Юрий Адаменко Ксандер. Последний побег старого грешника

1

1

Таверна «Ведёрко крови» в Златограде называлась так же пафосно, как самозваный рыцарь называет себя лордом. На деле это была вонючая дыра на пересечении двух кривых улочек, где даже крысы предпочитали ходить в обход, потому что боялись подхватить что-нибудь похуже бешенства. Заведение принадлежало толстой женщине с лицом, которое видело столько драк, что могло бы само служить картой боевых действий. Звали её Грельда, и она ненавидела всех своих посетителей одинаково ровно, без скидок на пол, возраст или количество монет в кошельке. Свою ненависть она выражала тем, что подавала эль слегка тёплым, картошку с песком, а улыбалась только тогда, когда какой-нибудь пьяница падал лицом в тарелку.

Ксандер сидел за дальним столиком у закопчённого окна, потому что это был единственный столик, где не шаталась ножка и не нужно было одновременно придерживать доску, чтобы суп не стек на колени. Он смотрел в свою кружку с отбитым краем и трещиной, из которой эль вытекал быстрее, чем Ксандер успевал его пить. Отражение в коричневатой жидкости напоминало ему старую, потрёпанную книгу, которую перечитывали слишком много раз: тридцать восемь лет, тёмные волосы с обильной проседью на висках, мешки под глазами такие, что в них можно было хранить запасной комплект метательных ножей, и шрам на левой скуле — неровный, как будто кто-то рисовал карту реки во время землетрясения. Этот шрам напоминал о тролле, который два года назад решил, что Ксандер выглядит вкусно. Тролль ошибся, но оставил на память сувенир в виде рваной раны и стойкого убеждения, что здоровенные зелёные дураки со скальными вшами в бороде не умеют шутить.

В кармане его потрёпанной кожаной куртки лежало письмо. Оно было сложено вчетверо, заляпано жиром от вчерашнего обеда и имело подпись секретаря гильдии героев, человека с таким кислым выражением лица, будто он всю жизнь ел только лимоны. Содержание письма было кратким и жестоким: «Уважаемый Ксандер (серебряный ранг, регистрационный номер 7493-Б). Гильдия героев с прискорбием уведомляет вас, что ваш статус серебряного ранга находится под угрозой понижения до бронзового. Причина: просрочка выполнения квеста номер 4527 “Доставка мешковины в город Верн”. Срок просрочки — девяносто три дня. Для сохранения ранга вам необходимо либо закрыть квест в течение следующих четырнадцати дней, либо оплатить штраф в размере пяти золотых монет, либо предоставить медицинское заключение о вашей недееспособности, заверенное магическим оттиском и подписью не менее двух независимых целителей. С уважением, секретарь гильдии (подпись неразборчива, печать гильдии в виде меча, который выглядит так, будто им пользовались вместо консервного ножа)».

Ксандер мысленно проклял тот день, когда согласился на «быструю и лёгкую работёнку» по перевозке какого-то тряпья. Клиент, толстый купец с запахом чеснока и лжи, заплатил треть суммы вперёд, а потом исчез вместе с обещанием доплатить. Мешковина осталась лежать на складе гильдии, Ксандер так и не получил оставшиеся деньги, а теперь ещё и должны был платить штраф за то, что какой-то бородатый прохвост не умеет держать слово. Ксандер подозревал, что купец был не купцом, а авантюристом, который использовал его как прикрытие для более тёмных дел, но доказательств не было, а гильдия любила доказательства так же сильно, как Грельда любила подогревать эль до температуры мочи больного хомяка.

В его голове, как всегда не вовремя, заговорил Шёпот.

Шёпот был второй сущностью Ксандера, которая любила рассуждать о смысле жизни, наставлять на путь истинный и видеть во всём скрытую добродетель. Говорил он тихо, монотонно и с лёгкой пафосной растяжкой, как старый профессор, который давно уже забыл, что его никто не слушает.

«Ты несправедлив к самому себе, Ксандер, — проворковал Шёпот, словно кот, устроившийся на мягком диване. — Мешковина — это не просто тряпка. Это материальная основа для хранения зерна. А зерно, как тебе должно быть известно, кормит людей, особенно тех, кто не умеет добывать мясо самостоятельно. Ты, по сути, участник глобальной продовольственной цепочки. Ты спасаешь от голода не одну семью. Ты — невидимый герой житниц и амбаров. Разве это не достойно уважения?»

Ксандер не ответил. Он знал, что если начнёт спорить с Шёпотом, тот заведётся и будет перечислять ещё десять благородных причин, почему перевозка грязной ткани делает его святым. В прошлый раз, когда Ксандер попытался объяснить, что дохлая крыса на пороге не является «экосистемным подарком от вселенной», Шёпот полчаса рассуждал о цикличности бытия и о том, что даже крысы заслуживают уважения, потому что они перерабатывают органические отходы. Ксандер тогда чуть не засунул голову в печь, чтобы не слышать этого монотонного гула. Печь была холодной, что делало попытку самосожжения ещё более жалкой.

Но тут же, из другого угла сознания, раздался голос Рыка.

Рык был полной противоположностью Шёпота. Он не рассуждал. Он требовал. Рычал. Кричал. Он был тем внутренним голосом, который в минуту опасности хотел схватить топор, разбежаться и врезать всему, что движется, а если не движется, то толкнуть, чтобы начало двигаться, и врезать. Рык не признавал дипломатии, переговоров и «этих ваших там компромиссов». Его решение любого конфликта выглядело так: ты бьёшь первым, потом бьёшь ещё раз, потом смотришь, кто остался стоять, и если это не ты, то ты плохо старался.

«Мы идиот? — заорал Рык так громко, что у Ксандера заныло в висках. — Мы теперь что, носильщик тряпок? Мы герой! Ну, был героем. Ну, когда-то. Ну, почти. Главное — мы рубили головы! А не таскали эти... мешковины! Рубить — вот наше призвание! Если у нас отнимут серебряный ранг, мы станем бронзовым, а бронзовые возят не мешковину, а говно! Буквально! Я видел бронзового ранга, который чистил выгребные ямы в портовом районе! Ты этого хочешь? Хочешь нюхать чужое говно вместо того, чтобы пить эль?!»

Ксандер мысленно зажмурился, представил себя в тихой деревне, где никто не орёт у него в голове, и сделал глубокий вдох. Он уже давно заметил, что лучший способ справиться с этими двумя — просто перестать их слушать. Не то чтобы у него была шизофрения в клиническом смысле. Скорее, это были две крайности его собственной личности, которые за годы скитаний и драк обрели такую отчётливую форму, что начали жить своей жизнью. Однажды он даже пытался записать их разговор на бумагу, чтобы показать врачу, но Шёпот и Рык так разругались в процессе диктовки, что Ксандер сжёг лист в печи и сделал вид, что ничего не было.

Он поднял руку, чтобы сделать заказ. Грельда подошла к его столику с видом человека, который только что нашёл крысу в супе, но не удивился, а скорее обрадовался, потому что теперь можно не класть мясо. Губы её были плотно сжаты, волосы собраны в пучок настолько туго, что казалось, будто они натянуты на барабан, а руки — красные и обветренные, с толстыми пальцами, могли бы служить хорошим аргументом в споре с медведем.

— Чего тебе? — спросила она без всякого интереса, как будто Ксандер был не живым существом, а говорящим продолжением стула.

— Эль, — сказал Ксандер. — И жареной картошки с луком.

— Эль кончился, — соврала Грельда, даже не моргнув глазом.

— У тебя за спиной бочка. Целая. Я вижу кран.

— Это не эль. Это вода.

— Вода из бочки с краном, на которой написано «Эль»?

— У нас такая посуда, — отрезала Грельда. — Заказывай что-нибудь другое. Или вали отсюда.

Ксандер посмотрел на неё усталым взглядом человека, который видел слишком много дерьма, чтобы удивляться очередной капле. Он полез в карман, достал одну серебряную монету, положил её на стол и придавил пальцем.

— Эль, — повторил он. — Картошка с луком. И если ты скажешь мне, что у тебя кончился лук, я пойду на рынок, куплю лук, принесу его сюда и заставлю тебя жарить картошку при свидетелях.

Грельда посмотрела на монету, потом на Ксандера, на монету снова, взвешивая в голове, стоит ли устраивать скандал ради принципа. Принцип она не любила так же сильно, как и посетителей, но серебро любила чуть больше. Она молча схватила монету, развернулась и ушла за стойку, что-то буркнув про «ненормальных, которые приходят в мою таверну со своим характером».

Ксандер откинулся на спинку стула и закрыл глаза на секунду. Вокруг него таверна жила своей привычной грязной жизнью. В углу трое пьяных наёмников играли в карты, причём один из них, судя по всему, проиграл уже не только доспехи, но и право называться человеком, его оппоненты настойчиво пытались всучить ему кошачий хвост, который должен был прикрепляться вместо пояса. У стойки сидел старик в лохмотьях и объяснял бармену (который его не слушал), что он на самом деле король древней империи, а его скипетр украли злые гномы, которые теперь правят миром из подземелий. Бармен кивал с таким видом, будто слышал эту историю уже раз двести и запомнил её лучше, чем собственное имя.

Ксандер открыл глаза и посмотрел в окно. На улице моросил дождь, такой противный, мелкий и липкий, который забирается под одежду быстрее, чем ты успеваешь надеть плащ. Фонари на столбах горели тусклым магическим светом, который не столько освещал улицу, сколько подчёркивал её убожество. Лужи отражали этот свет, и отражения выглядели как призраки, пытающиеся выбраться из сточных канав. В луже напротив таверны плавал дохлый голубь, и никто не собирался его убирать. Видимо, жители Златограда решили, что голубь сам пришёл в этот мир и сам должен из него уйти.

«Хорошо, — подумал Ксандер. — Я сижу в дерьмовой таверне, пью подогретое пойло, которое называется элем, ем картошку с песком, у меня отнимут ранг из-за какой-то тряпки, а в голове два дебила спорят о смысле бытия. Это вершина. Апогей. Дальше только смерть, и та, возможно, будет не таким разочарованием».

---

К трактирщице подошёл невысокий мужик с жидкой рыжей бородкой, которая росла такими клочками, будто кто-то выщипывал её пинцетом в особо злые дни. На вид ему можно было дать и сорок, и пятьдесят, и тридцать, лицо его было из тех, которые старятся не от возраста, а от привычки врать по три раза за завтраком. Одет он был в потрёпанный дорожный плащ с капюшоном, надвинутым на глаза, так что из-под него виднелись только кончик носа (красный, с прожилками, как дорожная карта алкоголика) и нижняя губа, которая мелко подрагивала, будто человек постоянно что-то шептал сам себе, но не решался произнести вслух. Плащ когда-то был тёмно-зелёным, а теперь превратился в нечто среднее между цветом болотной тины и цветом унылого осеннего неба, на которое не хочется смотреть. На плечах плаща виднелись следы от чьих-то когтей или зубов.

Он лавировал между столиками с ловкостью человека, который привык уворачиваться не только от пьяных кулаков, но и от более серьёзных неприятностей, например, от кредиторов, законных супругов или представителей гильдии убийц. Подойдя к столику Ксандера, он бесцеремонно отодвинул кружку с остатками эля и плюхнулся на стул напротив. Стул, который и так держался на честном слове и трёх гвоздях, жалобно скрипнул, но выдержал, видимо, привык к тому, что на него садятся люди с тяжёлыми кошельками и лёгкой совестью.

Мужик огляделся по сторонам так, будто ожидал, что из-под каждого стола сейчас выскочит дюжина стражников с дубинами. Потом наклонился к Ксандеру так близко, что тот почувствовал запах чеснока и дешёвого табака. Капюшон съехал ещё ниже, из-под него блеснули белки глаз — влажные, беспокойные, бегающие, как у мыши, которая понимает, что кошка уже занесла лапу, но ещё надеется, что кошка передумает.

— Слышал, ты серебряный ранг, — прошептал мужик голосом, который пытался быть таинственным, но вместо этого звучал как хриплый шёпот завсегдатая склепов. — Работа нужна? Охрана кареты на одну ночь. Платят хорошо — десять золотых задатком, ещё двадцать по окончании.

Ксандер замер. И не потому, что предложение было щедрым, а потому, что мужик говорил так, будто репетировал эту речь перед зеркалом, но забыл добавить в неё каплю искренности. В каждой фразе чувствовалась ложь, как в дешёвом эле чувствуется вода. Десять золотых задатком, это не просто «хорошо», это сумма, за которую можно купить новый кожаный доспех. Причём не тот, что продают на рынке по скидке, потому что предыдущий владелец умер в нём от чумы, а нормальный, крепкий, который прослужит года три, если не лезть под дракона. За десять золотых можно было залатать крышу в доме. Правда, у Ксандера пока не было дома, но мысль о том, что когда-нибудь он сможет залатать крышу, уже грела душу. Ещё двадцать золотых по окончании — это уже сумма, за которую можно купить маленький домик в провинции и забыть о том, что такое «просроченный квест по доставке мешковины».

Рык в голове Ксандера завёлся с пол-оборота, как старая, но надёжная осадная баллиста.

«Хватай деньги, идиот! — заорал он на весь внутренний мир Ксандера, да так громко, что эхо отозвалось в ушах. — Двадцать золотых! Это не просто меч! Это меч, которым можно рубить головы целый год! И не надо будет точить его тупым камнем, который мы нашли в канаве! Двадцать золотых! Мы сможем купить нормальный меч! И нормальные сапоги! И нормальный обед, а не... это! Бери! Бери! Бе-ри!».

Шёпот, как всегда, влез со своим скепсисом, но голос его был тише и мягче, потому что Шёпот вообще не любил громких звуков. Он предпочитал философствовать в полумраке, потягивая воображаемый чай с ромашкой.

«В таких предложениях всегда есть подвох, — задумчиво протянул он, словно разглядывал какую-то сложную формулу на стене. — Никто не платит тридцать золотых за обычную охрану кареты. Это цена за молчание. Или за риск. Или за то, что ты потом будешь должен не только деньгами, но и жизнью. Подумай, Ксандер. Подумай, прежде чем хвататься за кошелёк, который пахнет не так, как пахнут честные деньги. Он пахнет... предательством. Или, возможно, формальдегидом. Или тем и другим одновременно».

Ксандер не слушал их. Вернее, слушал, но привычно отфильтровывал, как фильтруют воду из реки, в которой купались гоблины. Его внимание было приковано к кошельку, который мужик — Ганс, как он позже представится — вытащил из-за пазухи. Кошелёк был кожаный, поношенный, с потёртостями на углах, но когда Ганс положил его на стол и слегка разжал шнурок, оттуда донёсся звук, от которого у Ксандера засосало под ложечкой. Звон золотых монет — это не просто звук. Это музыка. Симфония. Гимн божеству, которое ведает торговлей, удачей и тем, что утром у тебя будет горячий завтрак, а не кусок чёрствого хлеба, который ты отбил у собаки.

Золотые монеты в Златограде были крупными, тяжёлыми, с изображением короля Ардена Третьего — человека, который, судя по профилю на монете, страдал хроническим несварением желудка и недоверием к собственным министрам. Король Арден правил уже тридцать лет, и за это время его лицо на монетах успело смениться с «молодой и полный надежд» на «старый и подозревающий всех вокруг». Ксандеру всегда казалось, что король на монетах смотрит на него с укором: «Ты опять тратишь меня на эль? А как же инвестиции в будущее? А как же пенсионные накопления?». Но сейчас Ксандер был готов простить королю его кислую физиономию, потому что звон золота перебивал любые философские претензии.

Ганс протянул кошелёк через стол. Ксандер взял его, и его пальцы, привыкшие к весу монет (он был авантюристом, а авантюристы взвешивают деньги так же интуитивно, как кузнецы взвешивают молот), сообщили мозгу, что внутри ровно десять золотых. Ни больше, ни меньше. Он открыл кошелёк, заглянул внутрь — на него блеснули свежеотчеканенные кружки, на которых король Арден выглядел особенно брезгливым. Монеты были новыми, значит, не из грабежа, не из старого клада, а из королевского монетного двора. Это, с одной стороны, успокаивало — монеты не краденые. С другой стороны, это настораживало ещё больше: кто платит новенькими золотыми за ночную работу простому авантюристу? Люди, которые хотят сохранить анонимность, обычно платят старыми монетами, которые нельзя отследить. Новые монеты — это вызов. Это как оставить визитку с адресом и подписью «Приходите, я буду дома».

— Во сколько выезд? — спросил Ксандер, даже не заметив, как его губы произнесли эти слова. Язык опередил мозг, а мозг в этот момент был занят тем, что просчитывал, сколько эля можно купить на десять золотых, если пить его не в «Ведёрке крови», а в нормальной таверне, где столы не липнут и крысы бегают только по углам, а не по тарелкам.

Ганс просиял. Улыбка его была такой широкой и такой фальшивой, что даже дохлый голубь в луже напротив таверны и тот бы заметил подвох. Но Ксандер не смотрел на улыбку. Он смотрел на кошелёк, который уже исчез во внутреннем кармане его куртки, рядом с письмом от гильдии, которое теперь можно было даже не открывать. С такими деньгами он мог оплатить штраф и забыть о мешковине, как о страшном сне.

— Через час у восточных ворот, — быстро сказал Ганс, понижая голос до такой степени, что Ксандеру пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Карета серая, с рунами. Увидишь — не ошибёшься. Мои ребята уже там. Ты нужен для... дополнительной уверенности. Конкуренты любят шастать по ночам.

Слово «конкуренты» Ганс произнёс с таким ударением, будто имел в виду не просто других перевозчиков, а армию вооружённых до зубов головорезов, которые только и ждут, чтобы разобрать карету по винтикам. Ксандер внутренне отметил, что надо будет взять с собой не только кинжал, но и метательные ножи, которые он прятал в голенище сапога после того случая с троллем. Рык одобрительно зарычал:

«Да! Оружие! Чем больше, тем лучше! Возьми ещё топор! Где взять топор?».

Шёпот вздохнул с той философской обречённостью, с которой старый мудрец смотрит на молодого дурака, скачущего в пропасть на трёхногой лошади.

---

Ганс резво встал из-за стола, едва не опрокинув его. Стул, который и так висел на честном слове, жалобно скрипнул, но устоял. Поправил капюшон, который за время разговора сполз набок и теперь напоминал скорее пиратскую повязку на голове, чем элемент скрытности, и сделал шаг в сторону выхода. Походка его была нервной, торопливой, как у человека, который понял, что забыл выключить печь, а печь, возможно, уже подожгла дом, а в доме — кот, а кот — единственное, что он любил в этой жизни.

— Через час, у восточных ворот, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Не опаздывай, старик. Карета долго не ждёт.

Ксандер хотел ответить что-нибудь едкое. Например, что у него есть имя, и оно не «старик», или что пунктуальность никогда не была его сильной стороной, особенно когда за дело платят золотом, которое уже лежит в кармане. Но не успел. Потому что в этот самый момент дверь таверны распахнулась с таким грохотом, будто в неё выстрелили из осадной пушки, заряженной не ядром, а разъярённым быком.

Дверь влетела внутрь с такой силой, что едва не слетела с петель. В проёме показались трое стражников в синих мундирах. Мундиры были новыми, наглаженными, с золотыми пуговицами, которые блестели даже при тусклом свете коптящих ламп. Такие мундиры носят не те, кто ловит воров, а те, кто отчитывается перед начальством о количестве пойманных воров. На груди каждого красовался герб города Златограда: золотой лев на лазурном поле. Лев был изображён в прыжке, с высунутым языком и поднятой лапой, и выглядел он так, будто сам не до конца понимал, зачем прыгает, но раз надо, то конечно, он прыгает.

Стражники замерли на пороге, оглядывая зал с выражением людей, которые пришли не работать, а демонстрировать своё присутствие. В центре, чуть впереди, стоял старший. Здоровенный мужик с усами, которые заслуживали отдельного упоминания в городской хронике. Усы были густыми, рыжими с проседью, закрученными на концах в тугие колечки, и торчали в стороны так широко, что, казалось, могли служить подпоркой для дверного косяка. Этот человек явно гордился своими усами больше, чем своим званием, и носил их как знамя, как вызов всему миру: «Смотрите, у меня есть усы, и они лучше, чем у вас». Взгляд у него был тяжёлый, налитой, как у человека, который за завтраком выпивает не чай, а рассол из-под солёных огурцов, потому что чай — это для слабаков.

— Проверка документов! — рявкнул он голосом, от которого у ближайших посетителей непроизвольно затряслись кружки. — На предмет контрабанды магических артефактов! Всем оставаться на местах! Никому не вставать, не двигаться и не дышать слишком громко! Особенно не дышать!

Зал замер. Замер даже бармен, который в этот момент протирал кружку — и замер с кружкой в одной руке и тряпкой в другой, как статуя, изображающая «Уборка после катастрофы». Замерли пьяные наёмники, причём один из них замер в тот самый момент, когда пытался стянуть со стола чужие карты, и теперь сидел с вытянутой рукой и идиотским выражением лица, которое ясно говорило: «Я не ворую, я просто проверяю качество печати». Замер старик-король, который как раз начал очередную лекцию о том, что гномы уже в городе и прячутся в канализации, — и его рот так и остался открытым, с полусловом на языке.

Ксандер тоже замер. Но не потому, что испугался проверки документов. У него были все бумаги, включая разрешение на ношение оружия, подписанное каким-то мелким чиновником, который, судя по неразборчивой подписи, в тот момент умирал от скуки или от похмелья. Ксандер замер потому, что заметил, как изменилось лицо Ганса.

Ганс, который ещё секунду назад выглядел как обычный, хотя и подозрительный, посетитель, вдруг побледнел так, что его рыжая бородка стала ярче лица. Явление, обратное нормальной физиологии, но вполне возможное в мире, где люди умеют бледнеть от страха быстрее, чем успевают это осознать. Глаза его расширились, зрачки сузились до размеров булавочной головки, а нижняя губа, которая и так мелко подрагивала, теперь затряслась с такой амплитудой, что могла бы заменить динамо-машину для зарядки магических кристаллов.

Вместо того чтобы спокойно подойти к стражникам, предъявить документы и объяснить, что он просто мирный торговец, пришедший обсудить контракт на поставку честной мешковины, или что там в его случае считается честным, Ганс совершил нечто, что навсегда вписало его имя в список самых тупых преступников, которых Ксандер встречал в своей жизни. Он пригнулся, схватился за край стола, подтянулся, как гимнаст на турнике, и с размаху выбил ногой оконную раму.

Рама, старая и подгнившая, с трещинами от времени и от предыдущих таких же гениев конспирации, не выдержала. Она с треском вылетела наружу, увлекая за собой осколки мутного стекла, куски трухлявого дерева и часть стены, которая, видимо, тоже решила, что ей здесь больше не рады. Ганс, издав победный клич, который можно было бы назвать боевым, если бы он не звучал как вопль перепуганного хорька, сиганул в образовавшийся проём и исчез в ночной темноте, оставив после себя только запах страха, чеснока и дешёвого табака.

— Прощай, старик! — донеслось с улицы, но голос уже терялся в шуме дождя и топоте убегающих ног.

В таверне воцарилась тишина. Тишина, которую нарушали только капли дождя, падающие с разбитого окна на пол, и где-то далеко лай собаки, которая, видимо, тоже была в шоке от увиденного.

Стражники переглянулись. Тот, что с усами, медленно повернул голову в сторону разбитого окна, потом в сторону Ксандера. Выражение его лица менялось от удивления к недоверию, от недоверия к подозрению, а от подозрения — к холодной, ледяной ярости.

— За ним! — рявкнул один из младших стражников, хватаясь за меч.

— Не надо за ним, — осадил его старший, не поворачивая головы. — Он уже далеко. А вот этот... — он ткнул пальцем в сторону Ксандера, — ...этот сидит на месте. Как порядочный гражданин. Или как сообщник, который притворяется порядочным гражданином.

Ксандер сидел. Сидел и смотрел на разбитое окно, из которого дул холодный, сырой ветер, принося с собой капли дождя и чувство глубокого, вселенского «ну вот, опять». В голове его в этот момент происходило примерно то же, что происходит в муравейнике, на который наступили сапогом, а потом ещё и подожгли, а потом устроили наводнение, а потом сказали: «Ну что, муравьи, кто тут главный?».

Рык внутри захохотал так громко, что у Ксандера зазвенело в ушах. Он хохотал каким-то басовитым, утробным, раскатистым хохотом, от которого у нормального человека побежали бы мурашки по коже. Но Ксандер был не нормальным человеком. Он был человеком, который последние двадцать лет регулярно оказывался в ситуациях, когда всё шло не по плану, и давно уже привык, что лучший способ сохранить рассудок — это не обращать внимания на тех, кто пытается его лишить.

«Вот это поворот! — заржал Рык, хлопая себя по воображаемым коленям. — Вот это я понимаю — спецэффекты! Мы теперь не просто наёмники, мы соучастники побега! Нас будут искать! Нас будут ловить! Нас будут пытать! А потом, возможно, повесят! Но зато весело! Как в старые добрые времена, когда мы грабили гробницы и убегали от проклятых мумий!»