Коммуна, студенческий роман

Татьяна Соломатина
Коммуна, студенческий роман

Комната

В детстве она казалась огромной. Нет-нет, она и сейчас была совсем не маленькой, особенно в сравнении с клетушками общежития и съёмными комнатушками – а то и вовсе углами – однокурсников. Но сейчас она была просто большой, а тогда – потрясала воображение. Чудилось, что у стены напротив высятся огромные великаны, сегодня ставшие всего лишь буфетом и книжным шкафом. Раньше справа от двери величественно поскрипывал Ноев Ковчег, по прошествии лет обернувшийся красивым добротным старым трёхстворчатым шкафом, украшенным вензелями и мутным зеркалом. Круглый стол в центре комнаты, ранее напоминавший арену древнеримского цирка, ныне не являлся таким уж пригодным для битв гладиаторов. Его потрескавшаяся поверхность была по-домашнему уютной.

– Я куплю тебе скатерть, чтобы ты не мёрз! – сказала Полина столу.

«Очень разумно – разговаривать со столом. Да ещё и вслух. Да-да-да, конечно, а как же – я взрослая самостоятельная женщина. Ха-ха-ха! Никому не говори!» – додумала она и подняла голову вверх. Где-то там – высоко-высоко – должна была парить огромная, казавшаяся в детстве роскошной, хрустальная люстра. Обычная чешская люстра, как сейчас выяснилось. Пыльная и даже какая-то жалкая. Но парила она всё так же высоко, как прежде.

– Шесть метров тридцать сантиметров! – похвасталась Полина Тигру. – Ты, конечно, видишь. Но в метрах ещё солиднее, чуешь? Будем надеяться, что лампочки там есть, потому что я понятия не имею, как их туда забросить. Да ещё и вкрутить. Не говоря уже о том, что у меня их попросту нет.

Она нащупала выключатель – он был слева от двери, и Поля совершенно не помнила, откуда это знает, – и комнату, погружавшуюся в сумерки, залило ярким светом.

– Да уж, на электричестве тётка Валька не экономила! – Полина и кот рефлекторно зажмурились. – А я не представляю не только как лампочки туда вкручивать, но даже как их оттуда удалять. Совершенно непонятно. Может, из рогатки? Ладно, Коротков позже со всем разберётся. Наверное. А не Коротков, так другой кто. Не важно. Важно то, что надо нам с тобой обзавестись настольной лампой. Для уюта. Что стоишь, как неродной, – заходи, раздевайся!

Тигр недоумённо глянул на хозяйку и не очень решительно стал ступать по затёртому ковру, поочерёдно смешно подёргивая лапами.

– Слушай, тебе наверняка надо в туалет, да? Подожди, мы что-нибудь сообразим! – Полина подошла к массивному книжному шкафу, выдвинула нижние ящики и обнаружила искомое – корытца для проявителя и закрепителя. Она откуда-то помнила, что они там. Тело всегда лучше ориентируется в давно забытом, чем разум. – То, что надо! Думаю, проявлять фотографии мы с тобой не будем, а тебе пригодится, да простит меня Валентина Александровна!

Девушка огляделась в поисках наиболее пригодного для кошачьего туалета места. С сомнением оглянулась на дверь во внешние коммунальные миры и решительно поставила лоток на пол в правый угол комнаты. Тигр оказался очень сообразительным. Он немедленно продемонстрировал обретённой хозяйке, что понял кармическое предназначение фотографического лотка.

– Тебе не кажется, что это святотатство? Представляешь, сотни, а может быть, даже тысячи лиц, включая, к примеру, и моё, проявились на свет в этом лотке, а ты!.. А, ладно! Жизнь с её сиюминутными насущными нуждами важнее метафизики и символизма, – махнула рукой Поля. Затем сняла, наконец, пальто и открыла шкаф. Окатило убойной волной нафталина. На вешалках сиротливо качались ситцевые и шифоновые платья фасонов сорокалетней давности. В шкафу было пустынно, гулко, пыльно и загадочно, как в склепе. Запрыгнувший было туда Тигр тут же расчихался и был выдворен наружу.

– Любопытство до добра не доводит! – строго сказала ему Поля и, бросив пальто на стол, направилась к окну.

Оно открылось с трудом. После долгой борьбы рама с хрустом поддалась, на широкий подоконник посыпались струпья краски, а в комнате стало гораздо свежее. Старенькие занавески гордо зареяли по ветру, отряхнув пыль и расправив залежалые складки. Кровати в комнате не было. На полу покоился толстый матрас. Три обычных деревянных стула завершали обстановку. Буфет топорщился разнокалиберной посудой, нижний его этаж был набит разнообразным старьём. В книжном шкафу обнаружились коробочки из-под духов, набитые облупленными бусинками и засушенными цветами. И ещё – бархатные альбомы. Клад! Точнее – кладезь… Прорези картонных страниц топорщились старыми фотографиями незнакомых людей. С одной из них взирал роковой красавец в форме офицера морского флота. «Валюше Чекалиной на вечную память и бесконечную любовь. Виктор Аверченко, 1941-й год» – гласила надпись на обороте.

– Смотри-ка, Аверченко! Может, брат этой? Или даже муж? – Поля кивнула на дверь и показала фотографию коту. Тот потянулся, понюхал и понимающе хмыкнул. – Вот и я о том же. А ты говоришь, проклятые короли. Подозреваю, что нервно курит твой Дрюон по сравнению с Валей Чекалиной и Витей Аверченко!

Ещё часа два Полина изучала содержимое альбомов, коробочек, вазочек и книг. Из «Офицерского атласа автомобильных дорог СССР» выпала пачка писем, трогательно перевязанная ленточкой.

– Оставим на сладкое! И альбомы ещё раз пересмотрим. Эти толстощёкие пупсы в благородных бархатных штанах и атласных бантах, в кружевах, а также в драных подштанниках – мои родственники, между прочим. И большинство этих красивых людей в шляпках, шляпах, фуражках и кепарях – тоже! – гордо похвасталась Тигру Полина. – Ну да ладно. Это всё хорошо, но я бы сейчас от бутерброда не отказалась. Но его у нас нет! Ты наверняка тоже не прочь перекусить? – Тигр утвердительно мяукнул. – Но я не рассчитывала именно сегодня обзаводиться семьёй, так что тебе придётся потерпеть до завтра. Я могу, конечно, позвонить Вадиму, но для этого надо выйти в этот ужасный коридор к телефону, который нельзя долго занимать. А чтобы вечером в общаге кого-то подозвали… Безнадёжное мероприятие. Да, поди, и нет там его сейчас. Опять с парнями вагоны разгружает.

Кот жалобно мяукнул и глянул Полине в глаза так пронзительно, что она быстро произнесла:

– Ладно, ладно! Семья – это прежде всего ответственность, как говорят умные нудные люди. Тем более что кофе у меня нет и сигареты заканчиваются. Ещё не так поздно, а кварталом выше есть гастроном. Докторскую колбасу будешь? Вот и отлично. Я тебя сейчас запру, а ты сиди тихо. Потому что в коридоре бродит призрак Нельки! У-у-у-у!!!

Кот преспокойно улёгся на матрас и принялся нализывать лапу.

– Смеёшься, да? Не боишься? Тогда и я не буду. Ну, пожелай мне добраться живой от двери в собственную комнату до входной и потом обратно. От этого, между прочим, и твоя полосатая жизнь зависит, эй! – прикрикнула она на довольного котёнка. – Если тут проскочу, то на улице – мне сам чёрт не брат!

Полина надела пальто, закрыла дверь и осторожно прокралась лабиринтами коридора на выход. Изо всех углов ей чудилось зловещее настороженное нечто по кличке Вечный Жид.

– Если ты домовой – то я тут живу и тебя люблю. Потому что какой же дурак не любит собственного домового? Не любить собственного домового – это то же самое, что не любить собственный дом. Так что если ты собрался пошутить – то шути не зло. А если тут бродит ещё и Вечный Жид, то ты меня от него защитишь, правда? – тихо бормотала Полина, осторожно минуя тёмные пространства. – Очень умно заклинать домового, да. Материалистка. Студентка медицинского института. Ты бы ещё «Отче наш» нашёптывала. Кстати, неплохо бы выучить.

Выбравшись, наконец, в подъезд и быстро сбежав вниз по лестнице, Полина громко произнесла, обращаясь к шуму улицы Свердлова:

– Фуф! До чего же может довести человека его собственное воображение!

– Буквально до цвинтара! – утробно провещало со скамейки палисадника.

– А-а-а!!! Чтоб вы были здоровы, Владимир! – завизжала девушка, в кои-то веки употребив столь характерную для Одессы, не любимую Полиной, сентенцию.

Полевой стан

– Чтоб ты была здорова, Романова! – орал Примус, размахивая ложкой. – Захомутать такого парня вполглаза, вполнюха, в четверть оборота! Да тебе все старшекурсницы и даже некоторые ассистенточки матку вырвут, с луком зажарят и лабораторным крысам скормят! А я буду с удовольствием наблюдать, как ты сожрёшь сердце Кроткого сырым, а недоеденное сплюнешь в придорожную канаву. Между нами, девочками, – понизил голос одногруппник и театрально-громко зашептал, обращаясь к Полине, – он это заслужил. И не жри ты так жадно, ты же леди, в конце концов! Ладно мы, простые крестьянские дети, не знавшие ножа и вилки.

– У меня давно такого аппетита не было. И так вкусно всё!

– Ещё бы, два часа продрыхнуть на свежем воздухе – у кого хочешь аппетит разыграется с таких-то праведных трудов, – беззлобно вышучивал её Примус, не забывая при этом уплетать из своей миски.

Странный он парень был, этот Примус. Уровень его общего образования и развития зашкаливал все разумные пределы даже для домашних деточек, имевших возможность погрязать в папиных-маминых и дедушкиных-бабушкиных библиотеках. Остроте его ума позавидовал бы -надцатый отпрыск поколения потомственных философов. А между тем Примус родился в неполной колхозной семье от мамы с семью классами общеобразовательной школы, зачавшей его в весьма нетрезвом состоянии в кабине бортового грузовика, близкого родственника машин, отвёзших первокурсников в красно-зелёные поля. К слову, Примус был весьма хорош собой. Отсутствие избыточной фактуры с лихвой искупалось тёмными густыми волнистыми волосами и тёмно-синими, до черноты, глазами. Он бывал очень красив. Когда его никто не видел. Когда он думал, что его никто не видит. Тогда он зависал в позе врубелевского «Демона сидящего» и, казалось, видел то, что простым смертным в их простое смертное суматошное время недоступно. Но это бывало крайне редко, да и вряд ли Примус видел хоть что-то, недоступное другим.

– Лёшка, прекрати брехать! – сказал разошедшемуся Примусу Вадим.

 

– О'кей, о'кей, о'кей, о'кей! Как скажешь, брат! Что ж я, не понимаю в чувствах-с?

Вадим не стал повторяться. Только зыркнул. Примус неожиданно заткнулся и окончательно ушёл в борщ. Мол, понял, не дурак, переборщил с шутками-прибаутками, пардон.

Кстати, о борще. Такого вкусного борща Полина действительно никогда не ела. Было ли тут дело в самом борще или?..

Когда подошло время обеда, за ними приехала всё та же бортовая машина. Парни помогли загрузиться туда своим немногочисленным девчонкам, и грузовик потрусил по раздолбанной просёлочной дороге. Только отвёз он их не в столовую. А куда-то недалеко, где было несколько дощатых столов, скамеек – и близнец грузовика, подвёзший несколько алюминиевых баков с тем самым борщом. А ещё – с кашей. И арбузы. Много арбузов.

Называлось это всё «полевым станом». Полина такое видела впервые.

И впервые же ела такой вкусный борщ. Чёрт его знает, почему он был таким вкусным? Возможно, от непривычного для неё физического труда? От свежего воздуха, палящего солнца и степной пыли? От счастья быть молодой, уставать, падать в обмороки и просто от беспричинности счастья? От того, что ей безумно нравился Вадим? Льстил интерес Примуса? Потому что нравилось быть центром внимания и пупом вселенной? Потому что девчонки были вовсе не её школьная подружка Танечка, тоже хорошая, но не такая монументальная и заботливая, как Ольги – Первая и Вторая и деловитая Нила?

Очень вкусный борщ. Хотя бабушка готовила лучше и красивее.

Очень вкусный борщ взрослой жизни на полевом стане.

Из алюминиевых баков в алюминиевые миски – алюминиевыми половниками. Есть – алюминиевыми ложками.

С чёрным хлебом.

Вторая Ольга, простецки кокетничающая с немного издевающимся над ней вездесущим Примусом.

Первая Ольга, обсуждающая с деловитым Вадимом какие-то технологически-помидорные вопросы.

Нила, шныряющая туда-сюда, успевающая налить-услужить всем на правах заботливой хозяюшки.

И абсолютно счастливая, абсолютно никчёмная Полина, совершенно довольная борщом, солнцем, пылью и этим самым чудесным, впервые познанным полевым станом.

Так вкусно ей не будет никогда и нигде. Автор ручается. Почти…

Ну разве много лет спустя, в Карельской тайге на границе с Финляндией, когда муж сделает ей салат из найденного на стоянке завалящего огурца, репчатого лука и самого обыкновенного масла. Ровно после того, как они пройдут двадцать пять километров по маршруту кряж – болотина – вырубка – кряж – болотина… Но это будет так не скоро, что Полина пока и не подозревает, что это вообще будет. Впрочем, как и всего лишь час назад она не подозревала о полевом стане с борщом.

Но вот они уже есть – полевой стан, борщ, Ольги, Нила, Примус, солнце и арбузы, арбузы, арбузы… Необыкновенно вкусные арбузы, из которых Вадим острым ножом вырезает для неё сердцевины. Может, и всё остальное будет?..

«Мужчина наверняка создан именно для того, чтобы вырезать для женщины сердцевину бытия, не так ли?»

Какие глупые мысли приходят в голову семнадцатилетним дурочкам на полевых станах за поеданием арбузов. Нет чтобы думать о чём-нибудь жизненно необходимом. Например, о том, как помыть руки после этих самых арбузов? Или что ты будешь делать, когда испачкается спортивный костюм? А испачкается он ровно сегодня. И так далее, и так далее, и так далее…

Но пока были только борщ, чёрный хлеб и красные, припорошенные на изломе инеем спелости чудесные степные арбузы. И ощущение бесконечности беспричинного счастья. И больше не было ничего. Ровно какое-то из мгновений. Равное какой-то из бесконечностей. Равной одному из…

– Ты очень красивая! – раздался голос Примуса, присевшего на корточках неподалёку. Он сплёл пальцы и вытянул руки, вывернув их ладонями вниз. – Похожа на… Первая Ольга похожа на «Девочку с персиками»[12], Вторая – на «Девушку в футболке»[13], Нила – на портрет Веры Бассет-Судейкиной[14]. А ты…

– А я? – лениво протянула сытая Полина, не глядя на Примуса. Ей не хотелось шевелиться, потому она и не увидела, как он сейчас прекрасен.

– Ты похожа на все сразу картины Куинджи. Точнее – на их модель и музу. Дитя природы. Сама природа. Бездумная, эгоистичная. Тем и прекрасная.

– Примус, тебе нет равных в искусстве развешивания лапши по нежным ушкам. Откуда в тебе столько всего, а? Девочку с персиками и девушку в футболке я знаю. Что за портрет Веры?

– Просто я очень тянулся и тянусь к знаниям. И частенько торчал в пустынной школьной библиотеке среди никому не интересных фолиантов, полученных по разнарядке. А память у меня цепкая. А портрет Веры – точная копия нашей Нилки. Хотя и написан в 1920 году. Эдакая задорная женщина-вамп. Осколок Серебряного века, покрытый пылью неореализма. Впрочем, Судейкин – прежде всего театральный художник, а вовсе…

– Значит, все удостоились портретов, и только у меня нет лица? – наигранно-обиженно перебила его Полина.

– В этом-то и прелесть, милочка! Просто ты не понимаешь этого. Ты безвидна и пуста, и только Дух Божий носится над водою…

Не будь тон этой беседы так обоюдно-ироничен, не будь Полина так сыта и беспричинно-довольна… Открой она глаза, увидь она, каков Примус и как он смотрит на неё, не будь для неё совершенно не важны слова Примуса… Не, не, не. Не сотвори Бог небо и землю…

Главное – вода, чтобы помыть руки после арбузов, нашлась. В той же машине. В таких же, как из-под борща, бидонах. Всё та же жёсткая, солёная татарбунарская вода. Нила зачерпывала ковшиком и поливала подружкам на руки. Пока девушки посещали недалёкую посадку, парни, раздевшись по пояс, обливались этой самой водой.

– Эх! Я бы тоже так сейчас! – завистливо вздохнула Первая Ольга. – Везёт им! Всё уже чешется от этих проклятых помидоров.

– Девочки, вы на меня не обижаетесь? – спросила Полина у товарок.

– Ой, да что на тебя обижаться? Дитя подземелья! – расхохоталась Вторая Ольга. – Кто же обижается на боевого товарища, потерпевшего ранение!

– Я, честно говоря, в какой-то момент тоже думала, что в обморок шлёпнусь. А потом ничего – второе дыхание открылось, – задумчиво сказала Нила. Она как раз размышляла над тем, что удивительно – но факт! Ей, городской девочке, вдруг оказались в такой кайф эти сельскохозяйственные работы, что кому расскажи – не поверят. А то и того хуже – засмеют! Честно говоря, эти самые помидоры и тёплый степной дух – это просто-таки то, для чего она рождена!

Забегая вперёд, скажем, что Нила собрала невероятное количество краснопузых. А также перцев и синих. Превысив нормы, ожидаемые от городской девчонки – вчерашней школьницы, – в десятки, если не сотни раз. Не Нила оказалась, а какой-то механизированный агрегат. Вот вам и «Портрет Веры». Даже Первую Ольгу, весьма последовательную и упёртую, она на любом поле опережала с ходу. При этом не утрачивая способности шутить, успевая ухаживать за окружающими и сохраняя неизменно жизнерадостно-деловито-услужливое выражение своего несколько кошачьего лица. На третьем месте по работоспособности в этом девическом квартете была Ольга Вторая из Кривого Рога. И в самом хвосте, замыкающей, плелась звеньевая Полина Романова. У неё даже какие-то там бумажки заполнять ни сил, ни соображения не хватало. Подсчитывал ящики и прочее, предписанное подрядом к учёту, всё тот же Вадим Коротков, добровольно принявший на себя роль сильного и мудрого взрослого опекуна при слабоумненькой юной особе.

После чудесного обеда та же бортовая машина отвезла их на поле.

Подряд – не колхоз. Как потопаешь, так и полопаешь. К бараку ребят привезли в десятом часу вечера. Учитывая, что муки совести за бесцельно пролёжанную в посадке первую половину первого рабочего дня толкали Полину после обеда на трудовые подвиги – ну, уж на какие способна, но по-честному! – ей хотелось только и только одного: упасть мордой в подушку поверх одеяла как есть. Не снимая замызганного костюма, не разувая истрёпанных замурзанных кроссовок, не умываясь (какой уж там подмываться!) – и спать, и спать, и спать! В голове полушёпотом роились обрывки полурассказов-полусказок из детства. Бабушка, дедушка и их малолетние дети долго-долго едут в теплушке в Узбекистан. «Бабушка, а зачем вы поехали в Узбекистан? Вы же русские! Вы думали, там теплее, чем в России?» Маленькая Полина Романова знала, что бабушка и дедушка у неё «из России». В детском её сознании Одесса вполне умещалась в России, поэтому она не спрашивала, где именно в России жили её бабушка и дедушка. «Кто-то раскопал, детка, что я происхожу из средней руки дворянского рода, что у моего отца был доходный дом в Москве, и имение на Волге, и конный завод… А дед – хоть и чекист был, но юный дурак – спас меня, все документы уничтожил. Влюбился-женился. Твой дед, детка, на пять лет меня моложе. Сейчас не скажешь, правда?» – тихо смеялась бабушка. Полине и бабушка и дедушка казались одинаково старыми бабушкой и дедушкой, и потому поверить в то, что бабушка старше дедушки на такой чудовищно бесконечный срок, она не могла. Ей самой было пять. А некоторым соседским мальчишкам – по десять. И они были намного! Намного-намного-намного старше её! Десять минус пять – на целую жизнь! Значит, бабушка старше дедушки на целую жизнь?! Как-то рядом с такой чудовищностью летоисчислений и числовычитаний странный неведомый Узбекистан со всей дворянской какой-то и вовсе уж фантастической предысторией отходили на второй план. Разве бабушке не стыдно было быть дворянской дочерью? Наверное, стыдно. Потому она и рассказывает это только на ночь, только шёпотом и только маленькой Поленьке, потому что все маленькие – глупые. Бабушкин голос журчал и журчал. Она сидела на кровати рядом с Поленькой в Большой Комнате бабушкиного-дедушкиного дома и рассказывала, рассказывала, рассказывала… О том, что когда она была в Поленькином возрасте, то на большом красивом пароходе переходила океан и была – страшно представить! – в самой Америке. Там же капиталисты, безработные, на улицах стреляют, и вообще – угнетают негров и прочий трудовой народ! А бабушка, такая маленькая, как сейчас Поленька, прогуливалась по верхней палубе, а бонна держала над её головкой огромный белый кружевной зонт от солнца. И как потом они с дедом, уже взрослые, ехали и ехали в Узбекистан в теплушке. Как младшая сестра Полиной мамы заболела корью. А у бабушки кончилось молоко. «А разве нельзя было пойти в магазин и купить?» – сквозь сон бурчала на неразумную бабушку Поленька. «Нет, детка!» – почему-то смеялась бабушка, хотя девочка чувствовала общую минорную тональность бабушкиных рассказов. Поленька не знала – угадывала, – что бабушка рассказывает на самом деле не ей, а самой себе. А потом они приехали в этот самый Узбекистан. И какие там хорошие оказались люди. Как не сердились на старших их с дедом детей за то, что те воровали персики в садах. А наоборот – подкармливали. Приносили вкусный урюк… Урюк Поленьке отчего-то представлялся изюмом, больно уж сухое, скрюченное слово – «урюк», – она ещё долго-долго после этого путала названия. Бабушка рассказывала, как им с дедом пришлось даже сдать Поленькину маму на некоторое время в детский дом. Потому что в детском доме хоть кормили. Сдали, чтобы выжить, ну да разве ребёнку такое объяснишь? Рассказывала, как они виноваты перед Поленькиной мамой, потому что ребёнку ничего не объяснишь и не надо даже пытаться. Даже когда ребёнку уже самому много лет. Вина – она вина и есть. И никакие индульгенции про «выжить» никогда не помогут бабушке… Поленьке было неинтересно про «детский дом», про «выжить» и про «вину», и про какие-то совсем уж непонятные «индульгенции», потому она капризно просила бабушку: «Расскажи ещё про то, как тётю Любу укусил скорпион!» Маленькая Поленька очень любила истории про тётю Любу. Тётю Любу в Узбекистане всё время кто-то кусал. То скорпионы, то каракурты, то какие-то змеи. И героическая тётя Люба всё время выживала и выживала, выживала и выживала, и никакие гады ей были нипочём! Совершенно героическая тётка! Вот бы и ей так! Бабушка быстро рассказывала любимые Поленькины истории про тётю Любу – и снова начинала рассказывать себе, как тяжело быть русским в Узбекистане. Потому что не все люди такие хорошие, как непосредственно рядом живущие соседи. И о том, как тяжело быть русским учителем в узбекской школе, куда никто не хочет сдавать детей, где дети не хотят говорить по-русски и учить математику и физику. И как однажды русский учитель может оказаться ранним утром на холодной горе в завязанном мешке, на первый раз живой. И как тяжело собирать хлопок, а хлопок должны собирать все. Даже русские дочери русских дворянок средней руки, имевших доходный дом в Москве, имение на Волге и конный завод… Они же – дочери чекиста. Такие вот странные дворянско-чекистские дочери. Странные гибриды, появившиеся на свет в результате попытки навеять населению шестой части суши сон золотой, обернувшийся кровавой невыносимой явью. Вынесенной. Выжитой. Слушай, внученька, сказки! Иногда бабушка вдруг внезапно хохотала своим красивым низким голосом и начинала говорить чуть громче, чем обычно, что-то странное:

 

– Мыть палубу! Розовая мечта моей молодости! Ещё в детстве видела я, как матрос лил воду из большого шланга, а другой тёр палубу жёсткой, косо срезанной щёткой на длинной палке. Мне подумалось тогда, что веселее ничего быть не может. С тех пор я узнала, что есть много повеселее, но эти быстрые крепкие брызги бьющей по белым доскам струи, твёрдая, невиданная щётка, бодрая деловитость матросов – тот, кто тёр щёткой, приговаривал: «гэп! гэп!» – осталось чудесной, радостной картиной в долгой памяти. Вот стояла я голубоглазой девочкой с белокурыми косичками, смотрела благоговейно на эту морскую игру и завидовала, что никогда в жизни не даст мне судьба этой радости. Но добрая судьба пожалела бедную девочку. Долго томила её на свете, однако желания её не забыла. Устроила войну, революцию, перевернула всё вверх дном и вот наконец нашла возможность – суёт в руки косую щётку и гонит на палубу. Наконец-то! Спасибо, милая[15].

Закончив говорить что-то странное, бабушка уже не смеялась, а утирала слёзы, выступившие в уголках глаз.

– Бабушка, ты про что? – недоумевая, спрашивала маленькая Поленька.

– Это не я. Это Надежда Александровна Лохвицкая.

Про что там какая-то Лохвицкая, маленькой Поленьке было не так интересно, как про собственную бабушку, и потому она просила её рассказать ещё про Узбекистан. И бабушка рассказывала снова тихим, журчащим голосом про то, как прекрасно бывает умыться из арыка… «О боги, боги! Зачем вы придумали хлопок?» – шептала бабушка уже совсем спящей Поленьке. Палящее солнце, баи в чайханах, батраки в поле. Русские в поле. Русские дети русских – в поле. Батраки. А детдомовских в поле на хлопок не гоняли. И какое это счастье – ледяная вода арыка…

– Так! Что за лежбище?! А ну быстро все повставали!!! – звонкий голос Нилы вырвал Полин краткий усталый сон из подушки бывшего туберкулёзного санатория.

Обе Ольги, похоже, тоже не разделяли вечернего энтузиазма бойкой Неонилы.

– Встали, присели, потяну-у-улись! Я заварила чай! Быстро пьём и начинаем заниматься санитарно-гигиеническими и хозяйственными процедурами!

– Я не хочу этого чая. Он отвратителен! – заныла Полина.

– Не хочешь чая? Драй палубу! – с этими словами Нила всунула Полине растрёпанный веник.

– Подметать? Сейчас? Ночь на дворе… – Поля с ужасом посмотрела на Нилу. Затем с не меньшим – на веник.

– Если не подметать каждый раз «сейчас», то можно по уши утонуть в говне. Поверь мне! Я живу в коммунальной квартире с немного не от мира сего – в том, что касается домашнего хозяйства, – мамашей. И парой старушек-маразматичек. День уборки минус – два ведра говна плюс. Давай-давай! Кроме того, это дисциплинирует!

– Девочки, так воды хочется! Обыкновенной пресной воды! – занюнила Вторая Ольга.

– Я согласна с Нилой! Хотя видит бог, как я устала и как я понимаю Полину и Ольгу Вторую. Но если мы распустимся, то действительно – привет! Мы превратимся в засранок-развалюх. Надо что-то придумать. Какое-нибудь эдакое слово чести. Меня папа так учил делать. Обычно помогает. Папа говорил, что главное для человека – самоуважение. Вот! Давайте вслух все вместе произнесём: «Если я сегодня не постираю носки – я не буду себя уважать!» Давайте, давайте! Хором!

– Если я сегодня не постираю носки – я не буду себя уважать! – нестройно протянули девушки.

– Если я сегодня не почищу зубы – я не буду себя уважать! – бодро подхватила Нила инициативу Первой Ольги.

– Если я сегодня не помою задницу… – начала подхихикивать Вторая Ольга.

– …то завтра она слипнется! – захохотала Нила.

– Если я сегодня не сдохну, то торжественно клянусь завтра утром выйти к страшному жёлобу затемно и помыться холодной водой во всех труднодоступных местах! – развеселилась Поля.

Как ни странно, дурашливое поведение придало им сил. Они подмели комнату, протёрли подоконник, вымыли чашки, постирали у всё того же пресловутого жёлоба носки. Насколько смогли – очистили обувь. Отдраили зубы. И все вчетвером, уже без сопровождения, посетили белёный вонючий каземат без дверей.

– Оля, – шепнула Полина Первой Ольге, к которой чувствовала более выраженное расположение, нежели к прочим девушкам. Видимо, именно в ней концентрировалось то главное, чего недоставало самой Полине, – целеустремлённость и умение доводить начатое до самого настоящего конца. Может, и не поэтому. А потому, почему люди чуют дружеское расположение друг к другу – без «почему». Ни от чего. Вроде и более достойные объекты есть, но сердцу-то ведь не прикажешь! – Оля, я стесняюсь спросить, но… – Полина пыталась подобрать достойные слова. Но она как-то никогда и ни с кем о таком не говорила. Во всяком случае, в относительно взрослом возрасте, когда люди уже научаются решать подобные дела самостоятельно.

– Я знаю, о чём ты хочешь спросить, – шепнула та в ответ. – У меня та же проблема, что и у тебя. Насколько я успела заметить. Я только порадовалась за наших подруг, но у меня тоже не получается то самое вот так вот. Вот тут вот. Без дверей. По маленькому ещё ладно. А вот…

– Да. Девки – молотки. Никаких рефлексий. А мне кажется, что если я… Во-первых, при этом же бывают звуки. А вдруг там, за стеной, по соседству, сидит тот же Коротков. А тут я ка-а-ак бабахну!

Обе девушки рассмеялись.

– Или как представлю себе, что такой весь умный Тарас или Примус, набитый цитатами из классики выше крыши, сидит сейчас там же, неподалёку, размышляя о живописи или изобретении спасительной вакцины от всего, и вот с таким же умным видом…

Их настиг вовсе уж истерический хохот.

Согласитесь, странные девушки. Кто же о таком говорит? А ещё студентки. Дочери интеллигентных родителей. Поколение, уже не знавшее, слава богам, ни теплушек, ни ссылок. Поколение, уже не знавшее, слава Советам, ни Америк, ни Швейцарии, ни бонн, ни гувернанток. Поколение, не знавшее историю ни по учебникам – потому что все учебники истории врут, ни по рассказам бабушек-дедушек. Потому что те позволяли себе в лучшем случае шёпотом, на ночь – и то в виде сказок. А то и вовсе ничего себе не позволяли, потому что не о чем. Поколение, воспитанное на официальных политических песнях, около-диссидентских кухонных трёпах. Поколение домашних комсомолочек, не умеющее толком ни подмыться, ни просраться в условиях, чуть отличных от квартирных, простите автору грубость. Он сам из этого поколения – и посему на эту грубость имеет полное право.

– И что делать будем?

– Завтра в посадку пойдём!

– Договорились. Надеюсь, до того времени у нас не будет заворота кишок.

– Оль, я, как дура, взяла один-единственный спортивный костюм. А всё остальное – так. Шорты-джинсы. И смотрю, тут по вечерам уже зябко. Я же думала, что тут сентябрь такой же, как в Одессе. Я даже куртки не взяла, представляешь? Что делать?

– Позвони родителям, пусть привезут.

– Ну не-ет. Не буду! Я же – корень зла. По матери. Отец так – фоном. И тут вдруг – с мольбами о помощи. Я добровольно в такую задницу не полезу. Лучше голой здесь буду помидоры собирать до самого Нового года!

– Ясно. А у меня всё с точностью наоборот. В смысле расстановки фигур. У меня папа – главный. А мама – малый ребёнок. Даже не фоновая фигура… Ладно. У тебя проблема, а я тут разговорилась. Ко мне папа в субботу приедет. Я ему позвоню с почты и скажу, чтобы захватил пару-тройку костюмов и курток. Прорвёмся, сестрёнка, не дрейфь!

– Слушай, а что бы мы делали, не будь у нас этих мам и пап и телефонов на почте, а? Совсем мы к жизни не приспособленные.

– Так только кажется, Поль. Только кажется. Просто зачем об этом думать, раз пока есть телефоны на почте и папа с парой курток? Если бы да кабы… Сослагательное наклонение – не наш метод!

12В. А. Серов, «Девочка с персиками» (Портрет В. С. Мамонтовой), 1887.
13А. Н. Самохвалов, «Девушка в футболке», 1932.
14С. Ю. Судейкин, «Портрет Веры Судейкиной» (позднее мадам Стравинской), около 1920.
15Тэффи. «Воспоминания».
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29 
Рейтинг@Mail.ru