Thrity Umrigar Музей неудач

Глава третья

Остановившись у двери своей старой квартиры, Реми сделал глубокий вдох и нажал кнопку звонка. Натянул улыбку и еще раз отрепетировал возглас «Сюрприз!», которым планировал приветствовать мать, надеясь, что тогда она не станет злиться, что ее не предупредили о его приезде.

Но дверь открыла не мать, а молодая темнокожая женщина. Его улыбка померкла.

– Да? – сказала женщина. – Аап кон?[9]

– Я Реми, сын Ширин-бай[10]. – Он взял свой чемодан и хотел было войти, но женщина преградила ему путь. – Можно? – Вопрос прозвучал неожиданно резко даже для него самого, и женщина посторонилась.

– А, Реми-сахиб[11], – произнесла она. – Узнаю́ вас по фотографиям. Прошу, заходите. Извините, меня не предупредили, что вы приезжаете. Меня зовут Хема. Я уборщица, прихожу по утрам.

Он кивнул, оглядел гостиную и ужаснулся тому, как все обветшало с его последнего визита. Краска на стенах облупилась, по потолку протянулась длинная трещина. Хрустальные вазы покрылись слоем пыли, раздвижные стеклянные окна помутнели от грязи: их не мыли очень давно.

– Мать у себя? – спросил Реми.

Хема нахмурилась.

– Нет, сэр. Она в больнице. Я думала, вы потому и приехали.

Реми похолодел.

– В больнице? Почему? Она упала?

– Нет, нет, сэр. Не падала она. Сильно кашляла, потом поднялась температура. Доктор-сахиб пришел и сказал, что надо в больницу. А до этого она почти ничего не ела. Не заставить было.

– Не ела?

– А как есть, когда целыми днями кашляешь?

Почему Первез ничего ему не сказал?

– Не понимаю. А Первез и Рошан не помогали? – В обмен на уход за матерью он разрешил им бесплатно жить в квартире на третьем этаже и обещал переоформить жилье на них после смерти Ширин. Давно ли они разговаривали? Он даже не помнил, когда в прошлый раз звонил матери. Кажется, на Рождество. Неужели с тех пор они не общались?

– Они никогда не заходят ее проведать, сэр, – продолжала Хема, украдкой поглядывая по сторонам, будто боялась, что Первез и Рошан выскочат из-за угла. – Бедная женщина так болела! Я хотела позвать колдуна и провести изгнание духов, но Рошан-бай запретила.

– Колдуна?

– Да, сэр. В нашем квартале все к нему ходят вместо доктора-шмоктора. Но Рошан-бай не верит в магию. Говорит, дьявольщина это всё.

Реми мысленно поблагодарил Рошан, что спасла мать от колдуна. Но его лицо осталось бесстрастным.

– Значит, она в больнице?

– Да, – подтвердила Хема. – В «Парси дженерал».

– Ясно. – Реми потер лицо, пытаясь убрать следы внезапной усталости. Сел на диван, чтобы немного прийти в себя. – Давно ее увезли, Хема?

– Несколько дней назад, сэр.

– А ты давно здесь работаешь?

– Пару месяцев, сэр. Рошан-бай предупредила насчет характера вашей матери. Но со мной у нее проблем не было. За все время она мне и пары слов не сказала. – Хема понизила голос и добавила: – Она почти не говорит, сэр.

Реми охватила паника. Ширин хлебом не корми – дай поругаться со слугами и раскритиковать их работу. Еще когда папа был жив, через их дом прошла целая армия слуг, и никто не вынес ее постоянных придирок.

– Почти не говорит? – повторил он.

Хема кивнула. Она стояла, нервно выкручивая руки.

– Хотите чаю, сэр? – спросила она.

Он растерянно посмотрел на нее.

– Нет, нет, спасибо. Я только оставлю здесь чемодан, не буду мешать тебе убираться. А сам пойду к Первезу.

– Как хотите, сэр. Раз пойдете туда, отдайте им ключ вашей матери. А я захлопну дверь, когда буду уходить. Рошан-бай выдает мне ключ каждое утро, и я сама отпираю замок. Прихожу каждый день около десяти. Вы же не против?

– Конечно. Работай, как привыкла.

Хема хотела было поднять его чемодан, но он отмахнулся. «Моя ноша, мне ее и нести», – подумал он и мрачно усмехнулся случайной метафоре, направляясь в свою бывшую детскую.

Реми спустился на два лестничных пролета и позвонил в дверь квартиры Первеза.

Тот открыл и ошеломленно вытаращился на гостя.

– Арре, Реми, – выпалил он. – Ты какими судьбами в Бомбее? Добро пожаловать, брат. Заходи.

Переезд в квартиру в престижном районе Непин-Си-Роуд благоприятно отразился на Первезе. Он пополнел килограммов на десять, приобрел уверенный вид и перестал быть похожим на испуганного тощего цыпленка. Он уволился с прежней работы в банке и стал партнером в преуспевающей компании по производству игрушек. Кузен был всего на несколько лет старше Реми, но они никогда не были близки. Брат отца, Фарух, умер молодым, и Первеза отправили в школу-интернат. Отец Реми ежемесячно присылал матери Первеза чек на содержание, но в остальном семьи почти не общались.

Реми окинул взглядом жилье Первеза, точнее, свое – ведь оно все еще принадлежало ему. Стены недавно покрасили, мебель была дорогая, в гостиной висела роскошная люстра. Эта просторная светлая квартира не имела ничего общего с тесной конурой, в которой Первез и Рошан жили три года назад. Реми прекрасно помнил узкую двуспальную кровать в углу, старомодный платяной шкаф, занимавший треть комнаты, металлический шкафчик для бумаг, маленький столик и два складных стула на крошечном балкончике. Стопки одежды, сваленные прямо на пол.

– Как ты узнал, что Ширин в больнице? – спросил Первез. – Новости редко выходят за пределы общины. Давно ты в курсе? Надо было позвонить мне, брат. Я бы встретил тебя в аэропорту.

Реми решил не раскрывать истинную цель своего приезда. Он придумывал уклончивый ответ, но тут в комнату зашла Рошан, крепко его обняла и поцеловала.

– Вот это неожиданность, – сказала она. – Заходи, садись. Что будешь пить? Сок? Ананасовый, манго, гуавы?

Рошан обращалась к нему как к давнему другу, хотя они были почти не знакомы: он впервые встретил ее, когда приходил в их старую квартиру. Может, они сблизились за годы постоянных телефонных разговоров о матери и о жилье? Рошан вела себя так, будто считала, что они уже расплатились с Реми и ничего ему не должны.

Вот только не похоже, что в эти месяцы они с Первезом заботились о матери.

– Почему мама в больнице? И почему вы мне ничего не сказали?

– Ей поставили тиф и пневмонию, – ответил Первез. – У нее каждый вечер поднималась температура, а она нам ничего не говорила. Врач посоветовал ее госпитализировать, дома оставаться было нельзя.

Тиф? Им еще кто-то болеет? Реми думал, тиф давно искоренили.

– В ее возрасте пневмония может быть опасна, – начал он.

Первез задумчиво вздохнул.

– Слушай, босс, я же не могу заботиться о ней с утра до вечера. У меня бизнес, как и у тебя. Ширин знала, что в случае чего нам всегда можно позвонить. Я не виноват, что она не звонила.

– Первез… – Реми замолчал и попытался совладать с собой. – Разве ты не навещал ее время от времени? Не увидел, что она болеет? Я ведь для этого и попросил тебя жить с ней в одном доме.

Он произнес это как можно мягче, но заметил, как Рошан поморщилась.

– Ты, видно, забыл, какой сложный человек твоя мать, – заметила она. – В последний год она перестала открывать нам дверь, когда мы стучались. А если мы заходили сами, она с нами не разговаривала. С этой женщиной невозможно общаться.

– Понимаешь, босс, – добавил Первез, – даже когда Ширин была здорова, она грубила моей жене. Дошло до того, что год назад я запретил Рошан к ней подниматься. «Довольно, – сказал я. – Отправляй ей обед и ужин, а дальше пусть сама. А если уволит очередную служанку, пусть выкручивается как хочет».

Реми сглотнул.

– А почему вы мне ничего не сказали? – спросил он, а сам подумал: – «Но мы ведь об этом и договаривались – что вы будете мириться с ее капризами. Я честно предупредил, что мать не подарок».

Рошан покосилась на мужа.

– Арре, зачем нам тревожить тебя на другом конце света? Ты же ни разу не навестил мать после смерти отца. – Ее тон изменился. – Хочешь сказать, ты приехал бы, узнав, что она нагрубила жене кузена?

«Шах и мат», – подумал Реми, хотя ему было неприятно это слышать.

– Простите, – пробормотал он, – дел в рекламном агентстве было невпроворот…

– Нет-нет, мы понимаем, – поспешил успокоить его Первез. – Бизнесом надо заниматься, Реми. Как бы то ни было, мы решили проблему.

– Как?

– Через несколько дней Ширин опомнилась, йаар[12]. Сама к нам спустилась и вела себя как ни в чем ни бывало. С Рошан говорила вежливо.

Первез торжествующе улыбнулся, и Реми ничего не оставалось, кроме как улыбнуться в ответ. Но он злился на брата за то, что тот подверг мать такому унижению. Ей было семьдесят лет. Она от них зависела. А они решили ее проучить; неужели это было так уж необходимо? С другой стороны, он отказался от сыновних обязанностей, так вправе ли он их винить?

Его накрыло волной усталости и сонливости, и он попытался ее побороть.

– Так что представь, в каком шоке мы были, когда она вдруг перестала разговаривать, – продолжала Рошан. – Она же раньше так громко кричала на слуг, что слышно было через два этажа! А тут вдруг раз – и замолчала.

Реми встревожился.

– Как это?

Рошан нахмурилась.

– Я думала, ты ему сказал, – обратилась она к мужу и повернулась к Реми. – Она не разговаривает. Вообще.

– С каких пор?

– С тех пор, как… Не знаю. Три, может, четыре месяца. Надо было уже тогда сводить ее к врачу. Но мы не думали, что она больна, пока не начался этот кашель. И даже тогда она наотрез отказывалась выходить из квартиры. – Она задумчиво потерла щеку. – Баап ре![13] В жизни не слышала, чтобы кто-то так сильно кашлял. Как туберкулезник.

Реми еле справлялся с гневом.

– Скажи, Рошан, – тихо продолжил он, – неужели тебе не показалось странным, что она перестала говорить? Почему ты не попыталась выяснить, что не так? Настоять, чтобы она пошла к врачу?

– Арре, даже армейский генерал не заставит твою мать делать то, чего она не хочет, – Рошан повысила голос. – Нам удалось отвезти ее в больницу лишь потому, что она упала в обморок, а доктор Локханвала согласился приехать на вызов.

Реми повернулся к кузену. Первез невозмутимо посмотрел на него. В голову закралась тревожная мысль: что, если, пообещав этой парочке квартиру на третьем этаже после смерти матери, он ненароком подстегнул их халатность? Он вспомнил, как ему хотелось поскорее убраться отсюда в последний приезд. Может, из-за этого нетерпения он потерял осмотрительность?

Первез заерзал, словно прочитав его мысли.

– Слушай, кузен, – сказал он, – я не звонил, потому что не хотел беспокоить тебя в Америке. Надеюсь, она скоро будет дома.

Реми закусил нижнюю губу, борясь со слезами. Он попытался сбросить свои семейные обязанности на эту пару, и вот оно, его наказание. После возвращения в Колумбус ему придется снова довериться Рошан и Первезу. «Но сейчас ты здесь», – напомнил он себе. Скоро он сможет лично оценить состояние матери.

А какой она ему показалась, когда он звонил на Рождество? Реми попытался вспомнить. Да, она была не особо разговорчива. Но он звонил из машины по пути к дому тещи и невнимательно слушал. Он не помнил, чтобы Ширин кашляла. А может, кашляла, но отмела его беспокойство и сказала, что всему виной грязный бомбейский воздух. А он купился на эту уловку.

Он допил сок и отодвинул стул.

– Спасибо. Мне пора. Хочу навестить мать в больнице.

– У меня сегодня выходной. Если подождешь, пока я переоденусь, я тебя отвезу, – предложил Первез.

– Нет, – сказал Реми, – это ни к чему. Я поеду на такси.

Первез внимательно посмотрел на него и пожал плечами.

– Как скажешь.

Реми поднялся в квартиру матери. Его потрясла враждебность в голосе Рошан, когда та говорила о Ширин. «Но даже ты, ее плоть и кровь, не можешь с ней общаться, – напомнил он себе. – Так почему решил, что дальние родственники преуспеют там, где ты сам потерпел неудачу?»

И все же теперь он глубоко засомневался, что правильно сделал, пообещав им квартиру после смерти матери. Тем самым он забрал у них мотивацию ухаживать за ней, чтобы она прожила дольше. «Ты идиот», – сказал он самому себе, переступая знакомый порог.

Мысль обратиться к Первезу возникла у Реми после разговора с Диной Мехтой, семейным адвокатом. Сирус купил квартиру на третьем этаже в качестве инвестиции и сдавал ее руководителям местного филиала банка «Эйч-Эс-Би-Си». Но после его смерти Дина сообщила Реми, что срок аренды подошел к концу, и предложила не искать корпоративного арендатора, а сдать квартиру по льготной цене тому, кто согласится заботиться о Ширин. Реми тогда подумал, что, предложив квартиру Первезу и Рошан, решит все их проблемы разом. Рошан могла бы готовить для мамы и присылать ей наверх обеды, сопровождать ее к врачу и выполнять бытовые поручения. Взамен Первез и Рошан получали возможность переехать в один из самых престижных районов Бомбея.

Но, оказавшись в старом, тесном и убогом жилище Первеза, Реми проникся к кузену сочувствием. Первез рассказал, как племянники его обманули и помешали унаследовать квартиру его собственной матери. И Реми сам не заметил, как пообещал, что после смерти Ширин, если все договоренности будут выполнены, перепишет квартиру на имя Первеза. «Я тебя не оставлю, слышишь?» – сказал он.

Увидев шок на лицах Первеза и Рошан, Реми задался вопросом, почему в сказках его детства никогда не описывалось удовлетворение, которое испытывали джинны, исполняющие желания, или фея-крестная. Хотя отца уже не было в живых, покидая ту унылую однушку, Реми чувствовал, что Сирус одобряет его решение. В конце концов, распорядись судьба иначе, он сейчас мог бы оказаться на месте кузена. Даже если бы Фарух не умер молодым, он не обладал целеустремленностью и энергией младшего брата. Но если бы они с Первезом поменялись ролями, если бы Реми был сыном Фаруха, а не Сируса, он был бы рад, прояви к нему кто-то такую же доброту.

Изложив свое предложение, он позвонил Кэти, рассчитывая, что та оценит его щедрость. Но, к его удивлению, жена оказалась против. Недвижимость в Бомбее стоила очень дорого; выходит, он опрометчиво выкинул целое состояние, даже не посоветовавшись с ней. Они обменялись парой ласковых; Кэти заметила, что они могли бы сами жить в квартире на третьем этаже во время приездов в Бомбей. Он прекрасно понял то, о чем она из вежливости умолчала: теперь, когда Сируса нет в живых, у нее не найдется и капли желания останавливаться у Ширин. Но Реми уже не мог пойти на попятный. И если бы Кэти увидела убогую квартиру Первеза, она бы с ним согласилась. Они ни в чем не нуждались: Кэти была педиатром и зарабатывала достаточно, его процветающее рекламное агентство приносило высокий доход. К тому же однажды ему предстояло унаследовать еще одну квартиру – мамину. А та стоила целое состояние.

Теперь же Реми впервые осознал, что Кэти, возможно, была права.

Глава четвертая

За три года Бомбей почти не изменился, но все как будто умножилось: стало больше людей, машин, шума и строек. Реми закрыл нос платком: воздух пропитался коричневым смогом, и даже в престижном квартале, где стоял дом матери, на тротуарах было столько народу и ям, что периодически нужно было выходить на проезжую часть. От влажности рубашка приклеилась к спине. Как мать передвигалась по такому грязному городу? Не стоило продавать отцовскую машину, но она настояла. Надо было нанять ей шофера. Представив, как его мать ходит по этим улицам, он ощутил себя ужасно виноватым; ему и самому сейчас хотелось сесть в машину с водителем и кондиционером.

Он поймал такси; они проехали всего пару минут и застряли в пробке. Машина тащилась со скоростью черепахи. Реми заговорил с водителем на хинди и пожаловался на ситуацию. Тот обернулся и изумленно посмотрел на него.

– Побойтесь Бога, сахиб[14], разве это пробка? – Он расхохотался. – Видели бы вы, что тут творится по вечерам. В ваших краях такого не бывает, а?

Как водитель понял, что он не отсюда? Что этот безумный город ему уже не родной? Отец, бывало, дразнил его, подмечая, что он даже на хинди говорит с американским акцентом. Наверно, справедливо.

Он попросил водителя высадить его на главной улице возле внушительных каменных ворот, ведущих на территорию больницы «Парси дженерал». Пока шагал по дорожке, попытался собраться с мыслями. Не верилось, что еще сегодня утром Моназ жестоко перечеркнула его надежды. Он перестал чувствовать время. Сложно было не винить в этом Бомбей: казалось, непредсказуемый капризный город затаил на него злобу и решил лично ему отомстить.

«Бред какой-то», – одернул он себя.

Вокруг больницы раскинулись прекрасные сады: пышные зеленые деревья, цветущие кусты, в их ветвях заливаются трелями птицы. Приятное отдохновение от грязных улиц. Он окинул взглядом величественное столетнее каменное здание и подумал: «Мы, парсы, оставили след в бомбейской архитектуре, хоть община наша и мала». В сравнении с тонкими небоскребами, будто вырезанными по одному шаблону и выраставшими по всему городу, как грибы после дождя, здание больницы казалось незыблемым.

Зайдя внутрь, он прошел мимо регистратуры и поднялся по лестнице на второй этаж, проклиная себя, что забыл номер палаты Ширин. Он вышел на залитую солнцем веранду, вдоль которой по одну сторону тянулись палаты, а по другую – распахнутые окна. Стал заглядывать во все комнаты, высматривая мать. Большинство пациентов были немощными стариками. «Община вымирает, – подумал Реми. – Скоро парсов не станет».

Зороастризм запрещал браки с людьми других религий; Реми сомневался, что, если они с Кэти все-таки усыновят ребенка, тот будет считаться парсом. Они с женой были агностиками и никогда не обсуждали, в какой вере воспитывать детей.

Некоторые пациенты махали ему, когда он проходил, и он махал в ответ. Почти все были окружены суетящимися родственниками. Мимо сновали молодые санитары с кувшинами воды и утками. Он дошел до конца коридора, остановился и спросил у медсестры, где палата Ширин Вадия. Та отвела его в самое начало коридора, в комнатку, где на кровати лежала женщина с белыми волосами и смотрела в потолок. Он повернулся к сестре, хотел было сказать, что это ошибка, что эта осунувшаяся изможденная женщина никак не может быть его матерью, а потом замер. Это была Ширин. Он узнал ее излюбленный жест: она почесала переносицу.

Он благодарно кивнул медсестре, задержался у порога, стал смотреть на мать и ждать, пока сердце перестанет биться так сильно. У него возникло ужасное предчувствие: что он запомнит этот момент навсегда, как запомнил сложенные записки Ширин, которые та вкладывала в его школьные обеды, и через много лет, когда он будет лежать в темноте и мучиться угрызениями совести, это воспоминание к нему вернется.

Спустя несколько минут он зашел в палату. Теперь он понимал, почему не узнал ее.

Она всегда красила волосы в черный цвет, и он высматривал среди пациенток брюнетку с резкими хищными чертами, такими же острыми, как ее ум. Неудивительно, что он не узнал ее осунувшееся лицо, побелевшие волосы и тусклые глаза. Реальность ошеломила его. Как она могла так постареть всего за три года? Он взглянул на грязные ногти на ее ногах, выглядывающих из-под тонкого хлопкового одеяла, – почему никто их не подстриг? Жалость, чудовищная жалость наводнила его сердце, а следом – вина. Он стоял и искал в ее глазах хоть проблеск узнавания, но его не было.

Он облизнул губы и судорожно сглотнул. Во рту пересохло.

– Здравствуй, мама, – наконец проговорил он. – Это я, Реми. Я приехал.

Глава пятая

Во время долгого перелета в Индию Реми готовился к неизбежным уничижительным колкостям матери, к ее критическому взгляду, оценивающему и выискивающему изъяны. Он не сомневался, что она не одобрит его решение усыновить ребенка и пристыдит за слишком долгое отсутствие. Но он оказался совсем не готов увидеть этот пустой взгляд, исхудавшую фигуру, серую морщинистую кожу в синяках от игл. Такое он просто не мог вообразить. Когда она так сдала? Накапливалась ли немощь в ней по капле – кап, кап, кап – или она резко постарела из-за болезни?

Он подтащил стул и сказал, что очень рад ее видеть, описал долгий перелет из Ньюарка и соврал, что Кэти очень расстроилась, что не смогла поехать. Но Ширин ничего не ответила. Через несколько минут односторонней беседы у Реми кончились темы, и он замолчал.

– Я скоро вернусь, мама, – сказал он и вышел из комнаты.

Он подошел к первой встретившейся ему медсестре.

– Простите, – сказал он, – я могу с кем-то поговорить о состоянии моей матери?

Молодая женщина внимательно на него посмотрела.

– Имя вашей пациентки?

– Моей пациентки? – удивился Реми. – Я не врач.

– Я знаю. И все же: как зовут пациентку?

– А, – понял Реми. – Ширин Вадия.

– Доктор Билимория на обходе. Обычно он бывает только утром, но сегодня пришел по другим делам. Могу попросить его зайти.

– Он ее лечащий врач? – уточнил Реми.

Но медсестра уже ушла. Он вернулся в палату. Окинул взглядом обстановку: кислородный баллон в углу, ржавый металлический прикроватный столик, на котором лежали леденцы от кашля, стояли бутылочка одеколона и стакан воды. Первез говорил, что они наняли частную ночную сиделку, но кто присматривал за мамой днем? Денег на ее счету хватило бы и на дневной уход.

Он услышал глухой булькающий звук и понял, что он исходит из груди матери, как будто она пытается сдержать приступ. Ей это не удалось; она зашлась резким влажным кашлем, который никак не проходил и сотрясал все ее тщедушное тело. Лицо Ширин покраснело от натуги, а Реми захотелось заткнуть глаза и уши, чтобы не видеть ее мук. Он осторожно приподнял ее голову и туловище, стараясь не выдернуть капельницу. Их взгляды встретились; они недолго смотрели друг другу в глаза, а потом мать отвернулась, чтобы не кашлять на него.

– Ах, мама, – прошептал Реми, – кашель ужасный. Мне так жаль. – Он потянулся за стаканом с водой и поднес его к губам Ширин, другой рукой придерживая ее за спину. – Попей, мама, – сказал он. Ее тело под его рукой казалось полым, как деревянная чаша.

Приступ кашля прошел, и он снова уложил ее на подушку. Убрал руку, но Ширин взяла ее и прижала к своей груди, бессловесно глядя на него. Ее глаза озарились, и он почувствовал, что она его узнала. Но все еще сомневался.

– Мама, – его голос сорвался, и он побоялся продолжать. Встал рядом с кроватью, а Ширин все смотрела на него. Через пару минут ее глаза закрылись, она всхрапнула и тихо засопела во сне.

В коридоре послышался шорох, и в палату вошел лысый пожилой мужчина в белом халате.

– Здравствуйте, – сказал он и протянул руку. – Доктор Руми Билимория. А вы?..

– Здравствуйте. Я Реми, сын Ширин.

– А, из Америки.

– Да. – У Реми промелькнуло безумное предположение, что, возможно, Ширин говорила с врачом. – Откуда вы знаете?

– Ах да, забыл уточнить. Женщина, которая ее привезла, – кажется, ее племянница – упоминала об этом. Но она сказала, что у вас напряженные отношения и вряд ли вы ее навестите.