ошибки». Ему вдруг стало смешно от этой мысли, но смех застрял в горле и превратился в сухой кашель. Он спрашивал себя: «Что мы сделали друг с другом? Почему та безграничная нежность, которая была в самом начале, превратилась в жестокость? Зачем мы убили любовь?»Он не знал ответов.
Вновь ему померещился образ бабушки – единственного человека, который любил его безусловно, просто за то, что он был. Актёру не хватало её. Она ушла из жизни несколько лет назад – болезнь победила. В тот момент жизнь казалась ему несправедливой, а смерть тем явлением, которое выбивает опору под ногами, которое одновременно далеко и близко. И ты не знаешь, когда смерть сделает шаг навстречу. Смерть забирает всё, что дорого сердцу.
Конечно, он понимал, что нет ничего вечного, но бабушка прожила так мало. Ему не хватило времени, проведённого с ней. После её ухода он винил себя за то, что слишком мало внимания ей уделял, когда она готова была поддерживать его и слушать. То учёба, то работа, то личная жизнь – у людей всегда находятся весомые оправдания своего бездействия. Актёр был благодарен бабушке за воспитание в нём чуткости, за умение держать себя в обществе, за ту нравственность, что жила в нём по сей день. Что бы она сказала ему, увидев в минуту ярости? Как бы посмотрела на него? Слёзы катились по его щекам и падали на рубашку, когда её слова прозвучали из глубины его памяти: «Ты можешь совершать поступки, которые считаешь нужными. Только, прошу тебя об одном: не делай того, за что мне будет стыдно».
– Если можешь, прости меня, – прошептал он сквозь сбивчивое дыхание и вытер рукавом слёзы.
В комнате пахло остывшим ужином и пылью, осевшей на коллекцию его парусников. Как же ему хотелось сбежать, просто исчезнуть из давящего на сознание города и из этой квартиры. Хотелось почувствовать себя свободным в океане – это так и осталось нереализованной мечтой детства. Это место, которое он называл своим домом, удерживало его, не давая уйти отсюда даже мысленно. Стены сжимали его разум, страх безумия сковывал виски. Актёр медленно потянулся к столику у дивана, покопался в ящике и достал помятую пачку сигарет и зажигалку. Пальцы слегка дрожали, но не от боли, а от пережитого внутреннего потрясения. Тело до сих пор оставалось в напряжении несмотря на то, что опасность миновала. Но какой ценой ему досталась желанная тишина? Он даже представить не мог, что способен навредить себе.
Актёр прикурил, глубоко затянулся и на мгновение замер, удерживая дым в лёгких насколько это было возможно. Ему нравилось, как нечто тёплое и немного горькое медленно разливалось по груди, вытесняя холод, которым было пропитано его существо. С первой же затяжки напряжение в висках стало ослабевать. Он выпустил дым тонкой струйкой и почувствовал, как на плечи ложится приятная усталость – та самая, когда уже нет смысла притворяться сильным или подбирать маску приличия.
Актёр откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза и с наслаждением затянулся снова. Сигаретный дым клубился перед ним, размывая очертания ненавистного пространства. В этом искусственном тяжёлом тумане мир казался менее острым. Ему нравилось почувствовать себя свободным. Пусть даже на несколько мгновений. Пока тлела сигарета.
Пепел тихо осыпался на пол, смешиваясь с ещё не успевшими застыть каплями крови, и эта пошлая деталь заставила его усмехнуться. Зачем жизнь любит смешивать высокое и низкое? Трагедию и бытовую нелепость? Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты, на тонкую полоску пепла, готовую упасть, и был рад тому, что сейчас ему не нужно ничего объяснять, никого убеждать, ни перед кем оправдываться. Он ощущал умиротворение от того, что может сидеть, курить и смотреть, как течёт время в его пространстве, в его потоке мыслей. Это было его время. Оно не требовало ни безупречной игры, ни смертельной борьбы.
Когда дверной ключ в замке повернулся и она вернулась, он даже не сразу повернулся на этот звук. Просто выдохнул очередную порцию дыма и шёпотом произнёс, не открывая глаз:
– Вот и всё.
Кровь не останавливалась несколько часов. Раны вновь и вновь открывались, стоило ему пошевелить рукой. Его в тот вечер ещё девушка настаивала на том, что нужно наложить швы, но он не доверял ей, несмотря на медицинское образование. Обращаться в больницу в таких случаях означало подписать себе пожизненный приговор: лишние вопросы от психиатра ни к чему, а также проверки и слухи, которые могли разрушить успешную карьеру. Актёр это прекрасно понимал. Позже он придумал бы какую-нибудь легенду о том, как появились эти порезы. Но всё это будет намного позже, когда мысли перестанут путаться.
В ту роковую ночь не только ссора стала причиной плохого сна. Как ни странно, в их непростых отношениях после каждой разрушительной бури обязательно наступало примирение. И в ту ночь они были близки в последний раз. В последний раз он чувствовал себя рядом с ней одновременно разбитым и счастливым. В последний раз их тела сливались в единое целое. В последний раз они наслаждались друг другом, будто впервые. В последний раз она спала в его объятиях, и тишина, которая пугала её днём, казалась ему в те минуты невыносимой и слишком долгой. Актёр с нетерпением ждал утра, чтобы освободиться от тюремных оков.
Удивительно, что счастье и боль всегда идут рядом. Они приходят вместе в нашу жизнь и вместе уходят из неё, оставляя после себя полное безразличие. Там, куда приходит счастье, со временем приходит и боль. И наоборот. Каждый из нас может замечать это на примере собственной жизни.Но в ту ночь он не думал об этих простых истинах. Он неподвижно лежал, прислушиваясь к её ровному дыханию, и знал: это в последний раз.
***
Отражение памяти – шрамы,
От них взгляд начинает тускнеть.
Пусть сквозные затянутся раны –
Я сумею от чар отрезветь.
Красота – утончённая шлюха,
И высокую требует плату.
Наказание – вечная мука
На борту боевого фрегата,
Где придётся не раз умирать
На бездушной груди океана
И взаимности тщетно искать
В поцелуях сухих урагана.
Там свершится души воскресение –
В беспощадных объятиях фронта.
Там найду для себя утешение –
В отдалённой черте горизонта.
Убежать от рутины готов,
От твоих осуждающе карих…
На дне тихом оставлю любовь
И забудусь в бредовом кошмаре.
II
Наутро актёр обнаружил простынь в крови. Тёмные пятна расплылись по ткани и застыли, как застывают кляксы на бумаге. Их вид вызвал у него тошнотворное чувство какого-то постыдного и нелепого финала – затянувшийся спектакль окончен: теперь следует уйти по-английски. Он посмотрел на свою исполосованную руку и ужаснулся: раны, казавшиеся в темноте не такими пугающими, теперь предстали во всей своей непривлекательной реальности. Глубокие, воспалённые и неровные. Кое-как дрожащими пальцами он наложил бинт, стараясь не обращать внимания на то, как окрашивается белая ткань. «Желательно не двигать сегодня рукой, – подумал он. – Но как это возможно, если играешь неуравновешенного ревнивца?»
Его ждала ещё одна репетиция «Маскарада». По дороге в театр он поймал себя на следующем: демонический Арбенин, которого он играл, овладел его сознанием прошлым вечером, заставив переступить черту, считавшуюся нерушимой. «Я играю злодея так убедительно, что начинаю им становиться», – мелькнула в голове циничная мысль, от которой стало не по себе. «Нет, – прервал он себя. – Я не Арбенин».
В театре стоял лёгкий запах старого бархата и лака, которым натирали паркет. Актёр привык ловить на себе взгляды коллег и поклонников, но в этот день он старался избегать любых контактов, пряча глаза и отворачиваясь, боясь, что кто-то увидит в нём не великого актёра, а измученного слабого человека с трясущимися руками.
Единственное, о чём он мог думать, так это о том, чтобы как можно скорее наступил вечер. Ему хотелось уйти из театра, несмотря на бесконечную любовь к сцене. Сегодня ничего не приносило удовольствия. Даже текст, который он знал наизусть, казался обычным набором слов, неспособным передать ни страсти, ни ревности, ни боли, ни любви. Но вот куда идти? Вернуться домой? Мысль о четырёх стенах вызывала раздражение, смешанное со страхом. А вдруг она там? Снова ждёт как дикий зверь? Снова готова превратить тишину в поле моральной и физической войны?
Позже актёр решил, что неважно, куда идти после репетиции, главное – где-нибудь выспаться. Впереди были выходные, на которые у него не было планов, и мог позволить себе пролежать в постели весь день и ничего не делать. «На двое суток надо снять номер в отеле»,– отстранённо подумал он, но даже эта простая мысль показалась ему непосильной задачей, требующей огромных усилий, которых у него не осталось. Он сгорел заживо. Дотла. В бессмысленном бою.
Время на сцене тянулось невыносимо медленно, вязкие минуты растягивались до пределов бесконечности. Он хорошо знал свой текст, но этого было недостаточно. Сегодня его игра рассыпалась, как карточный домик, от любого движения, любого вздоха, любой фразы. Режиссёр делал замечания, чего практически никогда не случалось, и каждое его слово было ударом по сознанию актёра. Он слышал не обычное недовольство, а разочарование. Он боялся, что все вокруг наконец разглядели его истинную сущность, жестокую от собственной слабости.
