Тофу Нуна Тени в кадре

Мои эмоции

Гул в голове не стихал — он будто нарастал изнутри, тяжёлый, вязкий, как раскалённый воздух перед грозой. Емеля шагнул вперёд и замер: посреди этажа в опенспейсе, в странной, неестественной пустоте, стояли две фигуры, почти вплотную друг к другу. Вокруг больше не было ни души. «Это точно не сон?» — подумал Емеля.

В глазах плыло, картинка распадалась на мутные пятна, потом снова собиралась. Он сделал шаг.

— Федь, ты тут? Что происходит? — голос сорвался на хрип.

Резко грянул крик: «Стой на месте!» Но это кричал не Фёдор. Емеля застыл, пытаясь сфокусироваться, выцепить из хаоса хоть одну чёткую деталь. И вот она, эта острая, режущая деталь: к шее его друга прижимался кончик кухонного ножа. А за спиной у Фёдора стоял Степан. Лицо у него было перекошено, жилы на шее вздулись, глаза бешеные.

Сердце Емели рванулось вверх. Застучало где-то в висках. В ушах звенело. Воздух стал слишком густым. Грудь сдавило. Тело больше не принадлежит Емеле, он дрожал. Мир съёжился до одного кадра: нож, шея, безумные глаза Степана.

Емеля стиснул кулаки, ногти впились в ладони. Они давили сильнее и сильнее, пока резкая, яростная боль не пробилась сквозь панику. Он втянул медленно воздух через стиснутые зубы, будто проталкивая его силой. Ещё один вдох. Потом медленный, тягучий выдох. Ещё раз. Сердце колотилось, но уже не рвалось наружу. Оно стучало ровно, хоть и тяжело.

Сквозь гул в ушах начали прорезаться слова. Они были отрывистые, надрывные, полные отчаяния. Степан кричал, что всё это не настоящее, что так не должно быть, что она не умерла. Голос Степана ломался, всхлипывал, срывался на вой. В этом зрелище было столько боли, что даже ужас Емели отступил, сменившись тупой, оглушающей жалостью.

Нога предательски подогнулась, колени подкосились, но Емеля устоял. Он заметил: рана на руке Степана покрылась жёлтой, склизкой гнилью. Емеля медленно, стараясь не делать резких движений, поднял руки ладонями вперёд и сделал шаг навстречу другу.

— Степа, успокойся, — проговорил Емеля. — Отпусти Фёдора. Пожалуйста.

Глаза Степана вдруг налились густой тёмной кровью, белки исчезли, остались только два пылающих провала. Он взвыл. Это было нечеловечески, пронзительно, так, что по спине Емели пробежал ледяной озноб.

— Я помогу ему! — заревел Степан и, не сводя с Емели этих страшных глаз, вонзил нож в шею Фёдора.

Струя крови брызнула в лицо Емели. Острая вспышка ужаса. Виски сдавило стальным обручем, перед глазами всё поплыло, потемнело, мир сжался. Емеля почувствовал тупой удар спиной о пол и холод плитки, проникающий сквозь одежду. Вокруг всё потемнело.

Сознание цеплялось за последнее: воспоминание о вчерашнем вечере, когда они с Фёдором шли по улице, болтали ни о чём, смеялись над какой-то ерундой, и солнце было тёплым, а воздух обычным. И теперь эта простая, светлая картинка стала якорем, который не давал ему провалиться во тьму окончательно.

Дверь хлопнула, и Емеля выскользнул из офиса. Сквозь прозрачные стены Емеля видел: начальница, Юлия Олеговна, методично разделывала Степана, а тот огрызался в ответ. Его голос срывался, в нём мешались злость и слёзы. На его неуклюже перебинтованной руке темнели свежие пятна крови. Степан потел, дёргался, кричал что-то про несправедливость. Но начальница даже бровью не вела — спокойно, почти равнодушно гнула свою линию, будто не человека отчитывала, а данные сверяла.

Емеля никого из них не осуждал. Да и зачем? Это не его дело. Он только чуть ссутулился, ускорил шаг и поспешил прочь. Пусть сами разбираются. Но не успел он отойти и на десяток метров, как начальница нагнала его у лифта.

— Емеля, по презентации не тяни, — сказала ровно, без крика, но от этой спокойной твёрдости становилось даже неуютнее. — Степан Игоревич не справился, и теперь вся надежда на тебя. Кандидатуру его выдвинут на перевод на нижние этажи. Так что постарайся.

Он только кивнул. Тут же в лифт ввалилась толпа, и Емеля, как обычно, встал позади начальницы. В нос ударил запах её духов: густой, чуть пряный, оседающий гдето внутри. На секунду мир сузился до этого запаха, до шороха ткани, до ощущения, что он стоит слишком близко… И ниже пупка чтото шевельнулось, тёплое и неловкое.

Но прежде чем мысль успела оформиться, по шее скользнул лёгкий ветерок, будто кто-то тихо выдохнул рядом. И сразу стало легко, спокойно, словно с плеч свалился тяжёлый мешок. Емеля чуть встряхнул головой, отошёл от начальницы и, не оглядываясь, вышел.

На улице его уже ждал Фёдор.

— Сегодня Стёпка какой-то странный был, — сразу выпалил Фёдор, будто копил это с утра. — Ты видел? Дышал так тяжело, бегал, кричал… Никогда такого не видел. Говорят, его стошнило в лифте. Какая собака его укусила?

Емеля хмыкнул, прогоняя остатки офисного напряжения.

— Да, тоже заметил. Может, бухой пришёл? И чего он на работу припёрся, а не пошёл сразу в больничку? Моя начальница рвала и метала, когда узнала, что он ничего не сделал. Теперь вся надежда только на мою презентацию. Приходится сверхурочно торчать. Хорошо хоть оплачивают по двойному.

Фёдор фыркнул:

— Да, твоя та ещё мегера. От одного взгляда не по себе. Хорошо, что есть Партнёры. Я другую рядом и представить уже не могу. Не хотел бы с утра такую недовольную рожу видеть, как у твоей мегеры.

— Эй, красивая у неё рожа, — возразил Емеля, сам не зная, зачем защищает начальницу. — Просто характер не получился.

— Пффф, — закатил глаза Фёдор. — Ты всё так же сохнешь по ней. Боже…

Емеля только рассмеялся:

— Хах, я тебе больше скажу: я достал её разворот. Когда мечты «стать ближе» с начальницей почти стали реальностью.

Он вытащил из кармана длинную бумажку, развернул — на ней были фотографии лица начальницы со всех сторон.

Фёдор уставился на снимки, потом на Емелю, потом снова на снимки.

— Не хочу знать, как ты их раздобыл, — пробормотал он. — Но… Я тоже коечто достал.

Он оглянулся по сторонам, будто боялся, что стены имеют уши, и почти шёпотом добавил:

— Я достал яйцеклетки Регинки.

— Да ладно, — Емеля даже шаг назад сделал. — Той самой, что по первому крутят? Ты гонишь… Она красивая, популярная. Ты же кучу бабок за них должен был отвалить. Только не говори, что купил на чёрном рынке.

— Не-а, — Фёдор помотал головой. — Хоть по лицензии они проходят как яйцеклетки её тёти. Но эта «тётя» заверила, что это точно яйцеклетки Регинки. Просто Регинке бабки нужны, вот она и приторговывает ими для своей племянницы.

Емеля молчал. Смотрел на друга и не знал, смеяться ему или хвататься за голову.

— Чёрт, Федя, ты идиот! — вырвалось у него. — Да это яйцеклетки какой-нибудь бомжихи из пригорода могут быть! Ты же ребёнка ещё не заделал?! Тупица, блин!

Лицо Фёдора мгновенно потемнело. Он схватил Емелю за грудки, рванул к себе, и на секунду показалось, что сейчас полетят кулаки. Но вдруг он замер, будто сам себя одёрнул, и тут же отпустил. Емеля даже испугаться не успел. И снова этот тёплый ветерок скользнул по шее Емели — лёгкий, успокаивающий, будто мир шептал: «Всё нормально». И правда, чего они накинулись друг на друга? Это ведь не мои проблемы.

— Извини, — тихо сказал Емеля. — Наверное, я перегнул. Как ты когдато сказал: дети не обязательно должны быть похожи на родителей. Твоя генетическая мать вроде как учёная.

— Да, — кивнул Фёдор, голос его стал тише, спокойнее. — Отец всегда кичился, сколько денег отдал за её яйцеклетки. Правда, учёным я так и не стал.

— Ну вот, — Емеля хлопнул друга по плечу. — А ты купил яйцеклетки Регинки. Наверняка у этой «тёти» они тоже до фига стоили. Ты молодец, дружище.

Фёдор слабо улыбнулся.

— Да, я довольно много потратил. Так что на вечеринку в честь дня рождения моей будущей маленькой Региночки побольше деревянных мне занеси.

— Ха-ха, — рассмеялся Емеля. — Конечно. Я вон премиум никак своей не куплю. А ты бабок от меня ждёшь.

Фёдор тоже рассмеялся, положил руку Емеле на плечо.

— Может, с тобой к твоей начальнице сходить? Такто ты сможешь попросить повышения?

— Хаа… Нет. Я сам решу этот вопрос. После презентации. Нужно только доделать эту чёртову презентацию. Эх… Пожалуй, пивка бахну. В бар?

— И почему все мои друзья такие неудачники? — вздохнул Фёдор, но в голосе не было злости, только усталое добродушие.

— Эй, от неудачника слышу, — фыркнул Емеля.

Они переглянулись и снова рассмеялись. И этот смех, простой и настоящий, смыл остатки рабочего напряжения. Дорога теперь вела их прямиком в бар.

Ближе к ночи Емеля зашёл домой, слегка покачиваясь от пары кружек пива. В однушке пахло жареной картошкой и корицей, лампа над кухонным столом горела мягким жёлтым светом, на полке тихо мерцал голографический календарь, а на подоконнике дремала кружка с остывшим чаем. Всё было на своих местах, а на душе становилось чуть спокойнее.

Его встретила Лара — высокая, стройная, с той самой модельной статью, которая всегда заставляла прохожих оборачиваться. Но сейчас в её взгляде была лёгкая обида и забота.

— Ты хотя бы написать мог, если решил пойти с другом выпить, — сказала она, чуть нахмурившись. — Мне пришлось соединиться с сетью, по камерам распознавать, где ты, что ты в безопасности.

Емеля шагнул к ней, притянул к себе и чмокнул в щёку.

— Ну прости, Лар. Теперь без премиума у тебя режим мамочки включается по умолчанию?

Она покачала головой, махнула рукой, будто отмахиваясь от шутки:

— Твоя безопасность у меня в приоритете ещё со школы. И ужин остыл. Хоть бы написал: будешь есть или убрать в холодильник.

Он снова обнял её, крепко, по-домашнему.

— Прости, прости… Я тут кое-что достал, — он вытащил из кармана длинную бумажку с фотографиями начальницы. — Вот, посмотри.

Лара взяла снимки, быстро просканировала и сказала:

— Минут десять подожди. Полностью перенять её внешность не могу — лицензия запрещает. Но сгенерировать максимально похожее — запросто.

Емеля наклонил голову:

— Вот эту родинку на щеке сможешь сохранить?

— Да, вполне. Имя тоже хочешь поменять?

— Нет. Оставь «Лара». Мне оно никогда не надоест.

— А можешь еще на восемь сантиметров где-то ниже стать?

— Окей.

Он снова поцеловал её, потом прошёл к столу, подцепил вилкой остывшую еду и стал жевать. Лара ушла в комнату. За окном что-то мелькнуло. Там, на кормушке, бельчонок бодро грыз орешки.

— О, Лар, смотри — Скунсик вернулся. Придётся опять подоконники от его каках оттирать.

Емеля приоткрыл окно и протянул руку, хотел погладить зверька. Но тот вдруг щёлкнул зубами и цапнул его за палец. Емеля аж вскинулся, замахнулся, готовый хлопнуть по подоконнику, сбросить эту наглую пушистую морду…

И тут лёгкий ветерок скользнул по шее. Тёплое, спокойное дуновение, будто сам город выдохнул и сказал: «Тише». Гнев растаял, как дым. Лицо разгладилось, и вечер вдруг показался уютным, правильным, даже с этим укушенным пальцем и остывшим ужином.

Лара вошла на кухню, и у Емели сердце ёкнуло. Она теперь выглядела почти как его начальница: те же черты, тот же изгиб бровей, даже цвет волос стал чуть темнее, Лара предугадала и это. Издалека их и правда можно было принять за сестёр.

— Ты даже волосам цвет поменяла, — улыбнулся Емеля. — Обожаю твою предусмотрительность.

— Я знаю, — просто ответила она.

Он закрыл окно, а Лара подошла, поцеловала его и вложила в ладонь небольшой чип.

— Твои двадцать минут экстаза, как ты и просил. Пришлось целый час в очереди стоять.

Емеля покрутил чип в пальцах:

— И почему эти штуки по интернету нельзя скачивать?

Лара чуть приподняла бровь:

— Слишком опасно качать эмоции из сети или брать с рук. Даже упакованные.

А потом, как будто между делом, добавила:

— Кстати, завтра ореховое масло от компании «ВилпилОрех» будет по скидке тридцать процентов в ближайшем супермаркете. У тебя нет аллергии, так что рекомендую зайти и купить.

Емеля отвернулся и тихо пробурчал:

— Когда я подключу тебе премиум, тебе не придётся говорить мне эту навязчивую рекламу.

Лара только улыбнулась.

Он взял её за тёплую ладонь, покружил, будто они танцевали посреди этой маленькой уютной комнаты, потом подхватил на руки и понёс свою партнёршу в спальню.

Утро накрыло Емелю тяжёлым гулом в голове. Лара приложила ладонь к его лбу:

— Температуры нет. Может, просто отходняк от алкоголя? Ты всю ночь ворочался.

Он только кивнул — сил на лишние движения не было.

— Лучше вечером к врачу заскочить, провериться, — добавила она.

В голове гудело так, что даже кивать стало тяжело. Рука под подушкой горела. Емеля лишь хрипло выдохнул чтото невнятное и снова провалился в полутьму комнаты. Лара ушла. Из кухни доносился лёгкий грохот посуды, но кровать была слишком мягкой, а ночь слишком тяжёлой. Емеля и не заметил, как снова уснул.

Позже Лара снова склонилась над ним, нежно провела по волосам и тихо, напевно, будто уговаривая, попросила встать. Она напомнила про презентацию, после которой его ждёт повышение.

Эти слова сработали лучше любого будильника. Емеля с усилием поднял веки. Свет резанул по глазам, в висках застучало. Он ничего не сказал Ларе, просто сел на край кровати и попытался собрать мысли, тонущие в гудящем шуме. Не вышло.

Поплелся в ванную, через силу завершил утренние дела, вышел на кухню. На столе — его любимые тосты с красной рыбой и яйцом пашот, завтрак, который он ел последние пять лет. Но сейчас один вид еды вызывал тошноту.

Емеля сделал лишь глоток кофе.

— Не голоден, — пробормотал он. — Вчера много выпил.

И, не оглядываясь, выскользнул из квартиры — прямиком на работу.

Лифтовая музыка скреблась по нервам, будто наждачкой. Емеля ехал наверх, в свой опенспейс, и хмурился: от двух банок пива не бывает такого отходняка.

В лифт вошла Юлия Олеговна. Он привычно встал позади, скользнул взглядом по её силуэту. Емеля шагнул ближе, специально втянул воздух, не изменился ли сегодня её запах. Слишком навязчиво. Она обернулась. Лицо вспыхнуло, рука напряглась, но в тот же миг снова расслабилась, черты разгладились.

— Вы, наверное, нервничаете из-за презентации, Емельян Андреевич, — спокойно сказала Юлия. — Я буду с вами на выступлении. Если будут вопросы, на которые не сможете ответить, — поддержу.

Он слабо улыбнулся. В ушах звенело, свет резал глаза, всё слегка плыло.

— Спасибо, Юля, — пробормотал он и, сам не зная зачем, взял её руку, задержал в своих ладонях.

А потом желудок резко сжался. Его стошнило прямо на пол. Юлия отпрянула и скривилась. Вокруг на миг застыли недовольные лица. Но тут же все будто сделали вид, что ничего не было.

— Емеля, с вами всё в порядке? Вы ведь не пьяны? — спросила Юлия, стараясь сохранить ровный тон. — Я пришлю уборщика. Просто займитесь презентацией.

Он пытался собраться. Всё было какимто чужим, тесным, слишком долгим. Лифт уже сжимался вокруг него. Емеля ослабил галстук, упёрся ладонями в стены, глубоко втянул воздух.

Дзынь. Двери распахнулись. Поток воздуха ударил в лицо.

— Жду готовую презентацию, — бросила Юлия и вышла.

Лифт едва не захлопнулся перед самым носом Емели. Он пропустил свой этаж — пришлось спускаться ниже по лестнице. Рука болела сильнее, чем утром. Укус казался свежим. Из дверей боковой лестницы на его этаже выходили люди, шли навстречу, спокойные, будто ничего не случилось, но ведь рабочий день только начался. Кто-то улыбался, кто-то шутил. До Емели долетали обрывки фраз:

— Вот бы он его зарезал… Вдруг нас отпустят пораньше?

— Блин, это же не скажется на зарплате?

— Хорошо, что отпуск завтра, а то бы пропустил такое зрелище…

— Псих какой-то… Он же не всегда был такой странный?

Емеля не понимал, о чём речь, и просто брёл к своему рабочему месту, пытаясь унять головокружение. Он потянул стеклянную дверь и на миг замер. А про себя молился, чтобы всё стало как вчера. «После работы — в больницу, — цеплялся он за мысль. — Или даже на обеде выскочу, чувствую себя ужасно. Хочу, чтобы это прекратилось, чтобы было как раньше».

Шагнул внутрь. Опенспейс сначала встретил его тишиной. Но гул в голове не стихал. Емеля шагнул вперёд и замер: посреди этажа в опенспейсе, в странной, неестественной пустоте, стояли две фигуры, почти вплотную друг к другу.

Бедные богатые

Вечеринка шла на террасе у самого моря. Широкая площадка, залитая тёплым светом фонарей. В воздухе витал запах соли и жасмина, смешанный с дымком кальяна и цитрусом из коктейлей. Музыка стелилась по террасе тягучими электронными битами, время от времени уступая место греческому ритму. Тогда кто-то хлопал в ладоши, кто-то смеялся слишком громко, будто каждый хотел доказать, что отдыхает по-настоящему.

Столы ломились от тарелок: оливки в масле с пряными травами, тонко нарезанный сыр халлуми, запечённый на гриле, лепёшки, пахнущие дымом, и миски с хумусом, в которые гости макали хрустящие ломтики овощей. Всё это выглядело нарочито непринуждённо, словно хозяева заведения просто накидали еды, а не выстроили каждую тарелку с расчётом на идеальный кадр в социальные сети. Вокруг сновали официанты в белых рубашках, ловко лавируя между гостями, чьи наряды были подобраны с максимальной небрежной роскошью, которая стоит дорого, но выглядит просто: шёлк, лён, крупные украшения, дорогие часы.

Марк отошёл с женой в сторону, грубо потянув её за руку. Туда, где свет фонарей становился тусклее, а шум вечеринки чуть тише. Он резко повернулся к ней, голос его звучал низко, но отчётливо агрессивно:

— Шаболда тупая. Да если бы я по дурости не женился на тебе тогда, когда ты залетела, я бы сейчас отдыхал так, как хочется мне. А не с тобою возился.

Она дёрнула плечом, с неприязнью стряхивая его руку, и огрызнулась, не повышая голоса, но так, что в нём звенела обида:

— Я по делу говорила с тем парнем. Ты сам всё перевернул. Придурок ревнивый.

Развернулась и пошла прочь, бросив через плечо:

— Жду тебя в машине.

Марк остался стоять, сжимая и разжимая кулаки, пока телефон не завибрировал в кармане. Он выхватил его, глянул на экран и рявкнул в трубку:

— Ну?

Голос адвоката звучал ровно, но в нём чувствовалась напряжённость:

— Марк, ситуация сложнее, чем кажется. Один из твоих подчинённых, несмотря на компромат, пошёл в полицию.

— Значит, сливать его данные! — рявкнул Марк, не слушая.

— Это ещё может быть рычагом давления. Сейчас не стоит использовать эти данные, мы можем так вообще сделать хуже.

— Ты мне ещё расскажи, как дела делать надо! Я тебе бабки плачу, я и заказываю музыку, а ты пляши, скотина тупая!

Он резко оборвал звонок, сунул телефон обратно в карман и огляделся. Мимо проходили две женщины, одетые в лёгких платьях, смеющиеся, уверенные. Марк буркнул себе под нос, так, чтобы никто не услышал, но с отчётливой ненавистью:

— Тупые шлюхи… Если бы не жена, сейчас бы с ними позажигал.

Он двинулся к парковке, где среди ровных рядов машин ждала его жена. В салоне, с прямой спиной и отстранённым взглядом, устремлённым вперёд, она сидела погруженная в свои мысли.

Машина плыла по извилистой дороге, словно не касаясь асфальта: старт плавный, без рывка, как с горки катилась; на светофорах тормозила мягко, незаметно. В салоне не было ни гула, ни вибрации, только ровный шёпот дорогого мотора.

Василиса смотрела в окно, постукивая пальцами по подлокотнику:

— Представляешь, подругу мою какой-то старый пердун на огромную яхту позвал потусить. Сказал, можно друзей брать. Кучка старых богатеев хочет с молодыми бизнесменами познакомиться, походу.

Марк покосился на неё, в голосе скользнула жадность:

— И что ты думаешь?

— Ой, только не надо этих стариканов втягивать в наши схемы. Нафиг они нужны. Да и с Кипра я уезжать не хочу. Так что тут никаких дел.

Марк ничего не сказал вслух, но в голове у него крутилось: «Своя яхта — они должны быть при бабках. Если удастся развести их на инвестиции…»

Яхта рассекала воду, оставляя за собой длинный белый след на волнах. На носу, в ряду шезлонгов под белыми навесами, расположилась кучка пожилых мужчин в льняных рубашках, с дорогими часами, поблёскивающими даже в косых лучах солнца. Они выглядели так, будто сама жизнь им уже понятна и ничто не способно потревожить их отдых. Рядом, ближе к корме, молодые бизнесмены сбивались в группы, звенели стаканами, бросали друг другу короткие фразы, в которых слышались цифры, рынки и «точки входа». Между ними, будто цветные блики на воде, скользили девушки в купальниках. Девушки все лёгкие, смешливые, с особым озорством тех, кто привык быть украшением любого праздника. Похоже, некоторые из них были специально нанятые хостесы. Уж слишком профессионально и легко заводили беседы и поддерживали разговоры на любые темы.