Полная версия:
Тофу Нуна Тени в кадре
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
В этот момент Марк снова сорвался. Он что-то выкрикнул в лицо девушке, донимавшей его разговорами, стоявшей у борта. Он, не сдержавшись, толкнул её ногой не сильно, но унизительно, так, что она пошатнулась и вцепилась в поручень, чтобы не упасть. Старики на носу не вздрогнули, не вскочили, они лишь чуть повернули головы, отметив сцену, как отмечают рябь на спокойной воде.
Глеб Артёмович, самый старший из них, с седой, аккуратно подстриженной бородой и взглядом, в котором читалась привычка к чужим вспышкам, чуть наклонил голову и, будто продолжая какую-то старую мысль, спокойно произнёс, глядя на Марка:
— Да, эти девицы… Иной раз кажется, что их единственная цель — вытрясти из тебя нервы до последней. Меня тоже уже достали.
Марк замер на секунду. Слова старика отозвались внутри него. Он бросил короткий, благодарный взгляд в сторону шезлонгов, наконец-то кто-то его понял.
Тем временем трое других стариков, не повышая голоса, делились историями о поражениях, как сухими отчётами. Один рассказывал, что бывшая жена, с которой он прожил двадцать лет, за полгода до развода тихо перевела активы на офшор, о котором он даже не подозревал. Другой усмехался, вспоминая, как суд признал «совместно нажитым» даже коллекцию вин, которую он собирал с юности. Третий, самый молчаливый, вдруг обронил почти без интонации:
— Лучше бы я её тогда по-тихому придушил где-нибудь в лесу. Без свидетелей. Дешевле бы вышло.
Остальные кивнули, не осуждая и не поддерживая, просто признавая горькую арифметику потерь. В их молчаливом кивке не было ни злобы, ни драмы, только сухой расчёт.
Марк подошёл ближе и опустился на свободный шезлонг. Ктото из стариков вскользь упомянул про «альпийский развод» его друга и тут же хмыкнул:
— В итоге с горы вернулась жена.
Марк невольно покосился на Василису и задумался: как избавиться от собственной жены, чтобы не оставить следов?
— Безопаснее всего, чтобы это сделал ктото другой, пока ты будешь в другом конце города, в окружении кучи свидетелей, — негромко произнёс Глеб Артёмович, будто рассуждая вслух. Он достал золотую карточку и положил её на столик рядом с собой: на ней был выбит электронный адрес. — Обзавёлся тут контактом одного профессионала. Делает всё быстро и чисто. Всегда по плану.
Марк скользнул взглядом по карточке, потом снова посмотрел на жену: она мило кокетничала с барменом, смеялась, встряхивала волосами. В груди шевельнулось чтото холодное и расчётливое.
Позже, когда Марк с Василисой ехали в машине, Марк вдруг бросил:
— Ты была права. Эти люди оказались полезны. Во вторник поеду с ними смотреть недвижимость.
Василиса покосилась на него:
— Мне с тобой?
— Не надо. Там будут только старпёры и я. Если так не доверяешь, то можешь позвонить по видеосвязи.
Девушка только цокнула в ответ и не захотела больше поддерживать этот разговор.
На этой же неделе всю туристическую группу подвезли к подножию невысокой горы. Перед ними тянулась лестница, уходящая вверх сквозь лес. Начался тяжёлый подъём. Марк тащил связку пива и уже через полчаса задыхался, потел, чувствовал себя загнанным зверем, а старики шли ровно, без напряжения, перебрасывались шутками. Он злился, но прятал раздражение: ему нужно было алиби и расположение старпёров.
Глеб Артёмович, будто угадав его мысли, спокойно бросил:
— Вид с вершины того стоит.
Марк натянуто улыбнулся и кивнул. В этот момент зазвонил телефон — адвокат.
— На тебя готовят ордер на арест, — торопливо заговорил тот.
Марк фыркнул:
— Плевать. Отсюда меня не экстрадируют. Я тут за день просаживаю столько, сколько эти местные шлюшки-политики за год не зарабатывают, уродец.
Не успел Марк кинуть оскорбление, как связь оборвалась. Похоже, сеть дальше не ловит. Ну и хорошо, подумал Марк и двинулся вперёд, медленно посасывая пиво.
Отрыгнув, резким движением Марк швырнул пустую бутылку в лесную тишину. Один из стариков неодобрительно качнул головой, но промолчал. Но Марк метнул в его сторону колючий взгляд.
Василиса же вышла из спасалона. Она лениво потянулась, достала телефон и написала подруге:
— Муженёк сегодня со стариканами виллы смотреть едет. Я весь день свободна. Давай встретимся?
Не успела отправить, как сзади раздался голос:
— Василиса? Не ожидал тут встретить.
Она обернулась. Перед ней стоял высокий, коренастый мужчина: прямая осанка, широкие плечи, сдержанный и немного угрюмый. Взгляд у него был спокойный, но цепляющий.
Василиса на секунду задержала взгляд на его фигуре и отметила, что ей всегда нравились такие накачанные, собранные мужчины, в которых чувствовалась надёжность и твёрдость. Ей не хватает этого в муже. Она чуть приподняла бровь, улыбнулась уголком губ и бросила на него кокетливый взгляд:
— А я уж думала, тут одни курортные романтики попадаются. Рада видеть когото… основательного.
Марк последним взобрался на вершину — семь потов с него сошло. Вид и правда был восхитительный: море лежало внизу широкой синей чашей, вдалеке белели паруса, воздух звенел от тишины. Но Марк мысленно ворчал: усилия явно не стоили того. Лучше бы остался на яхте, с девчонками, в прохладе и комфорте.
Он достал телефон — сигнала не было. Цикнул, сунул аппарат обратно в карман. Ладно хоть свидетелей вокруг полно: если что, в суде можно будет сослаться на компанию, без позора.
Старики тем временем хвалили вид, собирались кучками, позировали, смеялись, фотограф щёлкал кадр за кадром. Марк смотрел на эту возню и вдруг заметил: ни один из стариков не позвал его встать рядом, не предложил сняться вместе. Он присмотрелся к общей съёмке и отчётливо понял: фотограф лишь сделал вид, будто после серии снимков стариков щёлкнул и общий кадр с ним. На деле же это выглядело как просто показуха.
«Что за личная неприязнь фотографа? Я же не грубил…» — пронеслось в голове. Потом махнул рукой: «Ну и ладно». Достал телефон, чтобы сфоткаться самому — хоть чтото останется на случай допроса в органах после убийства жены.
Марк осмотрелся и заметил неподалёку вертолётную площадку. «Проще было бы на вертолёте», — подумал он и обратился к одному из стариков:
— Что, теперь на вертолёте полетим? Как мы все туда влезем?
Старик покачал головой:
— Все и не полетят.
И приглашающим жестом указал в сторону вертолёта.
Марк подошёл. В салоне на полу лежал застёгнутый мешок для трупов. Над ним сидел коренастый мужчина — тот самый, с осанкой и широкими плечами, — склонившись над ноутбуком, и негромко говорил в гарнитуру. Марк расслышал обрывок:
— Да, он здесь…
Мужчина резко обернулся, и в следующее мгновение мощным рывком затянул Марка внутрь. Тот попытался вырваться, но мужчина чуть откинул полы куртки, обнажив кобуру с оружием:
— Не рыпайся.
И тут же прописал ему локтем в глаз. Марк отлетел к стенке вертолёта, ударился затылком. Ему показалось, что череп хрустнул. Он всхлипнул от неожиданности и не сразу пришёл в себя.
В вертолёт сел ещё один крупный мужчина и Глеб Артёмович, что сопровождал Марка. Удостоверившись, что Марк сфокусировался, старик спокойно расстегнул мешок для трупов.
Жена Марка была вся изуродована — шрамы, ссадины, следы мучительной насильственной смерти. Марк запаниковал, заорал:
— Обещали чистую работу! Никаких следов! Я же бабки перевёл!
Коренастый мужчина даже не поднял глаз от ноутбука:
— Паролей от криптокошельков у неё не оказалось. Значит, они у тебя.
Марку показалось, что время стало течь медленнее. Во рту образовался тугой ком, который он не сразу смог сглотнуть.
***
Глеб Артёмович лежал на шезлонге, подставив лицо тёплым кипрским лучам, и лениво листал ленту новостей на телефоне. Экран вспыхнул крупным, броским заголовком. Он задержал палец на статье, развернул видео.
На экране появился ведущий. Собранный, серьёзный мужчина, с той самой интонацией, которая должна внушать: сейчас прозвучит нечто важное.
— По последним данным, тела мужчины и женщины, предположительно супругов, были обнаружены в море у побережья Кипра, — голос звучал ровно, будто перечислял погоду. — По информации источников, погибшие владели колл-центром, причастным к масштабной схеме телефонного мошенничества в отношении пенсионеров.
Камера сменилась на кадры береговой линии, на размытые силуэты спасателей, на жёлтые ленты, натянутые у кромки воды.
— Следствие пока не называет мотивов преступления, — продолжал ведущий. — Однако среди версий рассматривается и возможность того, что речь идёт не о расправе, а об инсценировке: новый способ уйти от суда и следствия, организовав фиктивную гибель за границей.
Глеб Артёмович на секунду замер. Уголок губ его дрогнул в лёгкой усмешке. Он медленно опустил телефон, прикрыл глаза и подставил лицо солнцу, дав солнечным ваннам смыть с себя эту короткую вспышку интереса.
— Инсценировка… — пробормотал он едва слышно, с почти незаметной иронией.
Он отложил телефон, потянулся за бокалом с прохладным лимонадом и снова уставился вдаль, туда, где море сливалось с небом в одну спокойную, безмятежную линию.
Чистая рубашка
Вера подъехала к дому Романа и сразу заметила его машину у крыльца. Ключи у неё были — она не стала звонить, просто вошла. Дом встретил её тишиной. Слишком густой, слишком неестественной. Она позвала Романа, и голос утонул в пустых комнатах. Кухня, гостиная, спальня. Везде всё на своих местах, будто никто и не был тут вечером вовсе. Пусто.
В коридоре мелькнула тень. Вера вздрогнула, сердце ударилось о рёбра. Из-за шкафа вынырнула кошка, серая, взъерошенная. Девушка выдохнула, схватила её, прижала к себе, чувствуя, как бешено колотится чужое маленькое сердце. Кошка дрожала, и эта дрожь почему-то передалась Вере. Она огляделась: оставался только подвал.
Вера дёрнула ручку от двери в подвал — заперто. Она недовольно цыкнула: «Вот ты где…» — и крикнула в сторону двери: «Я твою машину видела! Утром получишь по полной, если опять там бухой сидишь!» Голос звучал злее, чем хотелось, — так легче было спрятать страх. Потом она постояла ещё немного, будто ждала, что изнутри раздастся голос, смех, хоть какой-то звук. Ничего. Только тишина. В конце концов Вера развернулась и ушла, хлопнув входной дверью.
Роман стоял по ту сторону железной двери, напряжённый, будто натянутая струна. Лоб покрылся испариной, лицо горело, мышцы сводило от усилия держать зверя внутри. Он слышал каждый её шаг, каждый вздох, скрип половиц, даже то, как она прижимала к себе кошку. И только когда шаги стихли, а машина отъехала, он позволил себе медленно опустить плечи.
Он знал этот ритуал наизусть. Отец с детства вбивал ему правила: как прятать, как обманывать, как выглядеть нормальным. «Ты не убийца, пока не переступишь черту», — повторял он. И Роман учился. Придумывал «мужскую берлогу» с коллекцией алкоголя и приставкой, заранее готовил отговорки, шлифовал интонации, чтобы в них было ровно столько лжи, сколько нужно, чтобы озвученное было недосказанной правдой.
Сколько он себя помнил, он был зверем в человеческом обличье — но именно отец помог ему остаться собой. Помог не сорваться. Помог ни разу не вкусить человечины. И сейчас, стоя у двери, Роман шептал про себя, как заклинание: «Я не убийца. Я человек». Металлическая дверь, узкие окна, мутные стёкла, сквозь которые ничего не разглядеть. Эта берлога хранила его тайну. И пока он мог запереться здесь в такую ночь — он оставался человеком.
Кости, выворачиваясь из суставов, удлинялись с сухим, страшным треском. Роман не успел сорвать рубашку, и ткань лопнула по швам, пуговицы звенели, ударяясь о плитку. Кожа пошла рябью, будто под ней бежали волны, а потом проступила густая шерсть. Пальцы скрючились, ногти вытянулись в когти. Боль прошила его насквозь. Острая, яростная, пьянящая.
В углу, прижавшись к стене, дрожал оленёнок. Монстр рванулся вперёд, не разбирая дороги. Этого хватило на миг: человеческая мысль ещё пыталась шептать «нет», но зверь уже не слушал. Он прыгнул, схватил свою дичь, разорвал. Всё утонуло в запахе крови, в хрусте нежных косточек, в жадной, звериной спешке.
Когда туман ярости рассеялся, вокруг остались только объедки: пара обглоданных костей, тёмные пятна на кафеле подвала. Роман, уже снова в человеческом облике, молча смывал с себя кровь под ледяной струёй душа, всё в том же подвале. На следующий день утром он всегда выходил из дома в чистой рубашке, будто ночью ничего и не было.
Каждую красную луну он терял контроль. Это было неизбежно, как прилив, только вместо воды накатывал зверь. Но стоило луне поменять цвет обратно, и Роман снова становился собой. По крайней мере, тем, кем его хотели видеть окружающие.
В кабинете он устраивался в кресле, косил взгляд на стопку папок и усмехался: «А нюх как у собаки, а глаз как у орла». И всё-таки это была чистая правда. Он и правда чуял больше, чем положено. Запах пота жертвы в волосах подозреваемого, едва уловимый след духов на перчатке с места убийства, микрочастицы пыли, которые могли указать не просто на улицу, а на конкретный переулок, откуда эта пыль оказалась на месте преступления, — всё это складывалось в отличную статистику раскрываемости.
А начальство кивало, дела закрывались, карьера мчала вперёд легко и уверенно. Роман только пожимал плечами перед коллегами: «Ну повезло с обонянием и обаянием. Кому-то достаётся абсолютный слух, кому-то — умение не чихать в неподходящий момент. А я вот идеальный и везучий с рождения». А те смеялись, не подозревая, насколько всё буквально.
Стук в дверь этим утром ворвался в эту привычную рутину резко.
— Там в лесу труп. По предварительным данным — нападение животного.
Роман встал, застегнул пиджак.
— По коням.
Лес стоял глухой, словно затаив дыхание. Между стволами висел сырой туман. Труп лежал на боку, руки неловко подвернуты, пальцы скрючены, будто до последнего пытались ухватиться за что-то. Кожа вокруг рваных ран потемнела, пропиталась кровью, а сами разрывы были слишком широкими, слишком глубокими — не нож, не местное животное, а что-то куда страшнее. Пахло железом, мокрой листвой и тем самым звериным духом, от которого у Романа внутри всё напряглось.
Он втянул воздух и тут же выцедил ещё один запах — человеческий, свежий, чужой. Кто-то был здесь помимо жертвы. Кто-то, кто тоже мог носить зверя под кожей. «На моей территории…» — мысль скользнула холодно, остро. Дерзкий вызов? Или глупый новичок, не знающий границ? В любом случае ему не повезло: здесь хозяйничал Роман, и чужих он не терпел.
— Оцепить территорию, — бросил он напарнику, голос ровный, будто речь шла о рутине.
Сам же кивнул в сторону кустов:
— Я тут отойду на зов природы.
Напарник хмыкнул, но остался на месте. Роман скользнул чуть дальше, по следу чужого запаха. В кустах, наполовину прикрытый мокрым листом, лежал брелок с маленьким сердечком и связка ключей. Он поднял их, повертел в пальцах. Брелок холодил ладонь, и тишина вокруг стала гуще, тяжелее. От аксессуара шел резкий запах зверя.
Хруст ветки. Роман дёрнулся, сжал кулак, и брелок впился в кожу. Сердце ударило так, что он почувствовал его в горле. Резко обернулся: напарник уже в двух шагах.
— Тоже приспичило, — тот пожал плечами.
Роман молча смотрел на него. Пальцы за спиной разжались, брелок скользнул в карман.
— Всё ещё боишься ходить в туалет один, тебе что, пять лет? — выдавил он усмешку. — Давай, подключайся к поливу.
Напарник фыркнул, расстегнул ширинку. Роман отвернулся к деревьям, делая вид, что занят тем же. Руки чуть дрожали. «Видел или нет?» Он покосился через плечо — нет, тот стоял спиной, был занят собой. Но запах зверя всё ещё висел в воздухе. Было что-то ещё, цветочное, едва уловимое. Женское.
Роман вытянул брелок из кармана, только когда напарник ушёл на заправку расплачиваться. В машине было тихо, тесно. Он покрутил сердечко в пальцах, повертел под тусклым светом. Женский. Знакомый. Такие продавались на этой заправке. Да он и сам пару раз дарил такие девушкам. Память цеплялась за детали, но не давала ответа. Он пытался вспомнить, не мелькали ли в городе новые лица, но город был слишком большим, а поток туристов слишком скудным, чтобы вот так, с ходу, выцепить нужную ниточку.
На приборной панели лежала записка от Веры: «Была вчера. Злюсь. Без подарка лучше не приходи». Он замер над строчками на несколько секунд. Но телефон резанул тишину, выдернув из мыслей. Звонил Костя.
— Колёса проколол. Помоги отбуксировать, а?
Роман не стал тянуть — сразу поехал, подбросив напарника до участка. Подкатил к машине друга, хмыкнул:
— Опять сел в лужу. И как ты только умудряешься?
Костя выдавил саркастичное «ха-ха»:
— Не всем так нравится холостяцкая жизнь, как тебе. И мы просто поругались, а не разводимся.
Роман отбуксировал машину, привычно поддевая друга. А Костя вдруг бросил невзначай:
— Вчера твою Веру видел. Злая какая-то была. Вы не поссорились?
— А что, понравилась? — Роман усмехнулся. — Хочешь доесть за мной?
Костя закатил глаза:
— Да ты невыносимый засранец. И знаешь, что самое обидное? Такие мудаки почемуто нравятся горячим девушкам. Я тебе даже завидую.
Роман только рассмеялся:
— Это всё моя животная харизма. Это врождённое, тебе ничего не светит.
— Может, тренером станешь? «Курс животной харизмы: как раздражать всех и при этом всё равно нравиться девушкам», — буркнул Костя и, цыкнув, ушёл в гараж возиться с колёсами.
На следующий день телефон Романа разрывался от звонков Веры. Роман не мог взять трубку — сидел на допросе задержанного по другому делу. Когда вышел и увидел пропущенные и сообщение, сердце ушло в пятки: «На жену Кости напал зверь. Мы в доме у неё. Приезжай, мне страшно».
Он гнал всю дорогу. Влетел во двор и остановился как вкопанный.
Вера сидела на земле над растерзанным телом. Всё вокруг было залито кровью. Женщина лежала неестественно вывернутая, кожа рвана, кости торчали из плоти. Вера рыдала, вся перепачканная, размазывала кровь подруги по лицу, по одежде, тянулась к Роману руками.
— Рома… Рома, помоги…
Он не бросился к ней. Не обнял. Первое, что он увидел, — не кровь, не тело. Раны. Вершины рваных ран на мёртвой женщине. И ни одной на Вере. Ни царапины.
Рука потянулась к кобуре.
— Что здесь произошло?
Вера захлёбывалась слезами, пыталась говорить сквозь истерику:
— Это не я! На нас зверь напал! Он выскочил из леса, он…
— Почему ты не ранена?
Она замолчала. Глаза заметались. Качнула головой — раз, другой. Рот открылся, но слов не было.
— Рома, пожалуйста…
Она встала на колени, потянулась к нему. Сделала шаг.
— Остановись!
Но она не слышала его и вот уже встала на ноги и начала идти к нему.
— Стой!
Выстрел.
Тело дёрнулось и осело. Вера упала рядом с подругой, и две женщины лежали теперь рядом — одна растерзанная зверем, другая застреленная человеком.
Роман стоял, опустив пистолет. Руки дрожали. Ноги не держали. Он никогда не убивал человека. Сколько себя помнил — зверь внутри рвал оленей, кроликов, всё что угодно, но только не людей. Отец учил: «Ты не убийца, пока не переступишь черту». И он не переступал. Все эти годы не переступал. А сейчас нажал на курок. Не когтями, не клыками, а рукой. Человеческой рукой. Человеческим выбором. Кто бы мог подумать, что он потеряет себя, будучи человеком, а не животным.
Минуты тянулись. Он стоял над двумя телами и не мог шевельнуться. Потом мысли начали складываться в привычную колею. Следователь взял верх над человеком. Он посмотрел на Веру. Одета. Рубашка цела, джинсы целы. Если бы она обратилась — ткань была бы разорвана. Она не могла стать зверем в одежде. А значит, жену Кости разодрал кто-то другой.
Хруст ветки. Костя вышел из кустов. Чистая рубашка, чистые руки. Будто вышел из магазина.
— Что случилось?! Я услышал выстрел! — Он подбежал, остановился, обвёл взглядом тела. — Господи…
— Что ты делал в лесу? — Голос Романа был ровным, почти мёртвым.
— Я прибежал на выстрел. Я же сказал.
— До выстрела. Что ты делал здесь до выстрела?
Костя дёрнул плечом, будто вопрос был нелепым. Но Роман уже шагнул ближе. И сквозь запах хвои, сырой земли и бензина пробился другой запах — густой, тёплый, звериный. Тот самый, что он чуял на трупе в лесу. А ещё — кровь. Кровь жены Кости.
Роман смотрел на друга. Костя смотрел на него. И в этой тишине не осталось ни слов, ни сомнений.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
