Вадим Битекенов Жил был Пёс

Глава 1

Глава 1. Пульс

Октябрь за окном плакал мелким дождём. Трамвайные рельсы блестели, как рыбья чешуя, фонари размазывали жёлтый свет по лужам, и редкие прохожие торопились, вжав головы в плечи.

В магазине «Продукты 24» пахло хлебом, дешёвым кофе и ещё чем-то неуловимо советским — то ли старым линолеумом, то ли мылом, которым уборщица мыла пол ещё при Брежневе. За кассой скучала толстая тётя Зина, перебирая чётки — она притащила их из Киева ещё в девяносто первом и теперь щёлкала ими в минуты затишья.

Я стоял у входа, прислонившись к стеллажу с чипсами, и смотрел на улицу. Форма охранника — тёмно-синяя куртка с блестящими пуговицами и нашивкой «Охрана» — сидела мешковато, будто с чужого плеча. Два года назад я весил под сто двадцать, сейчас — килограммов девяносто пять. Мышцы не ушли, но обмякли, как резина на морозе. Спина ныла от перемены погоды — старый сувенир от «рычага локтя» в исполнении одного ублюдка из Твери. Но настоящая боль пряталась не в спине. Она пряталась в вене на левом предплечье.

Кассетный магнитофон за спиной тёти Зины хрипел «Атаман» группы «Любэ». Шестой раз за смену.

— Алёш, — позвала Зина, не отрываясь от чёток.

— Ты бы хоть банки на витрине поправил. А то стоишь, как изваяние.

— А смысл? — я кивнул на дверь. — Всё равно никто не идёт.

— Поправишь — пойдут.

Я вздохнул, отлепился от стеллажа и пошёл вдоль полок. Консервы двигались послушно — «Говядина тушёная», «Сайра», «Сгущёнка». Желтоватый дневной свет ламп делал их ярче, чем они были на самом деле. Бедные продукты, которые пытаются казаться богатыми.

Магазин жил своей маленькой жизнью. Приходили бабки за хлебом, возвращались мужики с рынка, курили у порога, стряхивая пепел на стоптанные ботинки. Иногда забегал Саня с соседнего ларька, брал «три копейки» водки и полбатона. Иногда совались цыгане, но я их выпроваживал быстро — без крика, просто становясь в дверях.

В половине седьмого вечера дверь звякнула колокольчиком, и в магазин вошёл человек, которого я не видел три года. Сначала я узнал походку — мягкий, пружинистый шаг, будто пол под ногами вот-вот уйдёт вниз. Рестлерская походка, от неё не избавиться, даже если ты всю жизнь проходил в кирзачах. Потом — куртка. Кожаная, чёрная, потёртая на локтях. Потом — лицо.

Колян. «Князь». Он был помят, как старая подушка. Глаза красноватые, щетина серая, под левым глазом — синяк, ещё свежий. Но улыбался он своей старой улыбкой — скулой и левым уголком губ, будто знал что-то, чего не знал я.

— Здарова, Пёс, — сказал он, останавливаясь у входа.Я замер с банкой тушёнки в руке.

— Колян? Ты откуда?

— С того света, — он усмехнулся. — С того и пришёл.

Тётя Зина напряжённо посмотрела на него поверх очков.

— Ты это, Алёш, разговаривай быстрее. Не гостиница.

— Зин, отойди.

Она фыркнула и уткнулась в газету «Из рук в руки».Мы вышли на крыльцо. Дождь кончился, но моросило. Колян достал пачку «Мальборо», протянул мне. Я покачал головой.

— Бросил.

— Правильно, — он закурил сам, глубоко, как умирающий.

— Молодец.Мы молчали несколько секунд. Я ждал. Колян не любил лезть в бутылку сразу.

— Слушай, Пёс, — начал он, выпуская дым в серое небо. — Дело есть. Одно дело. Старое.

— Я на пенсии.

— Все мы на пенсии. А потом оказывается, что заначка в матрасе — бумажки, которые никто не берёт. — Он повернулся ко мне.

— Тут баксы. Настоящие.

— Вот как?

— Турнир. Закрытый. «Старый город» называется. В подвале бывшего завода, на Партизанской. Организаторы — серьёзные люди. Участники — серьёзные ребята. Некоторые на «чаре».

Я не вздрогнул. Не дёрнулся. Только левая рука самопроизвольно сжалась в кулак. Вена на предплечье пульсировала — там, где в девяносто втором мне впервые вогнали иглу.

— «Чар», значит, — сказал я глухо.

— То самое. Разработка из института. Красная капля, синяя капля — и ты не чувствуешь ничего. Уроды, но бьются жёстко.

— Ты знаешь, откуда это пошло?

Колян помолчал. Потом посмотрел на меня долгим взглядом — тем взглядом, которым смотрят на живых мертвецов.

— Знаю, Пёс. Все знают. Ты был первый.

Я отвернулся к лужам. В памяти всплыла лаборатория — белые стены, запах спирта, люди в халатах с блокнотами. Потом укол. Две ампулы. Красная и синяя.

— Меня там тридцать человек кололи, — сказал я. — Живых осталось двое. Я и... — я не договорил.

— И «Хищник», — закончил Колян. — Я в курсе.

— Он до сих пор на «чаре»?— Он теперь сам «чар». Говорят, у него своя лаборатория. Свои разработки. Людей на убой гонит.

— И ты хочешь, чтобы я туда пошёл?

— Не ты. Мы. — Колян докурил, придавил бычок носком ботинка. — Моего брата подставили. Младшего, Витьку. Долги, понимаешь? И теперь он должен выйти на ринг. А он не вытянет — у него грыжа и трое детей. А если откажется — «Хищник» обещал...Он замолчал. Я понял.

— Когда?

— Через три дня. Баксы — пять штук. За выход.

— За победу?

— За выход, Пёс. За победу — другие деньги.

Я посмотрел на свои руки. На шрамы. На вену, которая до сих пор помнила иглу.

— Мне подумать надо.

— Думай, — Колян кивнул. — Только быстро.

Он хлопнул меня по плечу — сильно, по-стариковски — и ушёл, растворившись в вечернем сумраке. Я смотрел ему вслед, пока чёрная точка не исчезла за поворотом.В голове прокручивалось одно и то же: три ампулы. Красная, синяя, зелёная. Последние три в мире. Я хранил их в банке из-под кофе на антресолях, запылённые, как реликвии. Врачи сказали: ещё один укол — и сердце остановится. Организм не выдержит.

Но если на том турнире появится «Хищник»...

Домой я вернулся в десятом часу. Катя уже накрыла на стол — пельмени, солёные огурцы, ситцевую скатерть в мелкий синий цветочек, которую притащила с барахолки и любила до дыр. На кухне пахло укропом и жареным луком.

— Долго тебя не было, — сказала она, не оборачиваясь.

— Колян заходил.Она замерла. Потом медленно повернулась.

— Какой Колян?

— Тот самый. «Князь».

Катя выдохнула. Не громко, не истерично — просто выдохнула, будто у неё из лёгких выкачали весь воздух.

— И чего ему надо?

— Предложил работу. Бои. Закрытые.

Она села напротив, сложила руки на груди. Глаза у неё были чёрные, как маслины, и в них не было страха — только усталость.

— Лёша, у тебя спина — компот из позвонков. Тебя уже два раза оперировали. А после третьего — неизвестно, встанешь или нет. — Она наклонилась.

— Ты обещал больше не драться. Ты обещал забыть про тот... институт.

— Я помню.

— Тогда зачем?

— Там Витька, брат Коляна. Подставили. Если он не выйдет на ринг — ему...

Я замолчал. Катя смотрела на меня, и я видел, как в ней борются медсестра, знающая, что такое сломанные рёбра, и женщина, которая меня любит.

— И ты пойдёшь? — спросила она тихо.

— Не знаю.Она встала, подошла к буфету, достала бутылку коньяка — старую, которую мы берегли на Новый год. Налила две стопки. Мне — до краёв, себе — на два пальца.

— За что? — спросил я.

— За то, чтобы ты не умер, — сказала она и выпила.

Я выпил молча. Коньяк обжёг горло. Катя взяла мою руку, развернула ладонью вверх, провела пальцем по шраму на запястье — тому самому, от иглы.

— У тебя ещё осталось? — спросила она.

Я не ответил. Но она всё поняла.

— Чёрт с тобой, Лёша. — Она отпустила мою руку.

— Иди. Только пообещай: без этой дряни. Без ампул.

— Обещаю.

Она усмехнулась горько — мол, знаю я твои обещания. Потом встала и ушла в спальню, не оборачиваясь.Я сидел на кухне один. Смотрел на свои руки. На шрамы. На вену, которая пульсировала в такт сердцу.Три ампулы. Три цвета. Три шанса стать монстром или трупом.

Катя заснула быстро — устала за день. Я лежал рядом, слушал её дыхание и смотрел в потолок. В памяти всплывали картинки: белая лаборатория, укол, а потом — взрыв.

Первая чара — «Зверь». Я не помнил, что делал следующие два часа. Очнулся в углу комнаты с разбитыми костяшками и трупом напротив. Эксперимент признали удачным.

Вторая — «Призрак». Зелёная ампула. Она замедляла время — вернее, ускоряла меня. Только на тридцать секунд. Потом сердце бешено колотилось, и я падал в обморок.

Третья — «Стекло». Синяя. Самый опасный вариант. Она не давала силы и не ускоряла — она блокировала боль и страх. Ты становился бессмертным на пять минут. А после — твои кости рассыпались в труху. Оттого и название: стеклянный человек.

Я не использовал их пять лет. С тех пор как мы сбежали из института еле живые — я и «Хищник». Остальные двадцать восемь подопытных сдохли. Кто на ринге, кто в лаборатории, кто в психушке.

В три ночи зазвонил телефон.Старый, дисковый, на стене — чёрная трубка, как в кино про шпионов. Катя вздохнула во сне, перевернулась.Я снял трубку.

— Пёс? — голос Коляна.

— Я.

— Ты подумал?

Я посмотрел в темноту. Представил Витьку — молодого, глупого, с грыжей и тремя пацанами. Представил «Хищника» — два метра мышц, ноль эмоций, весь на синей «чаре». Представил свои три ампулы в банке из-под кофе.

— Я в деле, — сказал я.

— Завтра в шесть у завода.

— Знаю.

Гудки.Я положил трубку, прижался лбом к стене. Дождь за окном кончился. Лужи стояли неподвижно, отражая фонари — круглые жёлтые блины на чёрном асфальте.В спальне всхлипнула Катя. Не спала. Слышала.Я вернулся, лёг рядом, обнял её сзади — она не отодвинулась, но и не прижалась.

— Ты обещал без ампул, — прошептала она в подушку.

— Обещал.

— Тогда зачем идёшь?

Я поцеловал её в затылок, в пахнущие ромашкой волосы.

— Потому что если я не пойду, Витька убьют. А если пойду — может, получится просто руками и ногами. Без... этого.

— А если не получится?

Я не ответил.На антресолях, в банке из-под «Якобса», ждали три ампулы. Красная, синяя, зелёная. Мой последний козырь.Надеюсь, они мне не понадобятся.

Глава 2

Глава 2. Вес железа

Завод встретил меня запахом ржавчины и мазута. «Красный Пролетарий» — когда-то здесь штамповали детали для комбайнов, потом — непонятно что, а в девяносто третьем завод умер. Остались корпуса — бетонные гробы с выбитыми стёклами, покосившиеся ворота и двор, заросший лебедой.

Я приехал на «шестёрке» Коляна — серой, битой, с вонючим салоном и магнитолой, которая играла только одно радио. Мы остановились у проходной. Колян заглушил двигатель, посмотрел на меня.

— Ты готов?

— Нет, — сказал я честно.

— Ну и правильно. Готовые тут долго не живут.

Мы вышли. В лицо ударил ветер — сырой, октябрьский. Я застегнул куртку. Старые «корочки» охранника Колян сунул в карман — на проходной сидел свой, лысый детина с татуировкой «СЛОН» на пальцах. Он кивнул Коляну, на меня даже не взглянул.

Внутри было темно. Мы шли по длинному цеху — высокие потолки, пыльные окна под самой крышей, в солнечных лучах танцуют миллионы частиц. Кое-где валялись остатки станков, груды металлолома, почерневшие от времени тряпки. Где-то впереди гулко ударил металл о металл. Потом ещё раз. И ещё.

— Сюда, — Колян свернул в боковой проход.

Мы вышли в ангар. Там был ринг. Настоящий, профессиональный — канаты, стойки, настил. Правда, вместо красного угла — грязный брезент, а вместо софитов — лампы на проводах, подвешенные к потолку. Но ринг узнавался сразу, как старый друг, которого ты не видел десять лет и который успел опуститься на дно.

Вокруг ринга стояли люди. Человек двадцать — рестлеры, секунданты, просто зрители. Кто в спортивных штанах, кто в камуфляже, один тип — в кожаной косухе и с цепью на шее. Пахло потом, дешёвым табаком и ещё чем-то металлическим — кровью. Свежей.

На ринге двое мужиков месили друг друга. Один — огромный, лысый, с татуировкой «Родина» на груди. Второй — поменьше, жилистый, с длинными волосами, стянутыми в хвост.

Я смотрел на то, как они двигаются, и внутри похолодело. Не потому, что они были плохи. А потому, что они были неправильные. Большой пропускал удар за ударом. Мелкий колотил его в корпус — сериями, быстро, зло. Но огромный даже не моргал. Он стоял, как столб, на его лице не было ни боли, ни страха — вообще ничего. Пустота. Глаза — как у рыбы на прилавке.

— Новый «чар»? — спросил я у Коляна.

— Ага. «Камень». Разработка того же института, только новая версия. Не ломает психику, не разрушает кости. Только блокирует боль и страх. Полная анестезия.

— А откат?

— Минимальный. Пара часов слабости — и снова в строй.

Я смотрел на огромного и вспоминал. В девяносто втором нас кололи «Зверем» — старой версией. Красная мутная жижа. Через пятнадцать секунд после укола мир сужается до туннеля, а ты превращаешься в кусок мяса, который дерется, пока его не убьют.

Я тогда выиграл три боя. Потом очнулся в лазарете с переломанными рёбрами и не помнил ни секунды из того, что делал.

А этот огромный стоял и улыбался. Жуткая, нечеловеческая улыбка. Потом он просто взял мелкого за шею — одной рукой — и сжал. Тот захрипел, забултыхал ногами.

— Сдаюсь! — прохрипел он.

Огромный разжал пальцы. Мелкий упал, схватился за горло.

— Видал? — сказал Колян. — Это Миха, «Бурят». На «Камне» уже полгода. Ни одной травмы. Ни одного поражения.

— Потому что он не чувствует предела, — сказал я. — «Камень» не даёт силу. Он убирает тормоза.

Колян удивлённо посмотрел на меня.

— Откуда знаешь?

— Я сидел в той же лаборатории, — я кивнул в сторону ринга. — Только нас кололи «Зверем». А это — детская версия. Обезбол с минимальной побочкой.

Я засунул руки в карманы. В левом, лежала ампула — старая, красная, с мутной жидкостью на дне. Та самая, из банки из-под кофе. Ещё с тех времен.

Колян перехватил мой взгляд.

— Ты это... не вздумай, — сказал он тихо. — «Зверь» тебя убьёт.

— Я знаю.

— А «Призрак»? Зелёный? Ты же от него в обморок падал.

— Пять лет назад падал. Сейчас, может, не упаду.

— Лёх...

— Я сказал — знаю.

Мы замолчали. «Бурят» слез с ринга, подошёл к тренеру. Тот похлопал его по спине, сунул в руку ампулу — маленькую, синюю. «Бурят» закинул её, как водку, и даже не поморщился. «Камень». Красиво. Чисто. Почти безопасно. А у меня в кармане — старая смерть.

— Нам пора, — сказал Колян. — Надо с организаторами поговорить.

Мы пошли через ангар. По пути я разглядывал бойцов. Их было много — человек пятнадцать. Некоторые разминались, другие сидели в углу, глядя в одну точку. У всех — одинаковые пустые глаза. Чар. Кто на «Камне», кто на чём-то еще.

Я остановился у одного — тощий, жилистый, с длинными руками, как у орангутанга. Он стоял у стены, закрыв глаза, и глубоко дышал.

— Это Сергей, — шепнул Колян. — «Ворон». На «Нокауте» бьётся.

— «Нокаут»?

— Ампула жёлтая. Даёт тридцать секунд бешеной силы. Один удар — и ты труп. Потом — полное отключение на минуту.

— Рисковый парень.

— Есть такое.

Я посмотрел на «Ворона». Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни вызова, ни страха. Только усталость.

— Здарова, — сказал я.

— Здарова, — ответил он и снова закрыл глаза.

Мы пошли дальше.

Организаторы сидели в бывшей директорской — кабинет с выбитым окном, заклеенным плёнкой, и уцелевшим столом из карельской берёзы. За столом — трое.

Первый — толстый, в костюме. Не наш брат, из новых русских. Второй — тощий, с бегающими глазами, казначей. Третий... третий стоял у окна спиной, большой, почти под потолок.

— Колян, — толстый улыбнулся масляно. — Привёл старичка?

— Привёл, — Колян кивнул на меня. — Алексей. «Пёс». Ветеран.

— Вижу, ветеран, — толстый оглядел меня с ног до головы. — Старая школа, да? Без химии.

— Был когда-то без, — сказал я.

— А сейчас?

Я промолчал. Толстый хохотнул.

— Третий повернулся.

Я узнал его сразу. «Хищник». Александр Савельев. Два метра роста, сто тридцать килограммов. Лицо — как у покойника: серое, неподвижное, глаза прозрачные, как вода.

Мы с ним лежали в одном лазарете после первого испытания «Зверя». Он тогда сломал мне три ребра. Я ему — челюсть.

— Пёс, — сказал он с улыбкой. Жуткой, неживой. — Живой? А я думал, ты сгорел. Как те документы в институте.

— Сгорели документы, Саша. Не я.

— Жаль.

Он смотрел на меня, я — на него. Между нами повисло что-то тяжёлое.

— Значит, хочешь драться? — спросил он.

— Хочу.

— Без чара?

— Посмотрим.

— Твой бой завтра. С кем — скажем перед выходом. — Он указал на выход. — А сейчас — Колян покажет тебе лабораторию. Раз уж ты старый... коллега.

— Зачем мне лаборатория?

— Затем, что там твои старые игрушки лежат. Те самые, красные, зелёные, синие. — Он усмехнулся. — Ты ведь за ними пришёл, Пёс. Не Витьку спасать. Себя.

Я промолчал. Хищник оказался прав.

Лаборатория оказалась в бывшем бомбоубежище. Бетонные стены, лампы дневного света, пластиковые столы и два холодильника, напичканные ампулами. За столами сидели девушки в белых халатах — молодые, почти девочки. Они смешивали растворы, закатывали их в капсулы, наклеивали этикетки.

— Синий — «Камень», — пояснил Колян. — Красный — «Зверь-Лайт». Упрощённая версия вашего старого зелья. Жёлтый — «Нокаут».

— А зелёный? — я указал на стеллаж в углу.

Колян помолчал.

— А зелёный — старый образец. Ещё из тех партий, на которых вас испытывали. Называется...

— «Призрак», — закончил я. — Ускоряет восприятие. На тридцать секунд. Потом — обморок.

— Откуда знаешь?

— Потому что я этим пользовался. В девяносто втором.

Я подошёл к стеллажу. Зелёные ампулы лежали в пыльном ящике — штук десять. Такие же, как у меня дома. Только не просроченные. Я взял одну. Красную.

— А «Зверь»?

— Вот, — Колян указал на другой ящик. — Старый «Зверь». Тебя на нём качали.

Ампулы были мутными, с коричневатым осадком на дне. Я взял одну. Старую знакомую.

— А «Стекло»?

— Нет, — Колян покачал головой. — «Стекло» не производят. Слишком опасно.

— Жаль.

Я сунул ампулы в карман. Красную, зелёную, синюю. Три старых друга.

— Ты это, — Колян понизил голос. — Не горячись. Завтра без них можно?

— Можно, — я посмотрел на свои руки. — Буду надеяться, что мастерство не пропьёшь.

Колян вздохнул.

Мы вышли на воздух. Вечерело. Я достал сигарету — сорвался, закурил.

— Ты же бросил, — сказал Колян.

— На завтра оставлю.

20:00. Ангар.

Народу прибавилось. Человек сто, не меньше. Гул, как на вокзале. Я стоял в углу, наматывал бинты. Пальцы не слушались — старая привычка трястись перед боем. Катя говорила — от страха. Я знал — от предвкушения.

На ринг вышел «Бурят». Огромный, лысый, пустоглазый. «Камень». Он встал в красный угол, скрестил руки на груди. Ни разминки, ни прыжков. Просто стоял и ждал.

— Выходи! — крикнул толстый организатор.

Я полез через канаты.

— Правила помнишь?

— Бей до тех пор, пока противник не упадет, — сказал я.

— Бой!

«Бурят» пошёл вперёд. Медленно, тяжело, как трактор. Я отступил к канатам. Он навалился — грудью, руками, всей массой. Я пригнулся, ушёл вниз — бросок через бедро, старый, ещё из самбо. Он упал. Ангар охнул.

— Давай, старик!

Я не ждал. Нырнул вниз, захватил шею — удушающий. Он дёрнулся — раз, другой — скинул меня как котёнка. Я полетел в канаты. Боль в спине. Рёбра ноют. Плечо — огнём.

Но я встал.

«Бурят» стоял напротив. Глаза — мутные, как у слепого. «Камень» не блокирует боль полностью — он её отодвигает. Но сейчас, кажется, отодвинул недостаточно далеко. В его глазах мелькнуло что-то человеческое. Страх. Я улыбнулся.

— А теперь, — сказал я, — будет больно.

Я пошёл вперёд. Без чара. Только руки, ноги и память тела. Три года тренировок. Семь лет перерыва. И один вечер, когда всё это имеет значение. Я бил. Он падал. Я бил снова. Он падал опять. Подсечка, захват, бросок, рычаг локтя — комбинация, которую я оттачивал ещё в институте. Он не успевал блокировать. «Камень» притуплял реакцию.

Толстый организатор махнул рукой:

— Хватит!

Я остановился. «Бурят» лежал на настиле, глядя в потолок. Изо рта текла слюна.

— Победитель — «Пёс»! — объявили в зале.

Гул аплодисментов, свист, крики. Я стоял посреди ринга, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Кровь на костяшках. На губах тоже. На настиле — капли пота и слюней. Обычный бой. Без чара. С одним «камнем». Я спустился с ринга. Колян хлопнул меня по спине, что-то крикнул — я не расслышал. В ушах звенело.

— Завтра следующий бой, — сказал «Хищник», когда я проходил мимо.

— С кем?

— Узнаешь.

Я вышел из ангара. Ночь звёздная, морозная. В кармане — три ампулы. Красная, зелёная, синяя. Сегодня обошёлся. Завтра — неизвестно.

23:00. Квартира.

Катя спала — вернее, делала вид, что спит. Я сел на край кровати, посмотрел на неё. Светлые волосы разметались по подушке, лицо спокойное. Она не спросила, как прошёл бой. Не спросила, жив ли я. Просто взяла мою руку, сжатую в кулак, и разжала пальцы.

— Ты дрался? — сказала она шепотом.

— Да.

— И победил?

— Да.

— Без ампул?

— Без.

Она повернулась ко мне. В свете уличных фонарей её глаза казались чёрными.

— Ты обещал.

— Я помню.

— Завтра тоже без?

Я промолчал. Она отпустила мою руку, отвернулась к стене. Я лёг рядом, глядя в потолок. В кармане — три ампулы. Красная. Зелёная. Синяя. Три шанса стать зверем. Три способа умереть.

Глава 3

Глава 3. Карта бойни

После боя я не спал до утра. Катя делала вид, что спит, но я видел — не спит. Ворочается, вздыхает. Пахнет от неё больницей и ромашками — успокаивающий сбор заварила, не помогло. Я сидел на кухне, перебирал ампулы. Красная, зелёная, синяя. Моя Святая Троица. Просроченная, опасная, смертельная. И — бесполезная, если верить «Хищнику». У него новые версии. Чище. Сильнее. С минимальным откатом.

Я достал из кармана мятый листок — сетка турнира, которую сунул мне Колян перед уходом. Расчерчена от руки, с пометками на полях. Восемь участников. Три круга. Финал. Восемь имён. Восемь неизвестностей.

Я перечитал список, пытаясь вспомнить лица, которые мелькали в ангаре. «Бурят» — с ним я уже дрался. Огромный, пустоглазый, на «Камне». Его я раскусил быстро: медленный, туповатый, полагается на массу и нечувствительность к боли. Но остальные...

Я закрыл глаза, прокручивая в памяти вчерашний вечер.

Сетка турнира «Старый город»

Четвертьфиналы (уже прошли или ещё нет — я не знал точно):

1. «Бурят» (Миха) — с ним я дрался. «Камень». Огромный, медленный, нечувствительный к боли. Я Победил.

2. «Стрела» (Ольга) — видел мельком. Женщина, что само по себе редкость в таких турнирах. Невысокая, жилистая, с длинными руками. На разминке прыгала через скакалку так быстро, что я не видел верёвки. Глаза — спокойные, холодные. Опасная.

3. «Ворон» (Сергей) — этот запомнился. Стоял у стены, закрыв глаза, и дышал так глубоко, будто готовился нырять. Лицо спокойное, почти сонное. Но руки... руки у него были длинные, как у орангутанга, и всё время двигались — перебирали невидимые струны. Когда он открыл глаза, я увидел пустоту. Такую, какая бывает у людей, которые однажды уже умерли и вернулись не до конца.