Томас Вагнер Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969

1. Пролог. Взгляд за железный занавес

Берлин, столица ГДР, когда-то весной или в первые месяцы лета 1965 года. У магнитофона сидят двое. Один из них – Вольфганг Харих, редактор издательства Академии наук, ему слегка за сорок. Другой – Манфред Векверт, моложе на восемь лет, главный режиссер «Берлинер ансамбля», театра на улице Шиффбауэрдамм, основанного писателем Бертольтом Брехтом, к этому времени уже девять лет как покойным. Харих на свободе всего несколько месяцев. В 1950-е годы он, убежденный коммунист, возглавляя группу заговорщиков, разработал дерзкий план, как преодолеть разделение Германии, и намеревался свергнуть правительство Ульбрихта, препятствующее его реализации. Вскоре участников заговора раскрыли, и Хариха приговорили к десятилетнему заключению, которое будущий редактор отбывал в печально известной тюрьме «Баутцен»[24]. С тех пор как строительство Берлинской стены закрепило разрыв между Востоком и Западом, минуло четыре года, но в ГДР по-прежнему сохранялся интерес к духовной жизни, протекавшей по другую сторону железного занавеса. В том числе и в театре на Шиффбауэрдамм, которым теперь руководила вдова Брехта Хелена Вайгель.

По крайней мере, передача на тему «Социология – наука о человеке?», которая транслировалась 3 февраля 1965 года на радио Südwestfunk и вышла в повторе 21 марта 1965-го на NDR, вызвала большой интерес, и Векверт велел ее записать. Но, вероятнее всего, ажиотаж был связан не столько с темой, сколько с известными противниками, приглашенными на дискуссию в студию: Теодор В. Адорно, речистый влиятельный левый интеллектуал, выступил против Арнольда Гелена, одного из самых незаурядных представителей правого консерватизма. Поначалу напряжение, кроющееся в такой расстановке сил, едва ощущалось, поскольку участники дискуссии, как в какой-то момент заметил Гелен, «в главных посылках были едины»1. Человек в современном мире – в этом диагнозы, поставленные обществу дискутантами, почти совпадали – создал институты, которые совершают над ним насилие, и на их внутреннюю динамику он в попытках направить ее или управлять ей едва ли мог повлиять. Но в одном позиции ученых четко различались. Если Адорно при очевидном бессилии акторов всё-таки подходил с критических позиций к изменчивости состояния «управляемого» мира, описанного социологом Максом Вебером полвека тому назад как «клетка зависимости» (das Gehäuse der Hörigkeit), то Гелен считал усилия оппонента безнадежными и к тому же крайне опасными2. Всё потому, что институты, в которые встроены люди, он рассматривал как необходимые для выживания. Они освободили животное, не определяемое инстинктами, – таким он видел человека – дали ему необходимую опору и защитили его как от агрессии сородичей, так и от непостоянства собственной натуры. Лишь так, на взгляд Гелена, были созданы условия, чтобы направить огромный творческий потенциал, присущий людям в отличие от животного мира, на социально приемлемый и необходимый для дальнейшего существования вида путь развития.

В отличие от Адорно, Гелен видел в отчуждении человека, которое вызвано и обусловлено созданным им искусственным миром, в первую очередь не зло, а условие существования подлинной свободы. Вместо того чтобы дальше расшатывать доверие к институтам, и без того потерпевшим тяжелый урон от существенной критики в первой половине XX века, следовало сохранить то, что в них еще оставалось невредимым3. В конце почти часовой передачи Гелен заметил, что склонен «согласиться с важной ролью безопасности»4. Здесь дискуссия получила новый импульс. В позиции Гелена Адорно, понимая его расположение духа, углядел «основу глубокого отчаяния», подталкивающего ученого «теоретически идентифицировать себя именно с той властью», которую он «сам, как и все мы», боится5. Вместо этого Адорно хотел бы поспособствовать освобождению людей от принуждения, которое они не могут постичь: «Единственное мое желание – мир, устроенный так, что люди не его излишние придатки и – ради бога – что вещи существуют ради людей, а не люди ради вещей, которые к тому же ими и созданы»6. Можно было бы сказать: «Точно подмечено», однако Гелена это признание не тронуло. «Вы вправду верите, – изрек он, – что тяготы, связанные с сущностными проблемами, издержками рефлексии, заблуждениями, которые мы совершаем, пытаясь обрести самостоятельность, и которые имеют серьезные последствия, под силу всем перенести?» Адорно принял вызов:

На это я могу лишь просто ответить: да! У меня есть представления об объективном счастье и объективном отчаянии, и могу сказать, что до тех пор, пока, освободив людей, от них не требуют полной ответственности и самоопределения, их благополучие и счастье в этом мире будет лишь иллюзией. Иллюзией, которая однажды рухнет. И ее крушение приведет к ужасным последствиям.

Гелен ответил:

Здесь мы подошли к той точке, где вы говорите «да», а я «нет», или наоборот, где я бы заметил: всё, что известно и написано о человеке с давних пор до сегодняшнего времени, указывает на то, что ваша точка зрения из разряда антропологически-утопических, хоть она и обширна, даже грандиозна… ?

Но, по мнению Гелена, она таит в себе и опасность, поскольку Адорно склоняется к тому, чтобы «человек не довольствовался тем малым, что у него при всей катастрофичности положения еще осталось»8. Гелен сам, как с тяжелым вздохом обратился он к собеседнику, ищет в действительности лишь одно: «честное дело, которому можно служить»9.

Кто же вышел победителем из этого диспута? Чьи аргументы были убедительнее, позиция – более понятна, ораторский талант – значительнее? Для обоих слушателей из ГДР ответ не вызывал сомнений. Они были убежденными марксистами. Один ощущал себя причастным к идее активно действующего, вмешивающегося в политику эпического театра. Другой во время тюремного заключения решил отныне защищать от всех возражений первый опыт построения социализма на немецкой земле. В последние месяцы войны Харих ушел в подполье и присоединился к коммунистической группе Сопротивления. С этого времени он причислял себя по меньшей мере к таким же убежденным антифашистам, как Адорно, вернувшийся из американской эмиграции в родной Франкфурт-на-Майне. Что касается диспута, оба – как Векверт, так и Харих – всё же были на стороне не Адорно, а его противника, с которым Хариха, невзирая на границы между оккупационными зонами и существенные различия в мировоззрении, с конца 1940-х связывала дружеская переписка. О Гелене он предположительно узнал в 1941–1942 годах. Гимназист, в то время увлекавшийся философией, прогуливал школу, чтобы посещать лекции Николая Гартмана в Берлинском университете10. Интенсивно философской антропологией он сам занялся в ходе работы над диссертацией о «Гердере и гражданской гуманитарной науке» («Herder und die bürgerliche Geisteswissenschaft»), завершенной в 1951 году. К этому времени Харихуже «год находился на должности редактора издательства Aufbau-Verlag, отвечал за издание классических произведений и философии»11. Работа позволяла ему поддерживать контакт с такими опытными интеллектуалами, как Эрнст Блох и Дьёрдь Лукач, которые по-разному были связаны с делом революционного марксизма и рабочего движения12. Гелен воплощал собой полную противоположность. Его интересовало только сохранение буржуазного государственного устройства. При фашизме он принадлежал к заклятым врагам Хариха и его товарищей. Молодой коммунист знал об этом. Однако Харих был убежден, что Гелен как человек выдающегося ума в конце концов признает превосходство марксистского подхода. Он надеялся, что сможет убедить классового врага принять научно обоснованный социализм. «Если Гелен изучит марксизм и отнесется к нему с той же искренней пытливостью, как и к другим своим источникам,– записал Харих в 1952 году при чтении работы Гелена „Социально-психологические проблемы в индустриальном обществе“ („Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft“),– [он] неизбежно примкнет к коммунистической партии или левому крылу социал-демократов. (Что, впрочем, было бы огромным приобретением для рабочего движения!)»13 Когда Гелен 16 марта того же года сообщил, что его интересы теперь развиваются больше в позитивистском, нежели в философском направлении, Харих через шесть дней ответил:

Превосходно! Ваше признание любой марксист сочтет за высшую честь. Двигаясь в этом направлении, Вы уже почти с нами, и не будь это Вы, я бы не стал Вас так настойчиво обхаживать, ведь при десяти лекционных часах в неделю это стоит мне многих сил14.

Чтобы подкрепить желаемое интеллектуальное и политическое развитие Гелена, он послал ему книги Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Лукача и Блоха15. Доступ к такой литературе в ФРГ ранней эпохи Аденауэра был затруднен. В стремлении Хариха склонить Гелена на сторону марксизма скрывалась немалая доля юношеской мании величия. Пройдет больше десяти лет, но он в попытках изменить политические взгляды Гелена не продвинется ни на шаг и, вероятно, признает, что из того, пожалуй, марксиста не сделаешь. Тем не менее личным отношениям ученых это, по-видимому, никак не повредило. Так, 23 июля 1965 года Харих после радиопередачи написал Гелену в Ахен о мнении, которого они с Веквертом придерживаются: «В диспуте с Адорно Вы правы»16. Они соглашались с тезисом Гелена, что поведение человека следует направлять с помощью стабильных институтов, не позволяя ему сбиться с верного пути, и категорически отвергали призыв Адорно к освобождению индивидов от институциональности. Конечно, их согласие было лишь самого общего свойства. Ведь в конкретном историческом случае определенные институты – Харих ссылался на роль капиталистической частной собственности – сами были «фактором хаотизации и неопределенности». То, что собственность господ Круппа и Флика к кризисным явлениям прошедшего периода, как продолжал Харих, «не так уж непричастна, едва ли вызывает сомнения».

В действительности Хариху не понравилось в выступлении Гелена на радио лишь одно: «иногда он мирился с тем», что его собеседник «не давал ему и слова сказать». Гелен не воспользовался возможностью привести цитаты из своих книг, «которые могли бы стать убедительным ответом на аргументы Адорно». Харих резюмировал: «Мы бы предпочли услышать Ваш доклад об Адорно».

Всё это вызывает целый ряд вопросов. Почему Харих, восходящая звезда философии в ГДР 1950-х годов, выступал именно на стороне Гелена? По ключевым аспектам у него, знатока теории Маркса и убежденного поборника общества, свободного от капитализма, было гораздо больше общего с Адорно, нежели с защитником авторитарных институтов, «великим мыслителем консерваторов», как в полном восхищении охарактеризовал Гелена один из главных идейных первопроходцев сегодняшних «новых правых» Армии Молер. И что подтолкнуло ведущего представителя критической теории к тому, чтобы во всё более открытые для реформ 1960-е годы провести с Геленом, «любопытнейшим противником демократии» в Германии, как охарактеризовал его Рудольф Аугштайн, серию радио- и телебесед, сопровождая их растянувшейся на несколько лет перепиской? В отличие от Адорно, который чувствовал себя связанным с духом Просвещения и собирался преодолеть традиционные отношения господства, его противник выступал в конечном счете за то, чтобы по возможности защитить репрессивные инстанции от существенной критики. Для ответа на поставленные вопросы следует внимательно изучить особенности сложившейся ситуации в политической, социальной и культурной сферах в постгитлеровской Германии, вскоре разделенной на два государства. Высокие должности в частном секторе экономики занимали бывшие нацисты. Большое количество прежних приверженцев нацизма работало в ведомствах и министерствах, полиции, судах, земельных парламентах и бундестаге17. Федеративная республика в том виде, в каком она сложилась после Второй мировой войны,– современное общество с цветущей экономикой и системой управления – в значительной мере шла по пути прогрессивного развития под руководством тех, кто еще несколько лет тому назад представлял, как с тысячелетним рейхом будет шагать в числе победителей. Преодолевая значительные моральные колики, журналист Вилли Винклер писал: «Настоящая перезагрузка в федеративной республике произошла именно при участии старых нацистов»18. Схожим образом это проявилось и в науках, в том числе в социологии, которую долгое время ее сторонники и противники считали дисциплиной с левым уклоном. Общение Адорно и Гелена, порой принимавшее форму дружеских встреч, началось в период, когда жертвы нацистского режима и те, кто в той или иной степени был с ним связан, с одной стороны, критически относились друг к другу, с другой стороны, по вполне практическим соображениям искали способы наладить отношения в профессиональной сфере. К тому же, когда федеральное правительство в Бонне взяло курс на западную интеграцию[25], возрожденный враждебный образ «коммунизма» стал основой для совершенно новых союзов между преступниками и жертвами. По сути, ситуация в социологии не сильно отличалась от происходящего в органах власти, СМИ и остальных научных отраслях в университетской среде. В послевоенное время эта поддерживаемая западными союзниками научная дисциплина считалась полезной для восстановления страны, и социология собиралась занять место нового – после теологии, философии и исторической науки – ведущего медиа для рефлексии общества. Здесь любопытна одна деталь: умению размышлять о себе посредством социологии западногерманское общество научилось не только у либерально настроенных демократов, но так же и у ученых, за несколько лет до этого принадлежавших, а то и охотно себя причислявших к интеллектуальной элите национал-социалистической Германии. Таким образом, эти социологи участвовали в модернизационном процессе, который в сильно упрощенном взгляде на послевоенную историю сводится прежде всего к деятельности Франкфуртской школы, а именно – в образовании интеллектуального фундамента ФРГ. В политическом отношении Адорно и Гелен, которых причисляли к ведущим социологам 1960-х годов, с юности были весьма далеки друг от друга. Оба происходили из образованных буржуазных семей, выросли в одно время при схожих условиях, детьми пережили кайзеровскую Германию и Первую мировую войну, а в молодости – закат Веймарской республики, сотрясаемой кризисами с самого ее основания. Оба после войны публиковали книги, которые при их жизни читали далеко не только узкие специалисты, и видели в искусстве среду (Medium), позволяющую выявить общественные изменения с помощью социологии. Однако тридцатью годами ранее, когда при одобрении консервативно настроенной и разделяющей крайние националистические взгляды университетской среды правое движение собиралось покончить с парламентской республикой, они с твердым убеждением стояли по разные стороны баррикад.

2. Университетский дух на правых позициях

На площади перед Рёмером, старинной ратушей Франкфурта, сложили костер. Коричнево- и чернорубашечники сдерживали собравшуюся толпу. Из узких улочек стекались факельщики. В толпе смешались партийные униформы и фуражки, яркие ленты и верхушки головных уборов студенческих корпораций. «Факелы,– вспоминал Пауль Тиллих тот мокрый после дождя вечер 10 мая 1933 года,– мерцали в темноте, озаряя фантастическим светом фронтоны домов»1. Профессор философии и социологии наблюдал за зловещими декорациями из окна Рёмера. «В конце по площади, трясясь, проехала повозка, которую тянула пара волов; на нее были погружены книги, выбранные в качестве жертв»2. Обступив повозку со всех сторон, шли студенты в белых фартуках забойщиков, позади шагал университетский капеллан. Шествие сопровождалось звуками траурного марша в исполнении небольшого оркестра. Гротескная процессия направлялась к костру между фонтаном Правосудия и церковью святого Николая3. «Когда повозка подъехала к костру, капеллан забрался на нее и произнес обличительную речь. Он бросил первую книгу в разгорающийся костер. Сотни других книг последовали за ней»4. Два дня спустя во Frankfürter Nachrichten появились такие строки об этом действе: «Университетская молодежь соорудила костер и сожгла марксистскую и ненемецкую литературу»5. Вот уже несколько лет разногласия в университете неоднократно разрешались кулаками. Когда в результате выборов в рейхстаг 14 сентября 1930 года НСДАП стала второй по величине парламентской фракцией, сотни «штурмовиков» в форменной одежде запели у главного университетского входа Песню Хорста Весселя[26] 6. Университетский дух в то время стоял по большей части не на левых, а на правых позициях. Разве что Франкфуртский университет был в Германии в числе немногих, «где нацисты потерпели поражение»7. В одной из своих речей декан философского факультета Тиллих встал на сторону студентов-евреев и представителей левого движения, которые в июле 1932 года подверглись нападению со стороны штурмовых отрядов и сокурсников-фашистов8. Несколько месяцев до выбора Адольфа Гитлера рейхсканцлером были настоящим пиром во время чумы: еще в феврале 1932 года Тиллих и его жена Ханна пригласили гостей на карнавальную вечеринку в их квартиру во франкфуртском районе Нидеррад9. Ассистент Тиллиха Харальд Пёльхау[27] явился в форме полицейского. Курт Рицлер, доверенный рейхсканцлера Теобальда фон Бетман-Гольвега в Первую мировую войну, надел коричневую рубашку штурмовика. Остроумная насмешка над грубой властью. Присутствовал и Адорно: он появился в костюме Наполеона Бонапарта. В прошлом году под руководством Пауля Тиллиха молодой философ защитил диссертацию «Кьеркегор. Конструкция эстетического» и вместе с ним проводил семинары по философии истории Гегеля, «Воспитанию человеческого рода» Лессинга и «Основным проблемам философии» Георга Зиммеля10. 14 апреля 1933 года Тиллих был освобожден от должности на основании изданного за неделю до этого закона о восстановлении профессионального чиновничества[28]. В октябре с женой и дочерью он эмигрировал в США. Двумя месяцами ранее они вновь встретились с четой Адорно в курортном местечке Бинц на берегу Балтийского моря11.

8 сентября 1933 года приват-доцента Адорно, которого согласно принятым через два года расовым законам[29] могли бы заклеймить как «полуеврея», так же лишили права на преподавание12. Как Тиллих и многие другие затронутые репрессивными мерами университетские преподаватели, он, недооценивая серьезность положения, поначалу боялся эмиграции и пытался как-то приспособиться к стремительно ухудшающейся ситуации, чтобы остаться в Германии. B Amtliches Mitteilungsblatt der Reichsjugendführung, пропагандистском издании гитлерюгенда, он опубликовал исключительно благоприятную рецензию о выполненном Гербертом Мюнцелем переложении на музыку стихов, написанных лидером гитлерюгенда Бальдуром фон Ширахом. По замечанию Адорно, это был выдающийся труд «не только потому, что благодаря выбору стихов Шираха отличается осознанным национал-социалистическим характером, но и благодаря своему качеству – необычайной творческой воле. И дело не в патриотическом настроении и смутном восторге – через композицию всерьез ставится сам вопрос о возможности создания новой народной музыки»13.

По словам Адорно, это переложение «соответствует образу нового романтизма, возможно, того вида, который Геббельс определил как „романтический реализм“»14. Через много лет студенческий журнал DerDiskus раскритиковал мыслителя за публикацию, и Адорно выразил сожаление о написанном. «Истинная ошибка,– писал он в 1963 году,– заключалась в моей неверной оценке ситуации; если хотите, в глупости того, кому неимоверно тяжело далось решение эмигрировать»15. На место Тиллиха быстро нашелся кандидат: по указу от 6 мая прусского министра науки, воспитания и образования Бернхарда Пруста заместителем на летний семестр был назначен молодой ученый из Лейпцига, ярый сторонник националистических взглядов по имени Арнольд Гелен16. Высокоодаренный и чрезвычайно тщеславный преподаватель философии вырос в лейпцигской буржуазной семье, к которой принадлежал целый ряд ученых и высокопоставленных госслужащих. Его рано скончавшийся отец, доктор Макс Гелен, был уважаемым книготорговцем и издателем, на чьих полках находились как военные учебные пособия и юридические тексты, так и националистические труды17. Незадолго до выборов в рейхстаг, прошедших 5 марта 1933 года, Гелен занял политически однозначную и выгодную для карьеры позицию. Он подписал «Заявление немецкой интеллигенции о поддержке Адольфа Гитлера»[30] и 1 мая, так же как Мартин Хайдеггер и Карл Шмитт, вступил в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП). Гелен получил членский номер 2432245 и платил «ежемесячный членский взнос в размере пяти рейхсмарок»18. Он стал членом Национал-социалистического союза учителей (NSLB), и рейхсминистр воспитания назначил его на два семестра «руководителем» Национал-социалистического союза преподавателей университетов (NSDoB)[31] в Лейпциге. В этой должности он был «вторым человеком после ректора (теперь „фюрера“[32])» в университетской иерархии19 и по поручению партии должен был заниматься приглашением и назначением на должности по национал-социалистическим воззрениям20. С 1933 по 1935 год Гелен был «руководителем ячейки» на партийной основе в лейпцигском местном подразделении Бёлиц-Эренберг. После короткого периода во Франкфурте он вновь возвращается в Лейпциг, становится ассистентом социолога и руководителя Института истории культуры и всеобщей истории Ханса Фрайера, а в 1934 году – сначала в качестве заместителя, а затем в должности ординарного профессора – заступает на кафедру своего научного руководителя Ханса Дриша, который из-за пацифистских взглядов и еврейского происхождения вынужден покинуть университет21. В 1935 году Гелен вступил в Германский союз противовоздушной обороны (RLB) и в «Национал-социалистическую народную благотворительность» (NSV)[33]. В 1936 году преподавал в Академии Национал-социалистического союза университетских преподавателей и платил ежемесячный членский взнос в размере одной рейхсмарки и двадцати рейхспфеннигов22. Кроме того, он занимал должность «редактора Имперской службы поддержки немецкой письменности при уполномоченном фюрера по духовному и идеологическому воспитанию»[34] 23. А значит, писал рецензии для небезызвестного, отвечающего за идеологические вопросы «ведомства Розенберга»[35] 24. В конце 1938 года Гелен отправился в Кёнигсберг, чтобы принять так называемую кафедру Канта. В январе 1940 года ученый был приглашен в «очищенный» от противников национал-социализма Венский университет, где так же взял на себя руководство Институтом психологии. По-видимому, Имперское министерство воспитания поручило ему вместе с его лейпцигским покровителем Гюнтером Ипсеном реорганизовать философский факультет Венского университета, «потому что здесь, используя междисциплинарный подход в гуманитарных науках, следовало разработать перспективы немецкой экспансии в Юго-Восточной Европе в сфере культурной, экономической и демографической политики». Но поскольку Ипсена и Гелена призвали на службу военными психологами, планам не суждено было реализоваться25. С октября 1941 по май 1942 года Гелен в должности советника военной администрации писал экспертные заключения для психотехнического испытательного пункта войск в Праге – учреждения, призванного с помощью прогрессивных научных методов поддерживать у населения желание воевать26. Затем его вновь перевели в Вену, где появился центр военной психологии27.

Гелен был намерен выполнить для фашистского государства подготовительную работу, придумав легитимирующие формулировки и общие установки. Первое издание его главного антропологического труда «Человек. Его природа и положение в мире» в 1940 году и дальнейшие многочисленные редакции содержали пассажи, в которых он следовал идеологической линии Альфреда Розенберга (1893–1946). Он использовал понятие Zuchtbild (букв, «образец воспитания/ селекции», «представление о воспитании»), и речь шла как о «внедрении германских свойств характера»28, так и о «высших системах управления». И хотя заявленная им в 1935 году «философия национал-социализма» осталась неопубликованной29, там, где представлялась возможность, Гелен ясно давал понять, что согласен с новой политической системой. В изданных до Второй мировой войны текстах ученый не раз прибегал к принятым тогда среди партайгеноссе формулировкам. «Лишь внутри одной расы,– писал он в 1934 году в Zeitschrift für Deutsche Kulturphilosophie,– существует общность витальных ценностей, лишь в одном народе – общность политических ценностей и свойств характера»30. В свою очередь в Völkischer Beobachter Гелен критикует Гегеля, так как тот «не постиг изначальную действительность фёлькише»31. Не упускает он и возможности сделать недвусмысленные реверансы в сторону фюрера и рейхсканцлера Адольфа Гитлера. В ежемесячнике Völkische Kultur Гелен цитирует высказывание Гитлера о том, что абсолютный идеализм инстинктивно совпадает с самым глубоким познанием. «Эти слова,– замечает Гелен,– совершенная правда»32. В отличие от Ханса Фрайера или их общего ученика Хельмута Шельски его не привлекала романтика походов и костров молодежного движения. По натуре он был индивидуалистом, держался особняком и надменно, даже со старой профессурой, с которой соприкасался в Лейпциге. Современники свидетельствовали о его щегольском виде в тот период33, так что даже среди студентов ходил слух, будто Гелен носит только шелковое нижнее белье, которое специально заказывает из Парижа34.