Естественное убийство – 3. Виноватые

Татьяна Соломатина
Естественное убийство – 3. Виноватые

© Соломатина Т. Ю., 2013

© ООО «Яуза-пресс», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Нигде во всей России, – а я порядочно её изъездил по всем направлениям, – нигде я не слушал такой глубокой, полной, совершенной тишины, как в Балаклаве.

А.И. Куприн

Пролог

В один из дней сентября 1991 года судебно-медицинский эксперт Всеволод Алексеевич Северный был вызван на труп молодого мужчины, обнаруженный в полуразрушенной хибаре одной из подмосковных деревенек. Причина смерти по тем временам была крайне заурядная – огнестрел. Следователь, не удовлетворившись полученным протоколом вскрытия, вызвал Северного в затрапезную рюмочную поговорить.

– Что думаешь? – между второй и третьей вскользь, что свидетельствовало о серьёзной озабоченности, кинул следователь.

– Ничего, кроме того, что уже написал в заключении.

– Ну а… – замялся тот на секунду. – Дополнительные соображения?

– Какие дополнительные соображения могут быть у судмедэксперта?

– Ну не прибедняйся, не прибедняйся! – заскрипел следователь.

– Ну если не прибедняться, то… – Северный прищурился и, минуту помолчав, сказал: – Юра Паратино вот каков: это невысокий, крепкий, просоленный и просмолённый грек, лет сорока. У него бычачья шея, тёмный цвет лица, курчавые чёрные волосы, усы, бритый подбородок квадратной формы с животным угибом посередине – подбородок, говорящий о страшной воле и большой жестокости, тонкие, твёрдые, энергично опускающиеся углами вниз губы.

– Какой ещё Юра Паратино?! Ты что, знаешь личность покойного?! – Следователь стал похож на борзую, почуявшую зайца.

– Нет, с «личностью покойного» я не знаком. Я процитировал тебе отрывок из повести Куприна «Листригоны». Уж очень похож покойный на Юру Паратино. С той только разницей, что наш клиент помоложе будет. Лет тридцати, плюс-минус год-другой.

– Тьфу на тебя, цитатник Мао Цзэдуна! Библиофил хренов! – тут же утратил гоночный интерес следак. – Меня очередной висяк к земле ближе гнуть будет, а он тут Куприна цитирует, – беззлобно пробурчал следователь, налил по четвёртой и, тяжело вздохнув, торжественно провозгласил: – Ну, за всё живое!

Ни малейших возражений против такого тоста Северный не имел и, чокнувшись с приятелем, выпил до дна.

Между пятой и шестой Всеволод Алексеевич узнал, что «личность покойного» так и не установлена, несмотря на все принятые положенные меры. Что домишко, где труп обнаружен местными детишками, играющими в казаков-разбойников, никому не принадлежит, потому как владеющий им дедок года два как помер, хотя БТИ не в курсе, – наследники не объявились. Никаких «базовых» отпечатков пальцев, никаких улик, вообще ничего. Труп был в новёхоньком костюме с девственно чистыми карманами, в новой рубашке, в новых носках и в новых ботинках – всё безликое и приобретённое, скорее всего, где-нибудь на рынке, причём турецком. После седьмой следак начал жаловаться на всё то, на что все мужики имеют обыкновение плакаться друг другу после седьмой, – на нищету, на начальство, на партию и правительство вкупе с текущей политэкономической обстановкой, а также на жену-недотёпу и детей-оглоедов. И возможно, стёрся бы навсегда из памяти Всеволода Алексеевича Северного неопознанный «висячий» труп, как стирались сотни других, если бы не Александр Иванович Куприн со своим Юрой Паратино.

Глава первая

Маргарита Павловна была совсем непохожа на свою тёзку из «Покровских ворот». Характер не такой, чтобы «полком командовать», да и ума не «выдающегося». Напротив, нрав – хоть к ране прикладывай. А умственные способности, как она сама считала, очень средненькие, если не сказать хуже; в школе с тройки на тройку с минусом еле перебивалась, и те ставили лишь потому, что она никогда никому не доставляла никаких хлопот. Прилежная. Но способностей никаких. Совсем никаких. Ни способностей, ни стремлений. Да и прилежание не ученическое, не честолюбиво-упорное, а из серии «всем угодить». Без подобострастия, без хитрости, без далеко идущих планов. Свойство натуры такое было у девочки Маргариты – всем угодить: родителям, что назвали столь двусмысленным именем, из претенциозной Марго моментально обращающимся в простонародную Риту; учителям, завучу, директору, школьной техничке и одноклассникам, дворнику и продавщице гастронома. Девочка Марго-Рита очень удивилась бы, узнай она, что со всеми общалась «по горизонтали», как именуют уважительное, ровное и спокойное общение, без подобострастия или высокомерия в зависимости от положения в табели о рангах – растиражированного новомодного пособия по приобретению аристократизма для «новых денег», менеджеров и скучающих от безделья престарелых девиц.

Марго-Рита не обижалась на пакости, не таила зла. И была готова прийти на помощь вчерашнему обидчику, плюнувшему в её стакан компота, несправедливо полагая, что плюнул хулиган туда не по гнилой своей гопнической природе, а случайно и незлонамеренно. Вчера плюнул, а сегодня палец занозил, выдирая штакетину из забора, значит, занозу ему надо помочь вынуть. А что завтра он в клочья изрежет Марго-Рите её единственное пальтишко, перешитое из старого маминого лапсердака, и утащит из кармана мелочь – ну так то будет завтра. Сегодня ему плохо – и нужна помощь. А в помощи нуждающемуся отказывает только очень плохой человек.

Девочка и понятия не имела, что она – хороший человек. Но если главной красотке класса, три дня тому обсмеявшей Марго-Риту за её затасканные старые боты, сегодня нужно фигурной гладью заштопать прожжённую в фартуке дыру – она заштопает. Потому что главную красотку сперва соцприслужница, а затем и мама с бабушкой заругают. И совершенно неважно, что о благородном поступке Марго-Риты главная красотка завтра же забудет и подвергнет несчастную троечницу очередному осмеянию. Маргариту Павловну с детства отличало какое-то изначальное, не привнесённое, не индуцированное никакими религиозными институтами смирение. Впрочем, она и слова-то такого не знала – смирение. А религия – опиум для народа. Это всем детям великой страны под названием СССР было отлично известно.

Странным идиопатическим смирением Марго-Риты пользовались все. Даже не замечая, что пользуются. «Ритка! Я штаны изгваздал, мамка заругает!» – кричал старший брат. И Ритка без второго слова стирала, потому что как иначе? «Ритуля, погладь мне блузку!» – командовала старшая сестра. И Ритуля гладила. «Марго! Почему полы не надраены?!» – гудел отец. И Марго скоблила и надраивала. «Маргарита! Перемой бутыли!» – кидала мама. И девочка без второго слова перемывала тридцать бутылей для закрутки яблочного компота, впрок натаскав из колодца воды. Как-то так сложилось, что самая младшая из троих детей, Марго-Рита была по определению ответственной за всё. И никто не считал это из ряда вон выходящим или неправильным. Старший на три года брат Петька был «спортсмен и талант». Старшая на полтора года сестра Светка – «умница и красавица». И только Марго-Рита была просто Риткой. Безмолвно любившей отца, прошедшего всю войну и умудрившегося выжить в штрафбате. Иногда он выпивал и даже некрепко побивал маму, ну да ему всё прощалось. Бессловесно жалевшей работающую на трёх работах не слишком нежную и ласковую маму. И благоговейно обожающей «спортсмена и таланта» Петю и «умницу и красавицу» Свету. Ритку же никто не замечал, как не замечают люди тротуар, спеша по своим ежедневным делам.

Что правда, не совсем никто. Например, её очень любил один щенок. Она притащила его домой, и ей разрешили оставить замурзанного тощего кутёнка во дворе их маленького обшарпанного домика. Разрешили оставить безо всяких условий. Марго-Ритка была из тех, кому не нужно ставить условия. Потому что забота о ближнем своём была для неё безусловным понятием. И некоторое время никого ближе этого щенка у неё не было. А потом, когда Ритка откормила худосочного приблудного лишенца в толстого, красивого, намытого и начёсанного пёсика, – он пропал. Хотя был очень послушным и никуда со двора не ходил. Лишь частенько день-деньской сидел у калитки, поджидая свою несравненную любимую Марго-Риту из школы, из гастронома, из «сбегай к тёте Кате за спичками!» и изо всех прочих её отлучек.

Отец тогда, казалось, впервые заметил свою младшую дочь. Она оббегала все окрестности и вернулась домой, молча размазывая по грязным щекам нескончаемыми ручейками текущие слёзы.

– Чего сырость разводишь?! – скрипуче прикрикнул родитель.

Задыхающаяся от горя Ритка еле выдавила, сглатывая гортанный спазм:

– Кубик пропал.

Кубиком щенка прозвал именно папа. Сперва у приблудыша вовсе не было клички. Марго-Рита никак не могла определиться, какое громкое имя из подсмотренно-подслушанных в трофейных фильмах подходит её красавцу-собаке. Отъевшись же на всяческих помоях, кои мама приносила с одной из своих работ – в завод-ской столовке, и на Риткином пайке, тайком отжимаемом для него из её собственных скудных обедов, и ещё на толстых полёвках, водившихся в огородике, кутёнок стал так толст и гладок, что очень коренасто смотрелся на своих рахитичных коротких лапках. Любя безоглядно только Ритку, спасённый пёсик понимал, что со всей стаей надо быть ласковым, пусть и не от такой души, как со смешной и тоже немного рахитичной коротконожкой – человечьим девочкой-щенком. Большой одноногий человек, вожак этой стаи, сегодня вроде в неплохом настроении, значит, самое время из невооружённого нейтралитета перейти если не к взаимо, то уж точно выгодной для него, собаки, симпатии. Пёс осторожно стал передвигаться в сторону Риткиного отца, сидящего на крыльце и оглаживающего свою вечно изнывающую от фантомных болей культю. Шажок – повиливание. Ещё шажок – ещё повиливание. Аккуратно. Чтобы не спугнуть благодушное настроение большого человека, не разъярить нечаянно. В глаза не смотреть! Большие грозные люди этого не любят. Это Ритке можно смотреть прямо в зрачок и вертеть хвостом, как пропеллером. С большими грозными людьми, особенно с такими странными мужчинами, лишёнными одной, а то и нескольких лап, надо очень осторожно! Личный опыт, полученный в суровом бездомном щенячьем детстве, был глубоко вытатуирован у пса на подкорке. Не говоря уже о том, что большая собака, согревающая, ласкающая, защищающая, из вкусно пахнущего пуза которой струилось тёплое молоко, если вцепиться в вентиль и потоптать рядом с ним лапами, исчезла из его жизни именно после того, как подошла, повиливая хвостом, на коварный ласковый зов, к такому же без одной нижней, опирающемуся верхними лапами на две здоровенные палки. До Ритки щенок любил только ту большую собаку, дающую подогретое молоко. Впрочем, эта любовь выветрилась из его сознания куда быстрее страха перед траченными эпидемией повального отсутствия лап человеческими самцами.

 

Шажок – повиливание…

– Что, тварь, солнцу радуешься? – беззлобно обратился к пёсику Риткин отец. – Всякая тварь солнцу радуется, – со значением заключил он.

Мужик и сам сегодня радовался солнцу. Точнее, тому, что именно сегодня с утра боль, которую недоумки-врачи почему-то именуют фантомной, была чуть меньше адски реальна, чем обыкновенно. Это был необыкновенно прекрасный день, когда водки можно было выпить почти просто так, а не для того, чтобы заглушить разрывающее, жгущее, лишающее остатков разума, непрекращающееся страдание несуществующих семидесяти сантиметров плоти. И покромсал бы топором эту проклятую ногу, как постоянно преследовало в ночных кошмарах – сам! Сам рубил по сантиметру точной умелой плотницкой рукой, семьдесят точных взмахов остро заточенного топора на один кошмар, семьдесят эпизодов кошмарной же пыточной острой боли, парадоксально облегчающие боль, запредельно измождающую, – но нет её! Нет! Просыпаешься в поту, впиваешься ногтями в… изодранную в клочья простыню. Жена опять утром будет бурчать, что белья не напасёшься. Будет плакать. А младшая дочка Ритка, глядя на всех своими чистыми, спокойными, ясными, как море после бури, глазами, станет штопать простыню, заваривать матери иван-чай и подавать отцу вонючие папиросы. Не понимая (или понимая? Чёрт её разберёт, странная девчонка, старшие удались, а эта – последыш-поскрёбыш, случайный результат жениных слёз и его похмелья, блаженная какая-то, аж страх берёт и неуместная, не приставшая фронтовику нежность к этой замурзанной соплюхе затапливает), почему крик, за что мать оплеуху получила. Будет всех тешить бессловесной заботой, а не орать заполошно на отца, как Петька, и не фыркать истерически на мать, как Светка.

Обрадованная ласковым обращением «тварь» прилегла на брюхо и, метя пыль хвостом, подползла поближе.

– Ну иди, иди сюда, паршивец! Экий ты стал…Кубик!

Пёс подскочил и быстро, но элегантно, без глупых собачьих ужимок взлетел на крыльцо и аккуратно приземлился рядом с большим мужчиной без одной большой задней (на человечьем: «нижней») лапы. Тот потрепал его по холке. У псины хватило мудрости не напрашиваться на бо́льшее. Так он и сидел неподвижно рядом с Риткиным отцом целый час. И даже выражение морды слепил правильное, мужицкое. Только цигарки на зубе не хватало для полной иллюзии посиделок двух бывалых корешков, понимающих друг друга без слов.

На крыльцо присел щенок-приблудыш, приживалка милостью девчачьей. А ровно час спустя встал с крыльца полноправный член стаи (на человечьем: «семьи») пёс Кубик, понимающий толк в солидном мужском молчании. И никаких противоречий не было в собачьей душе между безоглядной, безусловной всепоглощающей любовью к Ритке и тайной любовью-дружбой с пропахшим болезненным потом и дешёвым табаком одноногим мужиком. Ритка пахла счастьем и детством, то есть щенком, и потому была с Кубиком одной крови. Одноногий мужик пах зрелостью, уважением и какой-то опасной тайной, вызывающей и ужас, и восхищение, желание тихо скулить от страха и неизбывную потребность волчьего гена, присущего любой псине, в битве, в долгом ночном одиноком беге, в насыщении свободой.

Кубик верёвки вил из Ритки и уважительно издалека раскланивался с её отцом. Марго-Рита ни в жизнь не поверила бы, что её суровый батя Павел любит потешную дворнягу. А может, и поверила бы, потому что воспринимала в жизни всё как неизбежное. Как факт. Как необходимость – необременительную и не требующую размышлений – скоблить и драить полы, заваривать чай, вынимать занозу из чужого грязного пальца, штопать чудесный фартук главной красавицы класса, стирать Петькины штаны и гладить Светкины блузки. У этой уважительной мужской пёсьей дружбы-любви был только один минус – Кубик перестал бояться больших мужчин без лап. Иные татуировки не стоит сводить никогда.

– Искала? – помрачнев, спросил отец.

– Весь район обегала, – тихо прошипела Ритка, боясь зайтись в истерике. Она не любила истерик. Слишком часто Светка устраивала истерики. Марго-Рита не понимала и боялась истерик. Она считала истерики бессмысленными, не формулируя свои чувства подобным образом. Как ничего не формулируя, всё чувствует собака.

– Понятно! – сдавленно прорычал отец. Именно прорычал, хотя не было в этом рыке ни одной буквы «р».

Через полчаса он вышел из дому, прицепив к культе ненавидимый им протез, причинявший ему немыслимые страдания. Обычно отец ходил с костылями и рядом с уцелевшей длиной ногой болталась подкрученная пустая брючина. Но сейчас надел протез. Протез и свой единственный приличный, ещё довоенный костюм. И, не сказав ни слова, вышел из дому. Ритка смотрела в окно на отцовскую спину. То, что папа вышел куда-то из дому на протезе и в костюме, очень напугало её. Она знала, какое у него сейчас лицо – хмурое, недоброе и мучительно кривящееся при каждом шаге.

Он вернулся поздно вечером и долго сидел на кухоньке, о чём-то зло переругиваясь с матерью. Ритка не спала, а только делала вид, снова и снова думая о том, что завтра ещё раз обойдёт весь район. И даже весь городишко, от «железки» до переезда, если потребуется. И обязательно найдёт Кубика. Она не понимала, о чём ругаются мать с отцом. Они почти всё время ругались. Это изначально было частью её жизни – и значит, было нормально. Странно, но она знала, что постоянно скандалившие мать с отцом на самом деле очень любят друг друга. Мать любит отца немножко сильнее, чем он её. Но отец тоже любит мать. Ритка это знала, и ей этого знания было достаточно без дополнительных объяснений. Объяснения – это доказательство. Как в теореме. В доказательстве теорем Ритка всю школьную жизнь путалась, сколько ни зубрила. Совершенно непонятно, зачем и кому пришло в голову эти дурацкие теоремы не только выдумывать, но ещё и доказывать! Доказывать выдумки – в этом деле были сильны главная красавица класса и старшая сестра Светка, но никак не Марго-Рита. Вот аксиому она ещё могла худо-бедно заучить наизусть, аксиомы были не так мучительны, как теоремы. И вообще аксиомы – это то, что знаешь откуда-то сразу. Вот как про любовь матери и отца. Сразу всё знаешь про любовь – и этого достаточно. Потому Ритка не прислушивалась, а лежала наедине со своими мыслями о Кубике и только раз отвлеклась на слишком резкое и громкое отцовское «убью!». Это не напугало Ритку. Отец часто говорил матери: «Убью!» – но ещё ни разу не убил. Так что девочка снова задумалась о своём горе. И странное ощущение посетило Марго-Риту… Попроси кто её сформулировать – она бы и не поняла, чего от неё хотят. Она и слова-то такого не знала – «сформулировать». Очередную треклятую формулу на доске мелом нацарапать, мучительно копаясь в памяти и сгорая от стеснения под снисходительным взглядом учительницы и насмешливое хмыканье главной красавицы (да ещё и умницы!) класса? Но тогда, ночью, маленькая Рита, пребывая в страшной тревоге, вдруг ощутила, что человек чаще счастлив, чем несчастлив. Разве это не счастье – играть со щенком? Но когда ты играешь со щенком, ты просто играешь со щенком, не понимая того, что это – счастье. А когда щенок пропадает, ты несчастлив. И понимаешь это. Поэтому отныне она, Маргарита, играя со щенком, будет так же сильно радоваться, как теперь, когда он пропал, грустит. И счастья в её жизни будет куда больше, чем несчастья. Девочка решила всегда радоваться всему хорошему или даже просто неплохому. Приняла решение понимать счастье. И стараться не грустить, пока не сделано всё для того, чтобы плохое или нехорошее было исправлено. И надо отдать ей должное: всю свою взрослую жизнь она так и поступала.

Но тогда, несмотря на снизошедшее ощущение, ей всё равно было очень плохо, и очень горько, и ещё – очень обидно. Даже взрослые люди частенько ведут себя, как дети. Что уж говорить о маленькой девочке?.. «Неужели Кубик меня бросил?» – думала она примерно один раз на сотню мыслей о том, что́ с ним и как он, куда он мог деться, её ненаглядный Кубик. Детское горе настолько же сильнее взрослого, насколько огромнее для детей мир, зеленее трава, выше дома и деревья. Картонная коробка силой детской фантазии преображается в замок со сводами, огромными залами и населяется рыцарями и прекрасными дамами. О том, что такое для ребёнка потеря любимого и любящего щенка, лучше даже не представлять. Впрочем, любой «недоумок-врач» скажет – и скажет правду: ампутация конечности в детском возрасте не вызывает адских фантомных болей впоследствии. Потому что память нервных окончаний детская же, короткая. Нет долгого опыта – нет знаний. Нет знаний – нет печали. Только что-то такое… болезненно неуловимое, восприятие себя «не таким», но без мук осознания. Без преисподней ясного понимания потери.

На следующий день отец застрелил соседа.

Пришёл к соседу. Застрелил его из охотничьего ружья. Перезарядил. И сам застрелился. Вернувшаяся с работы жена соседа подняла заполошный вой. Пока бегали до телефона, пока вызывали милицию. Милиция констатировала факт бытовухи. По пьянке. Никто не виноват. В смысле, из оставшихся в живых. И чего они не поделили? Нервные они, эти послевоенные инвалиды. Подумаешь, у одного левой ноги нет, у другого – правой. Маресьев вон без двух ног вальсирует, а эти… Ни силы, ни воли. Тьфу, одним словом. Забот, что ли, у милиции мало? Их, покойничков, дело. Закопанное. Похороненное.

Улица, район, да и весь городок шумели: рядили, гадали, сплетничали. На это времени и сил у людей всегда с запасом. Даже когда нечего есть и портков на всю семью не хватает. Любопытство – один из главных человеческих пороков. Животных, вроде собак, впрочем, тоже. А и действительно, как тут не интересничать? Чего вдруг? Прежде-то у соседей были вполне мирные отношения. Здоровались. Соль-спички-дрова. Выпивали иногда вместе. Особенно на День Победы и всякие прочие красные дни календаря. И вдруг – на тебе! Не иначе – допились. Соседка показала, что отец Риткин заходил накануне. Чего-то с мужем её пил-рядил. Поскандалил немного. О чём? Она не слышала. Мужики часто спорили. Особенно после третьего стакана самогона. Потому что у соседа ордена-медали были, а у Риткиного отца – нет. Штрафбат. В общем, кто больше герой войны. Потом всегда мирились. Никто и внимания давно не обращал.

Соседи были пришлые. Из Архангельска. Риткин отец тутошний, от веку подмосковный. Вдовы ещё и в день похорон страшно пособачились. Риткина мать интересовалась, откуда у соседки вечером, в канун стрельбы, было мясное жаркое, что Риткин отец жрать отказался. И о чём говорили мой с твоим, разве не припоминаешь, сучка?! Так откуда, если мяса сейчас днём с огнём во всей области не достать? И не её ли, соседкин, мужик, не раз и не два останавливаясь у их калитки, рассказывал, как у них на Севере вкусно собак приготовляют, поглядывая на дочкиного округлившегося щенка, весь исходя слюной?

Баб разливали водой.

Светка проорала Ритке, что отец из-за неё стал убийцей и сам себя убил. А это – смертный грех и теперь из-за Ритки гореть папке в аду! В каком аду? Нет ада и рая, это всем октябрятам, пионерам и комсомольцам известно. Нет, потому что бога нет. И ещё Светка кричала Ритке: «Будь ты проклята!»

Брат Петька дал Светке пощёчину, после чего она долго рыдала, демонстративно прижимая к полыхающей ланите алюминиевую кружку.

Ритка подавала на поминальный стол. Мать и соседка уже обнимались и плакали. Петька был не похож на «спортсмена и таланта», а был мрачен и хмур. Светка не была «умницей и красавицей», а, настрадавшись вволю, верещала пуще обычного, тыча острым подбородочком в бессловесную Ритку. Когда все утихомирились, Ритка вышла на крыльцо и просидела всю ночь, тупо уставившись в звёздное небо. По щекам её лились тихие слёзы. Но она их не замечала. Очнулась Ритка, когда звёзды стали гаснуть. Через пару дней сильно заболела. Врач сказал: от стресса и переохлаждения. Болела с месяц. В бреду искала Кубика и просила отца не убивать себя из-за неё.

 

Марго-Рита не обладала способностью анализировать факты и делать выводы. Она выжила. И продолжила жить, как жила, имея в душе две непреходящие раны – пропала любимая собака, отец застрелился из-за неё, Ритки. Правда, кое-что, как ей ни было стыдно, её обрадовало. Светка кричала, что отец Ритку любил больше всех. Надо же! Марго-Рита об этом понятия не имела. И на какое-то мгновение в её чистой душе даже подняла голову небольшая гордынька. Подняла и тут же снова опустилась, уступив место всепоглощающему горю, с которым уже ничего нельзя поделать и которое уже никак нельзя исправить, а можно лишь пережить. И предметом этого окончательного горя был, как это ни стыдно самой Ритке, не отец, как это и положено выверенными протоколами приоритетов людских скорбей, а именно пропавший щенок-подросток Кубик. Выздоровев, Ритка почему-то поняла, что Кубик уже никогда не вернётся и что даже имени его… клички, в смысле… упоминать вслух при домашних не стоит. Искать его нужно тайно. Нужно – при всей очевидной бессмысленности поисков. Надо искать, точно зная, что он никогда не найдётся. Искать Кубика, чтобы даже в невозможности его найти быть счастливее, чем в несчастном знании о том, что он никогда не найдётся. Только так она сможет пережить окончательное горе, чтобы снова больше радоваться, чем грустить. Так она решила, эта маленькая, глупая, безотказная, смиренная троечница.

Всю жизнь она искала Кубика в каждой собаке. Иногда даже находила.

«Спортсмен и талант» Петька укатил с Москву и поступил в институт.

«Умница и красавица» Светка оказалась не такой уж и умницей. Тоже укатила в Москву, провалилась в театральный институт, пошла работать на какой-то завод и быстро выскочила замуж, потому что красавицей всё-таки была.

Мать тоже вышла замуж. Внезапно и удивительно вышла замуж за мужика со всеми конечностями и моложе себя. Светке было в кого пойти красавицей. Ритка вышла и лицом, и статью – в отца. Мужчине – нормально. А коренастой женщине с крупными чертами лица да без особых талантов на многое в этой жизни рассчитывать не стоит. Так говорила сестра Светка, за что неизменно удостаивалась плюхи от брата Петьки.

Счастливая и помолодевшая мать, прихватив Ритку, укатила с новым мужем в Казахстан покорять целину. Школу Ритка окончила уже там, оставаясь всё такой же бессловесной, смиренной и прилежной. С материным мужем у неё были прекрасные отношения. Он был очень хорошим человеком. И мать родила ему красивого здоровенького бутуза. Ритка с удовольствием нянчила младшего братика. Назвали его Павлом. Новый материн муж не возражал. А у Ритки теперь было два брата – старший Пётр Павлович и младший Павел Петрович. Взрослый и серьёзный Пётр Павлович жил в красивой большой Москве. Маленький, похожий на щенка Кубика, толстенький и чуть кривоногий Павел Петрович рос у обожающей его Ритки на руках. Потому что мать вскоре после родов умерла. Вроде как что-то с сердцем. Ослабела внезапно, родив четвёртого ребёнка, да так и угасла, хотя никто не ожидал: такой помолодевшей и счастливой она последнее время казалась. Марго-Рита осталась жить с отчимом и с удовольствием растила Пашку. «Ой какая молодая мама! От какого цыгана в подоле принесла?!» – говорили Ритке иногда прохожие, когда она прогуливалась с братиком, младшим её на четырнадцать лет. Учиться стало и вовсе некогда.

Об институте для Ритки и речи не шло со сплошными-то тройками в аттестате зрелости. Окончила заштатный кулинарный техникум по специальности «повар-кондитер» – вот и всё образование. Замуж вышла. Не так чтобы по большой и красивой любви, а потому что уже время подошло – двадцать один год. Ещё чуть-чуть – и перестарок…

Сколько они с Василием Николаевичем уже вместе живут? В 1967 году расписались. Ну да, Пашке как раз тогда семь лет исполнилось… Неужели уже сорок четыре года они с мужем прожили? Вроде и жизнь длинная, большая… а как один короткий день пролетела. Столько дел, столько событий – значительных и с виду неважных, а как один-единственный день. Страны разваливались, гражданства менялись. Всё время что-то происходило… Нервы, волнения, радости, горести – стоящие и нестоящие. Праздники и будни. А утром проснулся – как будто и не было ничего до этого дня. Оглянешься – огромное поле позади. Где паханое, где – запущенное. Огромные степи прошедших времён. Большей частью – так и неподнятые целины. С чем-то уже никогда и ничего нельзя сделать. Ничего нельзя исправить. Но встряхнулся, посмотрел вперёд – и как и не было вчерашнего. Как там внук Санька называет этих… пожирателей времени? Лонгольеры, что ли? Читает и смотрит всякую муть. А ей некогда. Сейчас душ, кофе, в церквушку забежит – и в Севастополь по делам надо ехать. По срочным, неотложным. Все дела неотложные. Осенью уже шестьдесят пять. Вся родня соберётся. А какой тут юбилей, если ещё сезон? Неуместный. Но – надо! Банкет будет больше обычного. И хоть бы с комфортом разместить всю ту родню. Успеет ли она дооборудовать новое здание? Шестьдесят пять – и всё дела, дела, дела… И никто, кроме неё… Алёшка, сын, требует, чтобы она на него всю собственность переписала. Она не против. Но из Алексея Васильевича хозяин никакой, признаться честно – весь в отца. Да и не он этого требует, если разобраться. Лёшка художник: ему не до хозяйства, он весь в эмпиреях парит. А вот жена его новая, молодая – у той руки чешутся. Особенно с тех пор, как Маргарита Павловна яхту приобрела. Да ладно бы хозяйство к рукам прибрать – Маргарита Павловна не возражала бы. Лизанька хочет к рукам деньги прибрать. А кто в двадцать два года денег не хочет? Все хотят… Тут понять Лизаньку можно. Но в двадцать два ещё не понимают, что деньги надо вкладывать в дело, а не в машины-сумочки-платья и побрякушки. Маргарита Павловна Лизаньку в прошлый сезон пригласила к себе, в гостевой дом, чтобы посмотреть, как девочка работает. А девочка и не работала совсем. Спала до полудня. Массажиста в номер вызывала. Хныкала, что пляж здесь никакой, другое дело на Фиоленте или в Ялте! Никто и не против такого образа жизни Лизаньки. Пусть отдыхает, пока молодая и возможность есть. Но ни Лёшке, ни Лизаньке это хозяйство не оставишь: сразу развалится. Им же самим тогда жить не на что будет. А так-то Лизанька хорошая. Уж как Светлана Павловна злословила, когда Лёшка на ней женился! Светка, правда, и первую Лёшкину жену не любила. Но Светка вообще мало кого любит. Себя она любит. И мужчин. Последний раз замуж вышла в шестьдесят за мужчину на десять лет её моложе. А Лёш-ку, всего лишь сорокачетырёхлетнего, уж как высмеивала, что он на Лизаньке женился. Но Лёшка-то мужчина – ему не грех! А Светка всё-таки женщина. Помолчала бы, а она – высмеивать. Молчать Светка никогда не умела. А Лёшка – за себя постоять. Вот уж тогда Светка с Лизанькой сцепились… Правду говорят: что старый – что малый. Главное, Светке такое не говорить. Добром не кончится. Или Лизаньку в старые запишет… Светка – бог с ней. Плохо, что Лизанька с Санькой общего языка не нашли. Неудивительно. Между ними всего двенадцать лет разницы. Никто от неё и не требует, конечно же, быть ему матерью. У Саньки прекрасная мать. Но Лизанька могла бы не так явно раздражаться, не так уж часто они с Санькой пересекаются. Да и внук любимый мог бы поменьше папиной жене хамить. Лизаньку вслед за Санькой уже все называют папиной дурой. Ну куда это годится?! Он, Санька, конечно же, умный. Всё читает, читает. Парень из-за книг ослепнет скоро! Но не все люди одинаковые. Уж как Маргарита Павловна ни старалась мальчишке объяснить – ни в какую. «Я, – говорила она ему, – тоже книг не читала и не читаю. Ты же меня не оскорбляешь!» – «Ты, бабушка, – отвечал сорванец, – хорошая. А она – плохая!» Ну кому папина новая жена хорошей будет? Но всё равно, грубости это не оправдывает. От Лёшки в налаживании отношений толку никакого. Как приезжает – так и засаживается с отцом в шахматы играть да водочку попивать. Такие уж у них характеры… Зачем Лизаньке её Лёшка? Лизанька красивая, молодая. А Лёшка в свои сорок четыре мог бы и получше выглядеть, да и деньги какие-никакие зарабатывать. Не покупают картины – займись чем-нибудь другим. Пиши себе на здоровье, коли бог талант дал, но работать куда-нибудь устройся. Маргарита Павловна как-то попросила Лёшку залы ресторана расписать пейзажами, заплатить предлагала. Так он раскричался: мол, что он, совсем скотина – с матери деньги брать?! Так денег и не взял. И залы ресторана пейзажами не расписал. Пока, во всяком случае. Два года уже всё только собирается… Да что она тут сама с собой сплетничает, близким людям кости перемывает! Вставать пора!

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru