Юрий Адаменко Ксандер. Последний побег старого грешника

— Сплю я крепко, — ответил Ксандер, — потому что у меня совесть чистая. А вот если я повезу то, что не должен знать, моя совесть может запачкаться. А чистить её потом — это время и деньги, которых у меня нет.

— Не умничай, — отрезал Ганс. — Ты здесь не для того, чтобы размышлять, а для того, чтобы работать. Или ты уже передумал? Хочешь вернуть задаток?

Ксандер погладил рукой внутренний карман, где лежал кошелёк с золотыми. Возвращать их не хотелось.

— Ладно, — сказал он. — Не буду умничать. Но если мы повезём что-то незаконное, и нас поймают, я скажу, что меня заставили.

— А кто тебя заставил? — усмехнулся Ганс.

— Деньги, — ответил Ксандер. — У них есть такая привычка — заставлять людей делать глупости.

Ганс хмыкнул, подошёл к карете, открыл дверцу, заглянул внутрь, что-то шепнул в темноту и закрыл дверцу обратно. Ксандеру показалось, что изнутри ему ответили, он уловил шорох и короткий вздох. Или не вздох, а скрип пружин. Или не скрип, а чьё-то тихое дыхание. Он не был уверен, но решил, что лучше не знать наверняка. Меньше знаешь — крепче спишь. И вообще, спишь. Не пытаешься анализировать, не пытаешься понять, что находится в трёх метрах от тебя, а просто сидишь и делаешь свою работу, потому что за это платят.

Внутри головы Ксандера ожил Рык. Голос его был возбуждённым и истеричным. Как у ребёнка, который увидел в витрине игрушку, о которой мечтал всю жизнь, и теперь не может выбрать, то ли залезть в витрину, то ли украсть игрушку, то ли закричать на весь магазин.

«Артефакты! — зашептал Рык, и в его шёпоте слышалась такая сила, что казалось, он вот-вот сорвётся на крик. — Мы везем артефакты! Я чувствую! Старые, мощные, магические! Они гудят! Они зовут нас! Они хотят, чтобы их украли! Или хотя бы пощупали! Или хотя бы посмотрели на них одним глазком! А если нас поймают, мы скажем, что проверяли сохранность груза! Это даже звучит благородно! Не «украл», а «проверил на предмет порчи»! Может, стащить один? Один маленький, незаметный артефактик! Ганс даже не заметит! У него там их целый ящик, наверное! Или не ящик, а сундук! Или не сундук, а целая комната внутри, в которую мы не заглядывали! Но если мы заглянем, то увидим! А если увидим, то возьмём! А если возьмём, то продадим! А если продадим, то купим дом!»

Шёпот, который до этого молчал и просто наслаждался ночным воздухом и тишиной, вдруг проснулся и пришёл в ужас. Ужас его был таким глубоким, что его хватило бы на десятерых философов-экзистенциалистов, которые только что поняли, что жизнь — это не страдания, а бесконечный процесс осознания того, что всё вокруг — иллюзия, а настоящая реальность — это налоговая декларация, которую нужно заполнить до конца недели, иначе штраф.

«Не смей! — закричал Шёпот, и его крик был похож на крик чайки, которая увидела, что её гнездо разоряют. — Даже не думай! Это же контрабанда! За контрабанду магических артефактов — виселица! Или каторга! Или каторга, а потом виселица, чтобы уж наверняка! Запомни, Ксандер: если нас поймают с артефактами в руках, нам не поможет ни серебряный ранг, ни твоя репутация, ни даже усталый взгляд, который ты тренировал двадцать лет! Нас повесят! Или казнят! Или посадят в тюрьму, где будут бить палками, а потом всё равно повесят!»

Ксандер не ответил ни тому, ни другому. Он молча достал свой старый кинжал. Провёл пальцем, проверяя, не затупился ли клинок. Острие было тупым, как и следовало ожидать от кинжала, который видел столько драк, что мог бы написать мемуары. Но Ксандер не боялся тупого оружия. Он знал, что иногда тупой кинжал даже лучше острого, потому что он не режет, а рвёт, а рваные раны заживают дольше и болят сильнее, а значит, противник будет думать не о том, как тебя убить, а о том, как быстрее добраться до лекаря.

— Ночь только начинается, — сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ганс кивнул, махнул рукой вознице, тот щёлкнул кнутом, и карета тронулась. Лошади, которые до этого стояли смирно, как будто спали стоя, дружно рванули с места, и карета покатилась по мокрой брусчатке, подпрыгивая на выбоинах и раскачиваясь из стороны в сторону. Гул внутри кареты стал громче, будто тот, кто или что гудел, тоже проснулся и готовился к путешествию.

Ксандер сидел на облучке, вглядываясь в темноту, и думал о том, как он, человек, который мечтал о спокойной старости и домике в провинции, оказался здесь, на ночной улице под дождём, в компании контрабандистов, наёмников и таинственного груза.

«Это жизнь, — подумал он. — Никогда не знаешь, куда тебя занесёт. Можно десять лет планировать свой отход от дел, а потом прийти в таверну и какой-то идиот с рыжей бородой вручит тебе монеты, после которых уже нельзя просто уйти и забыть».

Рык внутри его довольно урчал, как кот, который нашёл тёплое место на хозяйском кресле. Шёпот молился всем богам, чтобы ночь прошла тихо и без приключений. А Ксандер просто сидел, смотрел вперёд и ждал. Потому что в его работе главное — это умение ждать. Ждать, когда нападёт враг. Ждать, когда закончится дождь. Ждать, когда кончится эта ночь и наступит утро, и можно будет, наконец, упасть в постель и не вспоминать обо всём этом хотя бы несколько часов.

2

2

Карета тронулась с места с таким скрипом, будто её колёса не смазывали со времён правления прошлого короля, а тот, как известно, правил долго и скончался от скуки, а не от старости. Скрип был настолько пронзительным, что Ксандер на секунду задумался: а не привлечёт ли эта какофония внимание всех стражников в радиусе мили? Лошади, однако, не обращали внимания на скрип. Они вообще не обращали внимания ни на что, кроме дороги, как опытные курьеры, которым платят за скорость, а не за удовольствие от поездки.

Ночные стражники, попадавшиеся на пути, провожали карету усталыми взглядами. Некоторые из них что-то кричали вслед — видимо, требовали предъявить документы или желали спокойной ночи, но скрип колёс заглушал слова. Ксандер разобрал только одно: «…опять эти…». Что именно «эти» — контрабандисты, королевские курьеры или просто идиоты, которые разъезжают по ночам в карете, которая скрипит громче, чем портовые краны, — осталось загадкой. Впрочем, Ксандер не собирался выяснять.

Он сидел на облучке слева от возницы. Возница был молчаливым типом с лицом, напоминающим кирпич, который пережил пожар, потом землетрясение, а потом его ещё и использовали в качестве подпорки для двери в публичном доме. Лицо было грубым, невыразительным и абсолютно лишённым каких-либо признаков интеллекта или хотя бы любопытства. Глаза смотрели прямо перед собой, не моргая, руки держали вожжи с такой же механической точностью, как у куклы, которую завели, и забыли выключить. Ксандер подозревал, что этот тип не сказал ни слова за всю свою жизнь, а если и сказал, то это было что-то вроде «хлеба» или «воды», и даже тогда он пожалел о потраченных звуках.

Справа от Ксандера сидел детина с топором, который представился молчаливым кивком, когда забирался на козлы. Детина тоже не разговаривал, но по другой причине: он, видимо, считал, что слова — это признак слабости, а настоящий мужчина должен выражать эмоции только с помощью оружия и лёгкого постукивания костяшками пальцев по ближайшей твёрдой поверхности. Сейчас он постукивал по топору, и этот звук, в сочетании со скрипом колёс и гулом из кареты, создавал своеобразный концерт для тех, кто ненавидит музыку.

Внутри кареты по-прежнему доносилось ровное гудение. Оно не менялось ни по тону, ни по громкости, как будто внутри работал механизм, который настроили один раз и забыли выключить, а теперь он гудел себе и гудел, ни на что не отвлекаясь. Иногда гудение прерывалось коротким всхлипом, или вздохом, или скрипом пружин. Ксандер не мог понять, что это, и это его бесило. Он всегда хотел знать, что находится у него за спиной, особенно если это что-то гудит, вздыхает и время от времени испускает зеленоватое свечение.

Зеленоватое свечение пробивалось из щелей между деревянными досками, которыми была обита карета. Щели были узкими, но достаточными, чтобы заметить слабый, мерцающий свет, похожий на свет гнилушек в старом склепе или на свет магических кристаллов, которые используют алхимики для своих сомнительных экспериментов. Свет пульсировал в такт гудению — то ярче, то тусклее, как будто внутри кто-то дышал или качался на волнах магического поля.

Ксандер попытался заглянуть в щель, прильнув глазом к тёплой, слегка вибрирующей древесине. Он успел разглядеть только смутные очертания чего-то большого, тёмного и, кажется, покрытого тканью, как вдруг возница толкнул его локтем в бок. Толчок был не сильным, но очень выразительным — как у человека, который не привык повторять дважды, потому что второй раз он будет бить не локтем, а чем-нибудь более тяжёлым, например, оглоблей.

— Не лезь, — сказал возница. Голос у него оказался скрипучим и таким же безжизненным. — Хозяин сказал — не смотреть. Хозяин сказал — сидеть и смотреть по сторонам. Смотреть внутрь — это не по сторонам.

— А что там внутри? — спросил Ксандер, хотя знал, что ответа не получит.

— Не твоё дело, — ответил возница и снова уставился вперёд.

Ксандер вздохнул. Ему ужасно хотелось узнать, что же это за «ценные материалы» гудят, светятся и вздыхают. Может быть, там живой дракон? Но драконы обычно не вздыхают, они рычат, и если они рычат, то лучше знать об этом заранее, чтобы успеть спрыгнуть с кареты и покатиться в кювет, пока тебя не съели. Может быть, там магический артефакт огромной силы? Но артефакты обычно не гудят, они либо молчат, либо издают высокочастотный звон, от которого у Ксандера начиналась мигрень, даже если артефакт находился в соседней комнате. Может быть, там просто клетка с необычным животным? Например, с говорящим попугаем, который выучил пару неприличных слов и теперь повторяет их без остановки, создавая впечатление, что в карете кто-то тяжело дышит и всхлипывает от смеха?

В голове Ксандера проснулся Рык. Проснулся он в плохом настроении — как старый боевой пёс, которого разбудили среди ночи ложной тревогой, и теперь он не может уснуть и требует немедленно укусить кого-нибудь за задницу.

«Открой дверь и посмотри, что там! — заорал Рык, размахивая воображаемым мечом с такой силой, что Ксандеру показалось, будто у него внутри сейчас начнётся землетрясение. — Не будь тряпкой! Мы охраняем карету, мы имеем право знать, что охраняем! А вдруг там бомба? А вдруг там живой труп, который вырвется и перекусает всех? А вдруг там артефакт силы, который сделает нас богами? Богами, Ксандер! Мы сможем управлять погодой! Или хотя бы заставить эль не теплеть!»

«Боги не управляют погодой, — вставил Шёпот, тоже проснувшийся и теперь потиравший воображаемые глаза. — Боги — это абстрактное понятие, олицетворяющее высшие силы природы. И потом, даже если бы мы стали богами, мы бы всё равно пили эль. Только теперь бесплатно. Потому что боги не платят.»

«Ещё лучше! — не унимался Рык. — Бесплатный эль! Всю жизнь! Ксандер, давай, открывай дверь! Один быстрый взгляд! Я только посмотрю одним глазом! Один глаз не считается кражей, это разведка! Разведка — это благородное дело, за неё даже на войне не наказывают, если, конечно, тебя не поймают, а поймают — так ты скажешь, что заблудился и искал туалет.»

Шёпот, услышав слово «туалет», начал паниковать. Паника его была тихой, но глубокой — как у человека, который понимает, что сейчас начнётся что-то страшное, но не знает, что именно, и от этого страх становится ещё сильнее.

«Если это артефакт, то он запрещённый! — зашептал Шёпот, оглядываясь по сторонам, хотя оглядываться было некуда, они находились внутри головы Ксандера, но Шёпот всегда делал так, когда нервничал. — За хранение запрещённых артефактов — виселица! Или каторга! Или каторга, а потом виселица! Или виселица, а потом каторга, но это уже не имеет смысла, потому что после виселицы каторга не нужна! Но суть в том, что если нас поймают, мы не получим даже тех денег, которые нам обещали, потому что деньги конфискуют в пользу государства, а государство — это король, а король, судя по монетам, и так не бедствует!»

«А откуда королю знать, что мы знаем? — возразил Рык. — Мы заглянем, посмотрим, и забудем. Ну, или не забудем, но сделаем вид, что забыли. А если нас спросят — мы скажем, что там была мешковина. Обычная мешковина. Самая что ни на есть законная мешковина, которая пахнет мешковиной и ничем больше.»

«Мешковина не гудит! — отрезал Шёпот. — И не светится!»

«А эта гудит, потому что её намочило дождём, — парировал Рык. — А светится, потому что на неё попала магическая пыльца с болот. Такое бывает. Я читал. В какой-то книге. Или не читал, но слышал. Или не слышал, но могу придумать.»

Ксандер слушал этот спор, и у него начинала болеть голова. Боль была привычной — она возникала всякий раз, когда Рык и Шёпот начинали спорить о том, что делать, а Ксандер должен был выбрать между «напасть» и «отступить», между «украсть» и «не украсть», между «напиться» и «не напиться». Обычно он выбирал что-то среднее — например, «напасть, но только если не будет больно» или «украсть, но только если никто не видит». Сегодня выбор был сложнее.

Он посмотрел на щель, из которой пробивался зеленоватый свет. Потом на возницу с лицом-кирпичом, который смотрел на дорогу и, казалось, не замечал ни света, ни гула, ни самого Ксандера. Потом на детину с топором, который постукивал по оружию и, кажется, дремал с открытыми глазами. Навык, который вырабатывается у наёмников после нескольких лет работы, когда начинаешь спать прямо в седле или на ходу, потому что иначе просто не выживешь.

— Ладно, — сказал он себе мысленно. — Раз уж я нанят охранять, а не грабить, то пусть везут что хотят. Моё дело — смотреть по сторонам, а не внутрь. Получу свои двадцать золотых — и прощай, карета, Ганс, эти двое с лицами, которые ничего не выражают, и всё, что там гудит. Я уйду в закат, куплю домик в провинции и буду пить эль, который греет сам себя, не надо ни печки, ни магии.

Рык внутри возмущённо заворчал, но Ксандер мысленно послал его в далёкое пешее путешествие без права переписки. Шёпот, напротив, одобрительно закивал и начал что-то говорить о мудрости, терпении и том, что иногда лучшее решение — это не лезть не в своё дело, особенно если за это дело могут повесить.

Ксандер откинулся на спинку сиденья, насколько это было возможно, и уставился вперёд — на тёмную улицу, редкие фонари и лужи, которые блестели в их свете, как куски чёрного зеркала, в которых отражалось не небо, а что-то другое — может быть, прошлое, а может быть, будущее, которое Ксандер не хотел знать.

— В конце концов, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, — двадцать золотых — это двадцать золотых. А совесть... с совестью можно договориться. Особенно если совесть — это просто набор привычек, а не живой человек, который требует к себе уважения.

Ни возница, ни детина с топором не ответили. Только гул внутри кареты стал чуть громче, как будто тот, кто гудел, услышал слова Ксандера и одобрил их. Или не одобрил. Или просто вздохнул от тоски, потому что ему надоело быть запертым в этой карете, и он хотел на волю, но не мог, потому что... ну, потому что он был запрещённым артефактом, или магическим животным, или чем-то ещё, что не имело права на свободу, особенно в этом городе, где за свободу нужно было платить налоги, а налоги были такими высокими, что даже драконы предпочитали сидеть в пещерах и не высовываться.

Ксандер вздохнул, поправил плащ, который всё ещё был мокрым после ночного дождя, и приготовился к долгой дороге. Он знал, что эта ночь будет долгой. Он знал, что она будет трудной. И он знал, что скорее всего, пожалеет о том, что не остался в таверне и не допил тот эль, даже если он был тёплым и мерзким. Но что сделано, то сделано.

---

Карета выкатилась на Торговую улицу, и Ксандер на мгновение даже залюбовался. Не потому, что улица была красивой, а потому, что она была освещена. Магические фонари здесь горели даже ночью, в отличие от остальных кварталов, где их зажигали только по праздникам или когда в город приезжал король, чтобы создать иллюзию благополучия. Фонари были старыми, коваными, с матовыми стеклянными колбами, внутри которых пульсировали голубоватые огоньки — зачарованные светлячки или, как шептались некоторые, души умерших должников, которые отрабатывали свой долг перед городской казной, освещая улицы до тех пор, пока их родственники не выплатят всё до последней монеты.

Свет был призрачным, холодным, он не столько разгонял тьму, сколько превращал её во что-то более сложное, более загадочное. Тени на мостовой танцевали странные и причудливые. Они удлинялись, сжимались, переплетались друг с другом, создавая иллюзию движения там, где всё было неподвижно. Ксандеру показалось, что одна из теней махнула ему рукой, но он решил, что это усталость и недосып.

Торговая улица в Златограде была главной артерией, по которой днём текли толпы покупателей, торговцев, нищих и карманников, а ночью она превращалась в безмолвный каньон из заколоченных лавок, железных ставней и закрытых дверей. Даже самые отчаянные грабители не рисковали выходить сюда после полуночи, потому что патрули стражников появлялись здесь с завидной регулярностью. Слишком уж много богатых купцов жило в прилегающих переулках, и они исправно платили налоги на безопасность. Налоги были высокими, но безопасность, как известно, стоит дорого, особенно когда ты спишь на мешках с золотом и боишься, что кто-то залезет в окно.

— Красиво, — сказал Ксандер, ни к кому не обращаясь, просто чтобы нарушить тишину, которая начала его пугать. Тишина была нехорошей — слишком напряжённой, как струна перед тем, как лопнуть. — Фонари горят, лужи блестят, тени пляшут. Прямо бал у сатаны.

Возница не ответил. Детина с топором молча постукивал пальцами по рукояти. Ксандер уже начал привыкать к ритму поездки. Скрип колёс, редкий цокот копыт по булыжнику и ровное гудение из кареты. Он даже почти расслабился, насколько это было возможно, когда сидишь на жёсткой скамье, вокруг неизвестность, а в кармане двенадцать золотых, которые ещё нужно отработать. Он подумал о том, что, возможно, всё обойдётся. Возможно, они доедут до места без приключений, Ганс заплатит оставшиеся деньги, и он, Ксандер, уйдёт в закат с чувством выполненного долга и лёгким желанием выпить.

Но, как обычно, когда Ксандер начинал думать, что всё обойдётся, жизнь решала доказать ему обратное. Он заметил движение на крыше слева. Сначала просто тень, которая шевельнулась там, где не должно было быть никаких теней. Потом фигуру. Сгорбленную, прижатую к парапету и одетую во что-то тёмное, что сливалось с ночным небом. Фигура замерла, потом резко пригнулась, и в свете магического фонаря блеснуло то, что Ксандер меньше всего хотел видеть: металлическая трубка. Длинная, тонкая, с раструбом на конце. Арбалет. Не простой арбалет, а магический самострел. Оружие, которое заряжалось не железом, а сгустками чистой энергии. Такие самострелы были запрещены для свободной продажи, потому что пробивали даже магическую броню, а если попадали в человека, то оставляли не рану, а дыру с обугленными краями, как после удара молнии.

У Ксандера не было времени думать, кто это и зачем. Тело среагировало быстрее мозга. Результат двадцати лет выживания в ситуациях, где раздумья означали смерть.

— Ложись! — заорал он так громко, что возница дёрнулся и чуть не выронил вожжи.

Одновременно с этим криком зелёный сгусток энергии пронзил воздух. Он был ярким, как магический фонарь, только в десять раз ярче, и летел он с таким свистом, будто кто-то разорвал само небо. Ксандер успел заметить его траекторию краем глаза. Прямо в мостовую, в паре метров от кареты, как раз там, где секунду назад должен был оказаться передний левый угол кареты, если бы возница не притормозил на мгновение, испугавшись крика.

Заряд врезался в булыжники с оглушительным грохотом, похожим на удар огромного молота по наковальне. Камни разлетелись осколками в разные стороны. Один из них, размером с кулак и обожжённый по краям, врезался Ксандеру прямо в левое плечо. Боль была резкой, обжигающей, как будто кто-то приложил к плечу раскалённое клеймо. Ксандер зашипел сквозь зубы, но руку не опустил — кинжал уже был в правой, готовый к бою.

— Зелёный заряд! — крикнул он в сторону кареты, чтобы те, кто внутри, поняли степень опасности. — Магический самострел! Уходим, уходим, быстрее!

Ганс, который, судя по звуку, находился у самой дверцы, заорал с той силой, на которую способны только люди, которые только что поняли, что их жизнь висит на волоске:

— Уходим! Быстрее! Хлещи лошадей! Не жалей!

Возница, который до этого казался живым кирпичом без эмоций, вдруг ожил. Он хлестнул лошадей так сильно, что те взвились на дыбы, потом рванули вперёд с такой скоростью, что карета подпрыгнула на булыжниках, как мяч на лестнице. Ксандера подбросило на сиденье, он ударился спиной о край облучка и чуть не вылетел на мостовую, но вовремя ухватился за поручень. Пальцы побелели от напряжения, кисть заныла, но он держался.

Колёса завизжали по камням, высекая искры. Лошади неслись, не разбирая дороги, их гривы развевались на ветру, глаза горели безумным огнём. Внутри кареты что-то загрохотало — то ли груз сместился, то ли тот, кто гудел, тоже испугался и попытался забиться в угол. Гул стал прерывистым и нервным, похожим на дыхание человека, который бежит марафон и понимает, что сердце может не выдержать.

Ксандер оглянулся назад. На крыше всё ещё была фигура. Теперь их было две, а может, и три. Они перебегали с места на место, выбирая удобную позицию для следующего выстрела. Один из них уже наводил самострел на карету, другой что-то кричал третьему, размахивая руками. Ксандер не слышал слов — только обрывки, которые уносил ветер.

— Рык, ты там? — мысленно позвал он. — У нас проблемы.

Рык внутри его головы, который до этого момента пребывал в сонном оцепенении, вдруг проснулся и пришёл в такое возбуждение, что Ксандеру показалось, будто его череп сейчас лопнет от давления.

«Веселье! — заорал Рык, хватаясь за воображаемый топор. — Наконец-то веселье! А то я уже начал думать, что мы просто так катаемся по городу, как туристы, которые забыли дома путеводитель и теперь пытаются найти хотя бы один достопримечательность! Доставай оружие! Доставай кинжал! Или лучше топор! Где у нас топор? Ах да, у нас нет топора, у нас только эта зубочистка, которой даже масло не намажешь! Но ничего, мы справимся! Я в деле! Давай, покажи им, где раки зимуют!»

— Какие раки? — простонал Ксандер. — Какая зима? Мы в центре города, под обстрелом, а ты предлагаешь лезть на крышу с кинжалом против магического самострела?

«А что предлагает Шёпот? — рявкнул Рык. — Сдаться? Попросить пощады? Устроить пикет за мир во всём мире?»

Шёпот, который до этого момента пребывал в ступоре, услышав своё имя, встрепенулся и начал быстро-быстро шептать, перебирая воображаемые чётки и глядя на воображаемое распятие, хотя ни в какие боги, кроме богини удачи, он не верил, а у той, как известно, чувство юмора было хуже, чем у палача в день казни.

«Я говорил, это плохая работа! — зашептал Шёпот голосом, который дрожал, как осиновый лист на ветру. — Я говорил, не бери задаток! Я говорил, Ганс подозрительный тип! Я говорил, карета — это ловушка! Я говорил, кончится тем, что в нас будут стрелять магическими зарядами посреди ночи на Торговой улице! А что теперь? Теперь в нас стреляют! И нам надо что-то делать! Но что? Что мы можем сделать? У нас нет магии, есть только тупой кинжал и два голоса в голове, один из которых бьётся в истерике, а второй предлагает лезть на крышу!»

— Предлагаю быстро уносить ноги, — сказал Ксандер. — Или, точнее, колёса. Возница, быстрее! Они перезаряжаются!

Возница, который и так гнал лошадей на пределе их возможностей, выжал из них последние силы. Лошади летели, как бешеные, их копыта едва касались мостовой, карета подпрыгивала, кренилась, но держалась. Руны на дверцах засветились ярче — защита активировалась на полную мощность, создавая вокруг кареты невидимый купол, который должен был отражать следующие заряды. Ксандер надеялся, что магии хватит хотя бы на пару попаданий.

Сзади снова свистнул самострел. Зелёный заряд пролетел мимо — на этот раз всего в метре от кареты, и ударил в фонарный столб. Столб с грохотом рухнул на мостовую, разбившись на куски, и на секунду стало темно. Но голубоватые огоньки из разбитых фонарных колб продолжали гореть, разлетаясь по земле, как светлячки, и освещая путь призрачным, неровным светом.

— Ещё один! — крикнул детина с топором. Он наконец проснулся окончательно и теперь сжимал своё оружие с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Справа! На крыше!

Ксандер повернул голову и увидел фигуру. Она стояла на краю крыши, почти нависая над улицей, и наводила самострел прямо на карету. Зелёная точка прицела танцевала на дверце, ища слабое место в рунной защите.