Полная версия:
Вадим Иванович Кучеренко Ошибка волхва
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
- Но и тебе тоже, - напомнил Горислав. – Однако ты не послушалась.
- Мне стало страшно за тебя, - тихо произнесла Добродея, опуская глаза. – Когда всё стихло, я выглянула из-за дерева и увидела, что ты лежишь на сырой земле, неподвижный и, мне показалось, бездыханный. И я подумала, что тебе нужна помощь…
Она смолкла, не договорив. Молчал и Горислав. Он давно уже не слушал девушку, а смотрел на гору, в которой зияла брешь, похожая на пролом в крепостной стене, пробитый стенобитным орудием. Приняв его молчание за осуждение, Добродея подняла голову и покаянно проговорила:
- Ты только не подумай, что тятенька не удерживал меня! Он не пускал, клянусь младенцем Колядой, с которого начинается поворот солнца на весну. Но я не послушалась его. Так что карай одну меня. Тятенька ни в чём не виноват!
Однако Горислав по-прежнему не отвечал. Сделав ей знак следовать за ним, он направился к горе. Подойдя к небольшому отверстию в каменных глыбах, через которое мог бы протиснуться лишь тщедушный человек небольшого роста, Горислав остановился и с опаской заглянул в него. Изнутри на него пахнуло сыростью и холодом. Горислав крикнул – отозвалось эхо. Сомнения оставили его – брешь вела в пещеру, дальний конец которой, скрытый темнотой, уходил в глубину горы. А это значило, что Перун снизошёл к просьбе своего жреца, и посланные им молнии и ветер расчистили заваленный камнепадом вход в пещеру, в которой пропал ратник Ратибор.
Услышав за своей спиной учащённое человеческое дыхание, Горислав оглянулся. Это была Добродея. Уже догадавшись о том же, что и жрец, девушка не могла понять, радоваться ей или горевать, и вопросительно смотрела на него, ожидая, что он скажет. В зависимости от его слов Добродея была готова разрыдаться от горя или рассмеяться от счастья. Поэтому её личико выражало целую гамму чувств, стремительно сменяющих друг друга.
- Позови своего суженого по имени, - велел Горислав, уступая ей место возле отверстия в горе. – Быть может, он откликнется.
Добродея набрала в грудь побольше воздуха, засунула голову в пролом и что было сил крикнула:
- Ратибор!
Сначала Добродее показалось, что она слышит чей-то голос в ответ. Но это было лишь эхо, долго издевательски повторявшее за ней имя её суженого…
Она крикнула ещё несколько раз, но всё с тем же результатом. Ратибор, если он действительно входил в эту пещеру, был либо уже мёртв, либо не мог ответить, находясь в бессознательном состоянии. Это объяснил Добродее жрец, посчитав, что лукавить с девушкой, щадя её чувства и внушая ложную надежду, нет смысла.
- Но что же делать? – спросила она, уже собираясь разрыдаться. И сама же ответила на свой вопрос: - Надо войти в пещеру и осмотреть её внутри. Быть может, Ратибор ещё жив…
Горислав был согласен с ней. Он и сам бы давно сделал это, но пролом в горе был слишком мал для него, протиснуться внутрь удалось бы только Добродее. Однако жрец опасался отпускать её одну. И на то у него были веские причины.
Ночью, когда после проведённого обряда он впал в бессознательное состояние, похожее на транс, у него было видение, которое потрясло его. Будто воочию он видел, что к нему с грозовой тучи, освещаемой вспышками молний, снизошёл сам Перун и поведал, что это не простая пещера, а врата времени. И тот, кто воспользуется ими, нарушит законы природы и может принести неисчислимые бедствия своим потомкам или предкам – в зависимости от того, в каком направлении был совершён этот переход.
Горислав не понял многое из того, что говорил ему Перун, и ещё больше забыл, когда очнулся, но главное он запомнил: пещера – это смертельно опасно. И лучше упасть с раскалённого докрасна Калинова моста в смрадную и зловонную реку Смородину, переходя из мира живых в царство мёртвых, чем выйти из этой пещеры не тем же путём, каким вошёл.
И когда жрец понял, что ему не удастся переубедить Добродею, и она всё равно войдёт в пещеру, надеясь отыскать своего суженого, он самым суровым тоном, на какой только был способен, предупредил её:
- Запомни, девица: ни в коем случае не выходи из пещеры с другой стороны горы. Иначе погубишь и себя, и тятю, и своего суженого не спасёшь.
И только когда Добродея клятвенно пообещала не нарушать его запрета, смятенная душа жреца Перуна немного успокоилась, и он, скрепя сердце, отпустил её на поиски Ратибора.
Добродея с трудом протиснулась в отверстие в горе и скрылась во тьме пещеры. А жрец Перуна вернулся к дубу, обойдя который он нашел Доброжира, мирно спящего богатырским сном на траве, вероятно, казавшейся купцу мягче перины после минувшей бессонной тревожной ночи. Горислав не стал его будить, а вернулся к горе и, присев на валун, начал дожидаться возвращения Добродеи.
Глава 4. Добродея нарушает клятву
Свет в пещеру проникал только через узкую расщелину в скале и почти сразу растворялся во мраке. Добродее пришлось подождать, пока её глаза свыкнутся с темнотой, но даже после этого ей пришлось идти с вытянутыми руками, чтобы не раскроить себе голову, наткнувшись на какой-нибудь каменный выступ. Она часто спотыкалась и даже падала, но ту же вставала и продолжала поиск.
Самым разумным было бы не бродить во тьме почти вслепую, а окликнуть Ратибора. Но Добродея боялась кричать и даже заговорить, опасаясь того, что на призыв откликнется не её суженый, а сам Чернобог, во владениях которого она находилась. Поэтому какое-то время она молча бродила по пещере, пока не убедилась, что та её часть, которую хоть как-то освещала полоска света, пуста. Надо было идти дальше, туда, где мрак был непроницаем, а потому воображение девушки населяло его всевозможными ужасами и чудовищами. И вряд ли она решилась бы на это, если бы ей под ноги не попался какой-то предмет, отлетевший в сторону с металлическим звуком, немедленно отозвавшимся жутким эхом.
Перепуганная Добродея едва не бросилась бежать обратно к расщелине, однако любовь к Ратибору, которая привела её сюда, а ещё более любопытство пересилили страх. Она присела и начала шарить по земле руками, пока её пальцы не прикоснулись к холодному железу. Это был воинский шлем. Взяв его в руки, Добродея нащупала глубокую вмятину. Она невольно вскрикнула, снова разбудив эхо, долго гулявшее под сводами пещеры. Внимательно осмотрев, Добродея узнала его – это был шлем Ратибора. Или точно такой же - сфероконической формы, с массивным металлическим наносником, расширявшимся книзу, и бармицей, прикреплённой сзади и с боков.
Теперь у Добродеи не осталось ни малейшего сомнения, что Ратибор был здесь. Вмятина в шлеме свидетельствовала о том, что при землетрясении ему в голову попал камень, однако не убил его.
«А когда Ратибор убедился, что он находится в каменном плену, - подумала девушка, - то в поисках выхода он направился вглубь пещеры…»
И, забыв о недавнем страхе, Добродея отправилась вслед за своим суженым.
Шлем она взяла с собой, рассчитывая вернуть его Ратибору при встрече. Девушка представляла, как он обрадуется, получив обратно свой шлем, который, несомненно, был ему дорог по многим причинам. Сердце Добродеи замирало от предвкушения того, что случится после этого. Мысли, как вспугнутые птицы, мелькали в её голове. Быть может, Ратибор даже поцелует её… Разумеется, если она позволит ему такую вольность… Но, конечно же, она не будет к нему слишком строгой, учитывая, что ему пришлось пережить. Да и ей самой…
Волнуемая такими помыслами, Добродея не замечала, как долго она идёт и как далеко зашла. Просторная вначале пещера начала суживаться, а потом превратилась в узкий проход с низко нависшим над её головой сводом, по каменным стенам которого сочилась вода, и где неприятно пахло сыростью и плесенью. Затем проход начал расширяться, и вскоре девушка снова оказалась в большой пещере. Здесь темнота была уже не такой густой, и можно было даже видеть, что её стены, будто отражая солнечный свет, непонятно как сюда попадающий, тускло светятся желтоватым блеском. Благодаря своему юному возрасту и воспитанию, Добродея была довольно неискушённой в материальной стороне жизни и во многом наивной, но даже она поняла, что это не имитация, а самое настоящее золото.
Этот драгоценный металл был здесь повсюду. Золотые жилы, словно застывшие полноводные реки, текли по своду и стекали по стенам. Даже камни под ногами были не простыми, а самородками. Их было очень много, словно кто-то расстелил на полу драгоценный ковёр. Но у Добродеи это вызвало только досаду. Из-за самородков ей было трудно ступать по земле. А Ратибора не оказалось и здесь, в чём девушка быстро убедилась.
Разочарованная, она уже почти решила повернуть назад, но неожиданно увидела отверстие в скале, которое могло оказаться ещё одним проходом уже в третью пещеру. В голову Добродеи пришла мысль, что под горой находится целая анфилада пещер, соединённых узкими лазами, и в одной из них она может найти Ратибора, изнемогающего от раны, голода и жажды. Эта фантазия показалась ей правдоподобной, а надежда на долгожданную встречу с Ратибором придала сил и мужества. Равнодушно пройдя золотую пещеру, Добродея пошла дальше.
На этот раз идти было легче. Со свода на голову не капала вода, а уже через несколько шагов впереди забрезжило робкое сияние, рассеивающее темноту. Вскоре девушке стало ясно, что это был дневной свет. Как и то, что её путешествие заканчивается. Но Ратибора она так и не встретила.
Вероятнее всего, подумала Добродея, он прошёл тот же самый путь, что и она, и вышел по ту сторону горы. Но если она поступит так же, то нарушит клятву, которую дала жрецу Перуна. А если остановится, то не найдёт своего суженого и, быть может, навсегда потеряет. Будет жить, стариться, и никогда не узнает, что с ним произошло. Это будет терзать её душу и плоть и раньше времени сведёт в могилу…
Перед Добродеей стоял непростой выбор. На одной чаще весов была её клятва, на другой – Ратибор...
Добродея не задумалась бы ни на мгновение, что выбрать, если бы её не пугала мысль, что своим поступком она вызовет гнев Чернобога. А это было не то же самое, что укоры жреца Перуна, которые не могли принести ей ни малейшего вреда, если не считать угрызений совести. Жрец поругает – и простит. А Чернобог – никогда, он будет мстить и впредь. То, что случилось с Ратибором, тому подтверждение. И кто знает, чем ей грозит непослушание…
Но, с другой стороны, подумала Добродея, до этого ей всегда везло. Она делала то, что хотела, и избегала наказания. Видимо, бог удачи и счастья сопутствовал ей. Почему же Белобог, неизменно соперничающий с Чернобогом, вдруг отвернётся от неё?
Добродея даже радостно рассмеялась, такой разумной показалась ей эта мысль. На мгновение ей почудилось, что она видит перед собой мудрого старца с длинной белой бородой, одетого в светлые одежды, который ласково улыбается ей и приветливо машет рукой. А за старцем расстилалось пшеничное поле, по которому скакал белоснежный конь, неся на своей спине всадника, статью и нарядом похожего на Ратибора…
Это видение избавило Добродею от сомнений. И она без колебаний пошла на дневной свет, который становился всё ярче, слепя её привыкшие к темноте глаза и даря ей надежду на счастье.
Первое, что ей бросилось в глаза – изуродованный лес, окружающий гору. Однажды Добродея видела, как княжеские ратники играют, выбивая большой деревянной палкой несколько маленьких чурок, уложенных в причудливую фигуру в некотором отдалении. Игра называлась городки и требовала больших физических усилий от участников. Но то, что она увидела сейчас, потрясло её. Могло показаться, что некий великан забавлялся, бросая гигантскую палицу в деревья и калеча их. Вероятно, он же сшиб и вершину горы, которая теперь выглядела не направленным в небо пальцем, а культёй. Причём обломали верхушку за то время, пока она проходила анфиладу пещер. Добродея хорошо помнила, что когда она входила в подземелье по ту сторону горы, то каменный палец ещё грозил небесам.
Стоя на пороге пещеры, Добродея осторожно, как мышка, опасающаяся затаившейся кошки, огляделась, но не заметила ни великана, ни даже Ратибора, которого она надеялась увидеть по эту сторону горы. Это сильно огорчило девушку. Она едва не повернула обратно, но её удержала внезапная мысль, что, возможно, Ратибор, выйдя из пещеры, был вынужден вступить в схватку с одним из тех былинных богатырей, о которых ей в детстве рассказывала Яромила. И ратник либо одолел его и теперь окольным путём направляется в городище, либо, искалеченный так же, как лес и гора, прощается, если только уже не простился, с жизнью где-нибудь поблизости. И если она найдёт следы и пойдёт по ним, то догонит его, и они вместе вернутся домой. Или спасёт от смерти, перевязав раны. А, быть может, проводит в последний путь, оплакав бездыханное тело...
Из трёх возможных вариантов сама девушка предпочла бы возвращение домой с живым и невредимым Ратибором, но вариант со спасением суженого от неминуемой смерти был также хорош. О худшем она старалась не думать, однако это ей плохо удавалось.
Но, так или иначе, а Добродея пошла на поводу у своего воображения и, окончательно презрев предостережение жреца Перуна, приступила к поискам следов, которые привели бы её к Ратибору. Шлем мешал ей, и она положила его на траву, почти сразу забыв о нём и о своём недавнем желании вернуть его хозяину.
Ей не пришлось долго искать. Небольшое пространство между горой и подступающим к ней лесом было истоптано множеством человеческих ног, проложивших в траве тропинку, не заметить которую было невозможно. По ней Добродея и пошла, не найдя ничего, что подтвердило бы её худшие опасения, и полагая, что Ратибор выбрал именно этот путь для возвращения в городище. Это суждение было хорошо тем, что оно отвергало ранение и смерть Ратибора, а потому Добродея охотно отдала ему предпочтение, не утруждая себя раздумьями над тем, почему тропинка идёт не вокруг горы или в гору, что было бы кратчайшим путём, а уводит в сторону от неё. В оправдание Добродеи можно было бы сказать, что при рождении бог мудрости Велес не поцеловал её в темечко, но до недавнего времени это не мешало ей быть счастливой, а ничего другого она и не желала…
Чем дальше Добродея уходила от пещеры, тем спокойнее и увереннее чувствовала себя. Гора Перст Чернобога имела дурную славу. В её окрестностях иногда пропадали люди, что порождало среди жителей городища суеверные слухи. Об этом Добродее также рассказывала чернавка Яромила, и девушка верила, что злобный мстительный бог карает тех, кто вторгается в его владения. Только любовь к Ратибору позволила ей преодолеть свой страх перед горой, и теперь Добродея была рада, что с каждым шагом отдаляется от неё. Если бы не тревожная неопределённость относительно судьбы Ратибора, она даже запела бы. До этого дня она редко выходила из дома, а тем более за ворота городища, и никогда ещё одна. Ощущение свободы, дурманящие запахи лесных трав, ласкающие слух трели птиц – всё это пьянило девушку. Дойдя до цветущего поля, она сорвала несколько цветов, сплела из них венок и надела его на голову. Ей казалось, что так она похожа на Тару, богиню-покровительницу лесов и рощ. Добродее хотелось полюбоваться на себя, но вокруг, насколько она могла видеть, не было даже крохотного водоёма, чтобы лицезреть в нём своё отражение. Это огорчило её, но ненадолго.
А потом она увидела небольшой пенёк, когда-то бывший тоненькой берёзкой, и забыла обо всём остальном. Не было сомнений, что деревце не обломали, а перерубили мечом, и это свидетельствовало о том, что она шла в правильном направлении. Добродея была почему-то уверена, что только Ратибор мог сделать это, хотя она так и не поняла, зачем ему это понадобилась.
«Если только он устал и использовал берёзку как посох», - предположила она. И пожалела его: – «Бедненький мой!»
На пеньке сидела большая бородавчатая жаба, сухая кожа которой уже начала трескаться под солнцем. Жаба, беззвучно открывая и закрывая рот, смотрела на девушку выпученными печальными глазами, словно безмолвно умоляя её о чём-то. Вокруг пенька на земле валялось множество других лягушек, уже мёртвых. По всей видимости, ещё недавно здесь было болото, в котором они жили, но по какой-то неведомой причине оно внезапно высохло, а его обитатели погибли без воды. Зрелище было отвратительным, и Добродея поскорее прошла мимо. Но ещё долго её преследовало это видение, омрачая радость от мысли, что Ратибор жив, и совсем скоро они встретятся.
Сразу за бывшим болотом начинался лес, в котором побеги молодняка уверенно и успешно пробивали себе дорогу сквозь останки старых деревьев, переломанных и вывороченных с корнем из земли. Пронизанный лучами солнца возрождающийся лес уже начинали обживать птицы, звери и насекомые. Распевали свою своеобразную песню рябинники, невнятно чередуя скрип, свист и другие резкие звуки. Монотонно гудели дикие пчёлы, облетающие цветущие растения, чтобы собрать с них нектар и пыльцу. Где-то сыто хрюкала дикая свинья, лакомясь червями, которых она добывала из-под корней растений. Добродее не пришлось пробираться через бурелом, рискуя поцарапать кожу и порвать платье – едва она прикасалась к иссохшим стволам, как те рассыпались в прах.
Это была лёгкая и очень приятная прогулка, однако имевшая неприятные последствия – в зарослях новых всходов затерялись следы, по которым до этого шла Добродея. Скорее всего, пропали они чуть раньше, ещё в высохшем болоте, но только сейчас Добродея это заметила. Тогда ей ориентиром послужила срубленная берёзка, но теперь ей надо было идти наугад, полагаясь только на собственную интуицию. Однако Добродея недолго печалилась. На всякий случай прокричав несколько раз имя Ратибора и не получив ответа, она продолжила свой путь, ни о чём не беспокоясь и не боясь заблудиться в незнакомом лесу. И это не было глупой, ничем не обоснованной беспечностью, как могло бы показаться стороннему наблюдателю. Просто её доверие к Белобогу было так велико, что девушка ни на мгновение не усомнилась в том, что удача будет сопутствовать ей и впредь.
Но, возможно, Белобог не понимал, что для Добродеи было истинным благом. А потому он направил девушку не к Зачатьевскому озеру, на дне которого покоилось тело её суженого, утопленного русалкой, а в противоположную сторону, к дому бабки Ядвиги, одиноко живущей в своей избе посреди дремучего леса.
И вскоре деревья внезапно расступились перед Добродеей, и она вышла на поляну, посреди которой возвышался срубленный из сучковатых бревен небольшой, но ладный домик. Его остроконечную крышу венчал скрипучий флюгер в виде совы, а в оконце выглядывала то ли древняя старуха, то ли молодая женщина - из-за слепящего глаза солнца Добродея не смогла издали определить её истинного возраста. У неё были впалые щеки, туго обтянутые пергаментной кожей скулы, заостренный подбородок и длинный крючковатый нос. Однако, несмотря на столь отталкивающую внешность, хозяйка дома почему-то сразу понравилась Добродее.
Вероятно, и сама девушка пришлась по душе бабке Ядвиге, потому что она ласково произнесла:
- Добро пожаловать, юная странница! Из Куличков путь держишь или ещё откуда?
- Издалеча, - ответила Добродея, которая до этого никогда в жизни не уходила из дома так далеко и надолго.
- А как же тебя матушка отпустила одну? – изумлённо спросила бабка Ядвига.
- Нет у меня матушки, - горько вздохнула Добродея. – Померла, родимая.
- Ах, ты, сиротинушка моя горемычная, - сочувственно покачала головой бабка Ядвига. На её глаза навернулись слёзы от жалости к девушке. – Небось, притомилась в дороге?
- Чуток, - сказала Добродея. Но, избалованная в родительским доме вниманием и заботой, не смогла удержаться, чтобы не пожаловаться: – Ноги вот только натёрла.
Бабка Ядвига посмотрела на её украшенные жемчугом сапоги из цветной кожи и презрительно хмыкнула.
- В такой обувке не вёрсты считать, а токмо в доме на печи лежать.
Добродея промолчала, признавая правоту её слов. Эти красивые и очень дорогие сапоги были предназначены для верховой езды, и когда она их надевала, то не предполагала, что ей придётся путешествовать пешком.
- А ты заходи! – предложила бабка Ядвига. – Ножки твои подлечим, покормлю тебя. А потом иди туда, куда глазки глядят, и душенька зовёт.
Услышав приглашение, Добродея неожиданно почувствовала, что она действительно сильно устала и проголодалась.
«Кроме того, я могу расспросить эту добрую женщину о Ратиборе», - подумала девушка. – «А вдруг он проходил мимо, как и я, или она что-то слыхала о нём от других путников?»
Последний довод оказался решающим. Не став возражать, Добродея поднялась на крыльцо и вошла в дом.
Глава 5. Одурь-трава
Ступив на порог комнаты, Добродея низко, до земли, поклонилась и произнесла:
- Мир вашему дому!
Сидевшая на лавке у окна бабка Ядвига отложила в сторону вязание, поднялась и, в свою очередь отвесив поясной поклон, ответила:
- С миром принимаем!
Подойдя к Добродее, она сняла с её головы убрус и повойник со словами:
- Ты ведь ещё не замужняя, можешь походить и простоволосой, стыда в том нет. В родном доме, небось, свои косы под головным убором не прячешь? Так и в моём не надо. Будь как дома!
Добродея чувствовала неловкость, она не знала, как себя вести, чтобы не обидеть радушную хозяйку. Яромила не раз ей говорила, что люди более низкого социального статуса крайне чувствительны. Любое слово или поступок гостя они могут истолковать как проявление пренебрежения к ним, особенно если тот богат или знатен. А хозяйка этого дома, судя по всему, принадлежала к презренному сословию смердов. На это указывало её скромное платье из дешёвой ткани, поверх которого была наброшена изрядно поношенная короткая телогрейка мехом наружу. Нищенской выглядела и комната, в которой из мебели находились лишь обеденный стол с несколькими стульями да девичья, как её называла всё та же чернавка, узенькая кровать. Вдобавок ко всему в углах и под потолком пауки сплели свои ажурные сети, служившие единственным украшением помещения. Если бы тятенька увидел подобные тенёта в её светлице, то Яромиле не удалось бы избежать сурового наказания, несмотря на все привилегии, которыми она пользовалась в их семье. Добродея привыкла к роскоши отеческого терема, и то, что она увидела, показалось ей убогим. А когда она поняла, что эта комната единственная в доме, её предположение о смердах превратилось в уверенность.
Однако саму хозяйку её нищета, по всей видимости, абсолютно не смущала. Ничтоже сумняшеся, она держала себя на равных, а то и покровительственно, с дочкой богатого купца, одно платье которой стоило дороже, чем её дом со всем, что в нём находилось. Это удивляло Добродею, но одновременно и забавляло. Она словно играла в некую игру, в которой ей досталась определённая роль, и не было смысла протестовать, потому что игра скоро закончится, и всё вернётся на круги своя. Но зато, думала девушка, она могла приобрести новые впечатления, которых, признаться, ей так не хватало в её жизни, ограниченной строгими правилами приличия и благопристойности, ежедневно почти с рождения внушаемые ей Яромилой, а иногда и самим тятенькой…
- Да ты садись, деваха, - сказала бабка Ядвига, придвигая к ней стул. – Сейчас я быстро соберу на стол, а когда поснедаем, займемся твоими мозолями.
При упоминании о мозолях Добродея невольно покраснела от смущения. У благовоспитанной девушки не могло быть мозолей на ногах, во всяком случае, говорить об этом вслух не полагалось. Она нерешительно присела на краешек стула и робко произнесла:
- Я хотела выспросить, не видала ли ты мужа, видного собой…
Но бабка Ядвига не дала ей договорить.
- Так вот оно что! – воскликнула она, с нарочитой строгостью грозя девушке пальцем с длинным изогнутым ногтем. – А не рано ли тебе за парнями бегать, девонька? Неровен час, и честь можно потерять.
- Это суженый мой, Ратибор, - с достоинством возразила Добродея. И её щеки снова запылали, но уже от гнева. – И в том нет бесчестия, что я разыскиваю его.
- Так ведь я поносных слов вроде не говорила, - пошла на попятный бабка Ядвига, видя искреннее возмущение девушки. – А если невзначай чем обидела, то прости старуху. В глуши живу, от человеческой речи почти отвыкла. А твоего суженого-ряженого я не видала. Может, стороной прошёл. Из моего окошка много не увидишь.
Добродея печально вздохнула, прощаясь с надеждой что-то узнать от старой бабы о Ратиборе. А бабка Ядвига заинтересованно спросила:
- А куда направляется-то он, тебе ведомо?
- То-то и оно, что нет, - призналась Добродея. – Было бы ведомо, так разве шла бы за ним?
- Ох, что-то ты темнишь, деваха, - сказала бабка Ядвига, проницательно глядя на неё. – И мысли твои словно белки по ветвям скачут, не могу понять, о чём мерекаешь… Вроде и проста ты, а замысловата.
- Мерещится это тебе, - сказала Добродея, испытывая стеснение под взглядом старухи, будто раздевающим её.
- И одета ты вычурно, не по-нашенски, - задумчиво продолжала бабка Ядвига, словно не услышав её. - Впервые такую встречаю. А уж, казалось, навидалась на своём веку всякого.
