Татьяна Толкачева Мама, душа моя

Глава 1

Пролог. Ледяная Госпожа

Кто же теперь расскажет, кем она была на самом деле? За много веков до наших дней эта скифская принцесса, или провидица - она же Госпожа Ак-Кадын по алтайской народной легенде - прибыла верхом на плато Укок. Начала она свой путь c ледника, где берет начало крупнейшая река Алтая — Катунь, у подножия Белухи. Разделяющая Запад и Восток, эта гора на границе России и Казахстана и в наши дни таит в себе много загадок, притягивая к себе словно магнитом и мороча головы путникам. Даже не слишком впечатлительные альпинисты, отважившиеся на подъем, свидетельствуют о непонятных огнях, освещающих гору по ночам. Рассказывают и о тех, кто отправился туда после заката и не вернулся.

Экспедиция Николая Рериха искала в этих местах землю обетованную – вход в мифическую страну Шамбалу. Будете в Верхнем Уймоне – загляните в мемориальный дом-музей, пройдитесь рериховскими тропами. Может быть, и вас поманит Беловодье своими загадками. Алтайцы же считают гору Белуху священной по сей день, а Ак-Кадын называют Белой Госпожой - хранительницей покоя подземного мира.

Доподлинно известно одно: наша величественная всадница была женщиной необычной. Путь ее из предгорья Белухи был долгим и трудным, что слегка омрачило чело молодой странницы. Спустившись с Катунского хребта, прекрасная амазонка, облаченная в индийские шелка и золоченый головной убор, окинула уставшим взглядом раскинувшуюся перед ней знойную долину. Стояло короткое Алтайское лето.

Через плато Укок в Железном веке уже пролегли первые торговые пути. Караваны с товарами из Средней Азии приходили в долину, которую в те времена населяли пазырыкцы, поэтому чужестранцы не были редким явлением. Тем не менее, местные ребятишки, разинув рты, с удивлением разглядывали искусные татуировки мифических птиц и зверей, украшающие руки одинокой всадницы. На бедре ее красовался изысканный кожаный кошелек с растительным орнаментом. Переведя взгляд выше, дети и вовсе остолбенели – так величественно возвышалась она над ними в своем сияющем на солнце венце, изображавшем древо жизни.

- Сын, беги скорее к вождю, сообщи о прибытии высокородной гостьи, - позвала одного из мальчишек выглянувшая из юрты хозяйка.

- А вы присядьте с дороги, Госпожа, - предложила она величественной всаднице, почтительно склонившись в поклоне и указав на кресло с витыми деревянными ножками под ковровым навесом.

Мальчик с трудом отвел глаза от изображения грифона - оленя с клювом и рогами на плече незнакомки – и помчался что есть духу. Вскоре показался воин на коне; за плечами вождя развивался шелковый плащ, а сбрую лошади украшала деревянная резная бляха с изображением человека-льва. Он спешился и опустился на колени перед сидящей на его троне Ак-Кадын.

- Ты оказала нам честь, Госпожа.

Расстегнув свой кошелек, Ак-Кадын извлекла из него костяной предмет.

- Здравствуй, вождь, я привезла тебе благословение Богов Беловодья. С этими словами знатная гостья протянула ему личину-подвеску тонкой работы с изображением рыбы. Вождь озабоченно вгляделся в лицо высокой гостьи.

- Благословение, о Госпожа?

- Высокогорье убивает меня, вождь. Следующей зимы мне не пережить, скоро воды Катуни унесут меня, - печально ответила Ак-Кадын, ведающая все наперед.

Шесть дней пазырыкские шаманы курили благовония – семена кориандра и конопли - у постели ведуньи, грудь которой жег неведомый огонь. Над юртой печально кричали и кружились белые птицы. На седьмой день Ак-Кадын не стало.

Прекрасное тело молодой женщины мумифицировали, обрядили в лучшие ткани и положили в саркофаг из дерева, водрузив ей на голову почти метровый золоченый венец. В жертву богам были принесены шесть лошадей. Их поместили в соседней камере кургана, в котором и похоронили Ак-Кадын в конце августа. Рядом с саркофагом госпожи Беловодья положили лебедей из войлока. Пазырыкцы верили, что эти птицы поедали частичку души умершего и уносили ее в небеса.

Тело ведуньи сохранилось практически нетленным до наших дней благодаря леднику, образовавшемуся в затопленном вскоре после захоронения погребении. Для высокогорья Алтая характерен суровый климат, короткое лето, вечная мерзлота. Из ледника она вышла, и в ледник вернулась.

***

Итак, плато Укок, две с половиной тысячи лет назад, поздняя осень. Здесь начинается наша история. Дети встали в круг. Они передают из рук в руки сверток. Как капустку, они поочередно снимают лист за листком в надежде обнажить таинственный предмет, скрытый внутри свертка. Когда последний ребенок, замыкая круг, разворачивает самую нижнюю обертку из ткани и обнажает игрушечную птицу из войлока, земля начинает содрогаться, и картинка рассыпается.

В результате сильного землетрясения, которые не редкость на Алтае, дух ледяной госпожи потревожен. На земле люди в панике ищут убежища, а тем временем в небо взмывает стая белых лебедей, унося душу Ак-Кадын высоко в небо… и далеко в будущее.

Глава 2

Мария

Мелькали лица, бешено крутился калейдоскоп эпох и пейзажей, а Душа Ледяной Госпожи все скиталась по свету в поисках пристанища. Словно в тумане, блуждая по лесу, услышала она крик новорожденного. Следуя зову, в предрассветный час Душа оказалась на широкой равнине, посреди которой возвышался огромный валун, окруженный камнями поменьше. В какие неведомые дали забросили ее чудесные лебеди? Что за могучий богатырь раскидал эти камни? Очертания глыбы напоминали морду лошади, а камни поменьше, составлявшие основу валуна, ее копыта. Казалось, это верный конь Ледяной Госпожи лишь ненадолго опустился на передние ноги отдохнуть перед дальней дорогой.

За сходство с прекрасным животным каменную глыбу из кварцевого песчаника весом более двадцати тонн жители Тульской губернии издревле называли Конь-Камень. Современные ученые считают этот валун на крутом склоне берега Красивой Мечи природным объектом – остатком ледника, пришедшего с гор миллионы лет назад. Эти края были знамениты своей живописной рекой (даже в летописи о Красивой Мече упомянуто!), холмами и выходами скальных пород. Но не только природной красотой славились они. Во времена язычества здесь было культовое место - археологи нашли в соседнем овраге камни, похожие на жертвенники. Вокруг валуна совершали обрядовое «опахивание», чтобы защитить скот от болезней. Местные жители верят, что камень обладает магической силой. Женщины приходят к нему по сей день просить о рождении детей.

Там, у камня, Ак-Кадын и нашла ребенка. Боясь потревожить малютку, Душа Ледяной девы свернулась мягким невесомым калачиком внутри нее. Отныне Алтайская ведунья будет питать и наполнять это крошечное тело своей неутомимой энергией горных рек.

На рассвете, перед службой, отправилась в свое еженедельное паломничество к Коню-камню бездетная жительница села Козье. Батюшка ругал ее за пустые суеверия, но разве кто остановит женщину в ее стремлении стать матерью? Может быть, христианский бог услышал ее многочасовые молитвы под высоким деревянным сводом Пожилинского храма Димитрия Солунского, или смилостивились древние боги язычников, но сегодня еще издали она заметила у подножья камня белый кокон. Крестьянка развернула пеленки - что за чудо такое - девочка, живая? Удивительно: малышка не плакала, а завороженно смотрела на небо, где прямо над ней, словно завесу, расправила белые крылья с черным оперением большая птица.

Появившаяся на свет в 1917-м, маленькая Маша не подозревала, что она найденыш. Но вот что она знала точно, это то, что внутри нее жила Душа. Были они неразлучны, как легкие и воздух. Вспахать землю с помощью соседской лошаденки, засеять свои десять соток картошкой, затем три месяца нескончаемых заготовок и закруток на зиму - Маше все было по силам. А потом - долгое ожидание лета в приземистой избушке-мазанке на переднем крае села за триста верст от Москвы, где зима припечатывает тяжелую дверь своими сугробами четыре месяца в году.

Многие уходили работать на оружейные заводы и угледобывающие предприятия области, а мобилизация первой мировой забрала из деревень последних крепких мужиков. Отлихорадили революционные годы, сжигая иллюзии и надежды взрослых обитателей деревни, оставляя шрамы мужчинам и не принося облегчения женщинам от тяжелого крестьянского труда. С ранних лет Маше приходилось работать на земле, но девочка никогда не плакала, и никому не жаловалась.

Пожилино было родовым имением Алексея Ираклиевича Лёвшина1[1], одного из основателей Русского географического общества. После революции 1917-го в здании усадьбы Левшиных была организована школа, куда каждое утро пешком за пять километров отправлялась маленькая Маша. Рядом со школой стоял дом середины XIX века, где жили учителя. Там девочка иногда тихонько дожидалась работающую на церковном складе мать. (Козье было в часе ходьбы от Пожилино, и возвращаться в сумерках одной Маше не разрешалось).

Когда-то Левшина называли «Геродотом казахских степей». Он написал фундаментальный трехтомник «Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей». Поскольку казахи кочевали на огромных территориях от Каспия до Алтая, его работа охватывала и восточные регионы, включая предгорья Алтая. Как один из 17 основателей Русского географического общества, Лёвшин курировал и снаряжал экспедиции по всей империи, включая Алтай. Он анализировал отчеты исследователей, в том числе труды Василия Васильевича Радлова, российского востоковеда-тюрколога2[1], археолога и этнографа. В бытность свою учителем гимназии в Барнауле, он совершил десятки экспедиций по Алтаю. Именно он в 1865 году первым применил научный подход к раскопкам алтайских курганов (Берель и Катунь). Он заметил, что под каменной насыпью сохраняется мерзлота, которая «консервирует» органику — дерево, кожу и ткани. Благодаря Радлову археологи узнали, что у древних тюрков была своя письменность, а алтайские курганы хранят сокровища мирового уровня. Это открытие позже позволило Руденко3[2] найти пазырыкские мумии.

Простая деревенская девчонка, Маша ничего не знала о трудах бывшего владельца усадьбы и его коллег по географическому обществу. Не слыхала она и о раскопках пазырыкских курганов под руководством Руденко, происходящих в то самое время на Алтае. И все же, ее отчего то влекли пылившиеся на полках чудом уцелевшей дворянской библиотеки книги о далеких кочевниках. Слетая с пожелтевших страниц, всадники былых времен звали ее прокатиться по Чуйскому тракту в чудесную страну Беловодье. И какая-то ниточка внутри Марии тесно связывала ее - никогда не покидавшую родного села - с кочевым народом.

Шли годы. В здании храма Димитрия Солунского, где когда-то молилась, а потом охраняла колхозное зерно ее приемная мать, теперь устроили клуб. Там на танцах шестнадцатилетняя Мария и встретила Ивана, который был годом старше. Машиным мечтам о дальних странствиях не суждено было сбыться. Она вышла замуж, как того хотели ее приемные родители. Она стала матерью - этого от нее требовала природа. А потом была война и новая мобилизация.

Мария осталась одна с малолетними детьми на руках. Она не думала постичь Бога, но свято хранила все дарованные ей жизни – так велела ее Душа. Маша воспитала шестерых детей, пять из которых – провели с ней несколько месяцев в погребе почти без света и еды. Там они жили зимой 41-го, в буквальном смысле, под немцами.

Фашисты заняли их дом, А Мария с детьми переселились в подвал. Спали на мешках картошки, собранной неутомимыми Машиными руками той осенью, ею же и питались. Иногда из жалости, скучающий по своим детям немецкий солдат делился с ними остатками консервов. Так и выжили. По весне они вернулись из погреба в свой дом. Словно впервые, Мария увидела непривычно залитую светом (в подвал он едва пробивался) и совершенно пустую горницу - чтобы пережить русский холод, немцы сожгли в печи всю мебель.

Оккупация закончилась, вскоре в деревню вошли советские войска. Летом 1945-го, почти ослепший и без ноги, вернулся Иван. А через год родилась Люся. Она отличалась от других мальчиков и девочек – детей войны, которые помнили тот темный подвал. Люся, дитя света и надежды на совсем другое будущее, не боялась ничего.

“Ты должна учиться,” Мария шептала по ночам в ушко девочки. Твое предназначение – идти дальше.”

Глава 3

Люся

Ее звали Людмила, милая людям. «Люся – светлая голова», говорили учителя. От Марии в наследство Люсе достался несгибаемый характер, а душа Алтайской ведуньи наградила ее неутолимой жаждой познания.

Вот она – десятилетняя девочка с двумя гладкими косичками на прямой пробор, в коричневой школьной форме. Со стопкой книг в руках, Люся сидит за занавеской на подоконнике. Выпас коз, главного богатства и источника пропитания семьи, доверен остальным детям. Все знают: можно потянуть занавеску и найти ее, младшую, но никто не осмеливается. Люсе можно отлынивать от хозяйственных дел.

На дворе 1956-й. Сталин умер три года назад. Колхозники теперь могли получать паспорта и уезжать в город – работать и учиться, но по большей части они оставались малограмотными с тремя классами образования: в Козьем работала только начальная школа. Путь в соседние села или райцентр для желающих учиться дальше был не близким.

Основная часть населения Козьего была занята на колхозных полях и пастбищах. Люся же задалась целью уехать из деревни. Всему виной была Пожилинская школа, куда после начальной школы в Козьем попала отличница Люся. Массивные стены старой кладки резко отличались от типовых советских времянок из силикатного кирпича. Дух дворянской усадьбы XIX века сохранялся в стенах школы, делая ее районным центром просвещения и привлекая лучших учителей. От них она узнала о высотном храме науки на Ленинских горах – новом здании Московского Университета – и вознамерилась туда попасть.

Люся рано начала задавать неудобные вопросы, ставя под сомнение существующий порядок вещей. Кто решает, кому принадлежит знание, и какие знания считать верными? Почему девочки учатся лучше, но мальчики позволяют себе говорить громче и увереннее, как только мышечная масса и тестостерон дают им ложное представление о себе, как венце творения? Почему хромосомный набор XY доминирует над комбинацией XX? И почему вдруг она, единственная в семье русоволосых и сероглазых туляков, уродилась смуглянкой с царапающим взглядом чуть раскосых, угольно-черных глаз?

По ночам, когда Люся засыпала, перед ее глазами вставали леса странно прекрасных формул; скручиваясь по спирали, вились гроздья ДНК. Материнские и отцовские аллели уступали, доминировали, кружились в парах.

Как вы наверное догадались, любимым школьным предметом девочки была биология. На формирование у Люси интереса к этой науке сильно повлияла книга Менделя1[1], которую среди прочих трофеев отец Иван непонятно почему привез с войны. Под лампочкой Ильича (в село только что пришла электрификация) Люся вечерами штудировала труд австрийского основоположника генетики (благо немецкий тогда преподавали повсеместно, а где было сложно разобрать, настырной школьнице помогала с переводами учительница).

У Люси было собственное приусадебное хозяйство, где она с энтузиазмом повторяла опыты Менделя с горохом2[1]. Представитель семейства бобовых был идеальным подопытным: он быстро рос, занимал мало места, мог опылять сам себя, но также его можно было опылять с помощью кисточки.

По примеру Менделя Люся сначала следила, чтобы растения опыляли только сами себя и у каждого поколения гороха были одни и те же черты: высота кустов, окраска цветков, форма горошин. Потом она стала скрещивать непохожие кусты. Если бы была верна гипотеза о том, что в потомках смешиваются черты родителей, то гибрид высокого и низкого горошка был бы среднего размера, а гибрид зелёного и жёлтого обладал бы промежуточным цветом. Но во втором поколении горох напоминал только одного родителя.

Тогда Люся стала скрещивать получившиеся гибриды — и потерявшиеся во втором поколении черты вернулись. Например, у исходных кустов с гладкими горошинами и кустов с морщинистыми получилось исключительно «гладкое» потомство, но примерно четверть «внуков» оказалась морщинистой. В

в третьем поколении растения разделились уже на четыре типа. При этом скрытый признак внезапно «выскочил» снова в пропорции 1:3 к доминантному.

Увлечение Люси весьма одобрял проживающий по соседству сельский агроном. Он уважительно относился к законам Менделя о наследственности, ведь они помогали выводить новые сорта пшеницы, у которых гены устойчивости (например, к кислотности почвы или избытку известняка) являлись доминантными. Люсе же эти законы помогли с путевкой в жизнь.

В советское время, особенно в 1950–1970-е годы, была распространена практика выдачи колхозных путевок на учебу. Колхоз имени Ильича тоже был заинтересован в собственных специалистах. Кто-то из жителей села Козье уезжал учиться по направлению от колхоза в Педагогический или Тульский сельскохозяйственный институт. Абитуриенты с направлением от колхоза шли по отдельному конкурсу. Это значительно упрощало поступление в престижные вузы, так как проходной балл для «целевиков» был ниже, чем для городских ребят.

Летом 1964-го на общем собрании правления колхоза имени Ильича случилось событие, перевернувшее судьбу Люси: По рекомендации агронома Тихона Алексеевича ей, выпускнице Пожилинской школы, выдали официальное направление на Биолого-почвенный факультет МГУ, который как раз начал принимать ребят «от земли», так как считалось, что они лучше понимают практику сельского хозяйства.

И вот уже Люся, нервно сжимая в руках традиционную стопку книг, с тревогой заглядывает в списки о зачислении в здании знаменитой высотки на Ленинских горах. Ее, золотую медалистку из сельской школы, приняли в Московский Государственный Университет имени Ломоносова!

***

Попав в МГУ в середине 60-х, Люся стала свидетельницей больших перемен на факультете. Кафедра генетики и селекции находилась в процессе «реабилитации» - она потеряла приставку «Мичуринская», а после отставки Никиты Хрущева был снят с поста заведующего Лысенко, считавший генетику «лженаукой». Начался стремительный процесс возвращения классической генетики в учебные планы. И тут Люсе опять повезло: до 1973 года биологи и почвоведы продолжали учиться вместе, и помимо геоботаники, биохимии растений и ее применения в сельском хозяйстве, ей оказалась доступна и фундаментальная наука с ее новейшими молекулярными подходами.

На биофаке Люся изучала цитогенетику. Девушка научилась ювелирной работе с микроскопом и приготовлению цитологических препаратов. Говорили, что у нее хромосомы в окуляре выстраивались в идеальный ряд. Темой диплома она выбрала «Экспериментальный мутагенез: как различные факторы (химические вещества, радиация) вызывают наследственные изменения»3[1]. Тема звучала многообещающе для селекции — создания новых сортов растений с заданными свойствами. Но вернуться в родной колхоз с целью применить знания на практике Люсе не пришлось.

Учеба на биофаке в 60-70-е включала в себя не только лекции, но и уникальную «полевую» культуру. Активно развивались Ботанический сад на Воробьевых горах и Звенигородская биостанция. Летние практики для студентов были временем не только сбора гербариев, но и формирования особого «биологического братства» с песнями у костра и неформальным общением с профессорами. Выезжали студенты и сотрудники в экспедиции в самые отдаленные уголки СССР — от пустынь Средней Азии и заповедников Дальнего Востока до Белого моря, где в шестидесятых была создана Беломорская биологическая станция (ББС).

Заинтересовавшись цитогенетикой, Люся мечтала об экспедиции на Белое море с целью изучения флоры северных районов. Северные виды растений часто имеют уникальные механизмы адаптации, которые отражаются на структуре их хромосом. Летом1966-го года она отправилась в стройотряд Н.А. Перцова на ББС и прикипела к этому человеку и к этому месту всей душой. 4[1]

Поездка на Белое море была возможностью уйти от «стерильной» лабораторной генетики (где есть только пробирки) в настоящую эволюционную генетику. Там можно было увидеть, как наследственность помогает растениям и животным выживать в экстремальных условиях приливов и отливов, ледяной воды и короткого лета.

Однажды ей так сильно не захотелось уезжать с биостанции, что Николай Андреевич не устоял и принял ее на работу. На пилораму, в качестве плотника! Сегодня старую мебель на биостанции найти уже трудно, но если она где-то еще сохранилась, то, наверняка, помнит Люсины руки, поскольку основной ее задачей был вековечный ремонт старых тумбочек, шкафчиков, полок…

Должность была незначительная, но суть не в этом: теперь стало возможным не расставаться с любимым Севером, бродить по тайге, сливаясь с северной природой, по которой непостижимо тосковала ее душа. Уйдя в академический отпуск и задержавшись на станции, Люся принялась облагораживать ботанический сад, до этого запущенный. Ей хотелось, чтобы он стал не клумбой, а коллекцией северных растений, которые она собирала вблизи станции и в горах Хибинах.

На основе лесоустроительной карты Люся сделала новую карту растительности, для которой ею был исхожен весь полуостров Киндо, где расположилась биостанция. Потом девушка занялась изучением растительности островов и организовала несколько экспедиций на Кузокоцкий архипелаг, остров Великий. Она обратила внимание на то, что старые бревна, которые приплыли по морю во времена лесосплава, теперь лежат в десятках метров от кромки воды — сказывается быстрый подъем берега, и эти бревна стали основой нового растительного сообщества.

В одной из таких мини-экспедиций собирая гидробионты, водоросли - фукусы, Люся познакомилась с другим студентом-практикантом, охотившимся за необычными ракообразными – морскими желудями, и улитками. Открывая для себя новый мир, где каждая гора и обрыв оказались результатом многочисленных землетрясений, которые некогда сотрясали северные земли, они нашли на гранитном островке - луде - Медвежьей участок со следами одного из самых недавних землетрясений. Ныне о нем знают практически все, туда организуют студенческие экскурсии.

Молодой человек специализировался на генетике популяций. Изолированные популяции на островах (лудах) в губах Кандалакшского залива служили идеальным полигоном для изучения дрейфа генов и микроэволюции. Он приехал на ББС, чтобы собрать материал по полиморфизму (разнообразию признаков) морских улиток-литорин.

Они разговаривали ночами напролет обо всем подряд, например, о модном тогда на Биофаке представлении о клетке как высокотехнологичном мегаполисе. Это был целый клеточный мир с его стальным каркасом, заводами, и кладовыми. По микротрубочкам там шагали белки-канатоходцы - «Кинезины» и «Динеины» - (транспортные белки-строители), марширующих по специально построенным организмом мостикам, спешащим туда, где нужно достроить или починить поломанные клетки. Их «тела» были обмотаны цепями», а к хвостам прикреплены ценнейшие микро-грузы.

Такое «инженерное» видение клетки перекликалось со снами Люси, которые она видела в детстве. На Биостанции родилась их дочь Ксения. Люся была счастлива, со всей энергией молодости сочетая материнство с исследовательской работой. Ей казалось, она была на пороге захватывающих открытий. Но вскоре все изменилось…

Люся долгое время думала, что просто ушиблась на пилораме, слишком рьяно исполняя обязанности плотника, или застудилась в поисках новых растений для цитологического анализа. Как шутили на станции, «биолог сам себе и аптека, и госпиталь»5[1]. Вот и Люся - молодая, деревенская девчонка - долгое время отмахивалась от саднящей боли в груди и занималась самолечением. Но фельдшер в соседнем поселке Пояконда посоветовал как можно скорее поехать обследоваться в Кандалакшу, Мурманск или даже в Москву.

В те годы бурно развивались радиационная генетика и мутагенез. Исследовалось влияние ионизирующего излучения и химических веществ на наследственность, а полярные регионы рассматривались как уникальные площадки для мониторинга природного радиационного фона. Студенты могли исследовать частоту спонтанных мутаций у северных видов (например, у тех же моллюсков на лудах) в сравнении с популяциями средней полосы. Не думала Люся, что теперь подопытной станет она сама.

Люсе пришлось покинуть любимую биостанцию и навсегда расстаться с Севером. Вместе с мужем они вернулись в Москву и поселились в пригороде, рядом со Звенигородской биостанцией, где он продолжил работу, а Люся с дочкой, в перерывах между сессиями химиотерапии, принялась изучать новые места в окрестностях заповедника. И находила для себя много интересного, нового, достойного пристального изучения. Возле дома в огородике посадила растения, привезенные из ботанического сада ББС. И продолжала жить, как привыкла. По Беломорской биостанции, конечно, скучала. В звенигородской квартире на самой большой стене она нарисовала пейзаж, точно такой, какой каждый день видела из окна на ББС.