Татьяна Комарова Лаундж-бар "Звезда галактики" Вторичка

Я разглядывал пару за столиком в центре бара — парень отжигал, размахивая трубочкой, а девушка кивала ему с таким видом, будто мыслями она уже в другом месте. Когда Лика принесла счёт, я перевёл взгляд на нее, и на долю секунды потерялся. Это была как будто она и не она: лицо ее казалось чуть иным, притягивающим и настораживающим одновременно.

— Михаил, — в её голосе появилось что-то такое... не официальное, а скорее заинтересованное. — Вы сегодня говорили про дельфина?

Она чуть склонила голову набок:

— И что, он был совсем рядом?

Я моргнул, и «двойная экспозиция» схлопнулась. Передо мной снова стояла просто Лика.

— Да, буквально в двух метрах.

Лика улыбнулась:

— Дельфины в нашей бухте частые гости, но обычно к берегу близко не подходят. Вам действительно повезло.

Я расплатился, и она пошла к стойке, стуча каблучками. Я провожал ее взглядом в задумчивости и наверно только поэтому заметил, как Лика едва заметно кивнула охраннику, указав на меня подбородком.

Выйдя из бара, я закурил, стоя у перил террасы и глядя на море. Через некоторое время ко мне подошёл охранник. Звали его по-разному, кто Даня, кто Дан.

— Не одолжишь огня? — спросил он.

Я достал зажигалку, щёлкнул. Ветер с моря был сильный, огонёк метался, норовил погаснуть. Даня наклонился, сложил ладони лодочкой вокруг моего пламени, но ветер был хитрее — всякий раз задувал огонь с неожиданной стороны.

— Да вот хрен его знает, — выдохнул я. — Ветер сегодня вредный какой-то!

Даня усмехнулся.

— Давай я, — сказал он и взял зажигалку. Щёлкнул. Огонёк снова заметался. Он прикрыл его руками, я свои руки поверх его положил, и он наконец-то прикурил.

— Спасибо, — сказал он, возвращая зажигалку. — Хороший у тебя огонёк, ровный.

— Эм... спасибо? — я не понял, то ли это комплимент зажигалке, то ли мне.

Он усмехнулся, хлопнул меня по плечу и ушёл.

Лежать и предаваться воспоминаниям было, конечно, хорошо, но еще нужно было успеть на завтрак.

Завтракать я пошёл в лаундж-бар. Утром дежурила Лея. Славик однажды сказал, что она похожа на астероид — и, глядя, как она скользит между столиками бесшумно, словно в невесомости, я понимал: он не преувеличивал.

Мой любимый столик в углу оказался занят, так что я расположился у окна, заказав кофе и блинчики. Не спеша позавтракав, я жестом подозвал Лею для расчёта. Девушка кивнула и тут же принесла терминал. Стоило мне приложить карту, как свет мигнул и вовсе погас, укутав зал в лёгкий полумрак. Лея извинилась, объяснив ситуацию тем, что на подстанции, вероятно, снова искрит трансформатор. По её словам, резервное питание запустят минут через пять-десять, поэтому она предложила мне либо подождать, либо, при наличии, расплатиться наличными.

Мысль о наличных заставила меня внутренне усмехнуться, я вздохнул и развёл руками. Лея молча кивнула, и в её взгляде мелькнула лёгкая, почти неуловимая грусть — словно она ждала другого ответа.

Минут через пять резервное питание дали, терминал включился, и оплата прошла. В тот момент, когда терминал пикнул, подтверждая оплату, я заметил, что она смотрит в мою сторону с лёгким разочарованием. Но она быстро опустила глаза и ушла.

Пока я завтракал, Славик прислал сообщение, что Зелёная сегодня холодная и они с Аллой пошли к Голубой. Пришлось бежать догонять ребят. Хорошо, что всё для купания было с собой.

Дорога вниз по ущелью была знакомой. Я несколько раз уже ходил этой дорогой купаться в Голубую бухту. Бухта небольшая, с обеих сторон укрытая горами и вода в ней всегда на пару градусов теплее, чем в Зелёной.

На пляже Голубой бухты на брошенном на гальку лежаке загорала Алла, Славик с двумя инженерами по пояс в воде перекидывали друг другу мяч. Я крикнул им и помахал рукой, они в ответ, перекрикивая друг друга, стали звать меня к ним четвертым, потому что Алла отказалась категорически.

Я скинул футболку и пошел в воду. Мяч шлёпнулся возле меня, я дотянулся до него и отпасовал Славику. Играли мы долго и с удовольствием. Алла хоть и не присоединилась к нам, но активно и язвительно комментировала все наши успехи и промахи с берега.

Потом мы вылезли и развалились на прогретых солнцем камнях. Галька под спиной была тёплая, почти горячая, и я машинально перебирал пальцами округлые камешки, чувствуя, как они приятно давят на ладони. Славик отряхивался рядом, как мокрый спаниель, и делился новостями о марсианской программе. Корабли к Марсу уже ушли - два грузовика и один с экипажем, причем пилотируемый в облегченной конфигурации. Что-то там для пилотируемого не сходилось в расчетах по полезной нагрузке, ну и пришлось ужимать. А еще, чтобы после всех пересчетов массы траекторию оптимизировать, старт назначили раньше на неделю. Я сжал камень в руке и перестал слышать прибой. В голове автоматически запустился калькулятор. «Урезали защиту». Если они сэкономили на алюминии, то каждый сантиметр обшивки — это 2,7 г/см² массовой толщины. Заменить его водой из баков? Нужно почти три сантиметра на каждый сантиметр металла. А если надеются экранироваться реголитом на Марсе? Десять сантиметров марсианского грунта — это эквивалент всего пяти с половиной миллиметров алюминия. Пять миллиметров. Против потока протонов с энергией в сотни МэВ это не защита, а декорация.

Следующие две недели я жил в режиме дурацкого ШИМ-контроллера. Утром, пока завтракал, в голове крутились расчёты по защите и допустимым дозам. Славины слова покоя не давали. Но стоило пойти на пляж, и эти размышления перебивали ровный шелест волн и шум ветра. После обеда я уходил в рощу. Стрекот цикад, запах прогретого солнцем можжевельника — и паранойя совсем отключалась, накатывало чувство спокойствия.

К вечеру маятник качался обратно. Стук бокалов, приглушённый гул голосов в лаундж-баре «Звезда галактики». Мой любимый столик, запотевший бокал пива, тарелка с гренками или сырными палочками. Слава с Аллой уже уехали, а инженеры еще были тут и часто сидели за соседним столиком, шуршали салфеткой, чертя на ней какие-то схемы. Я не слышал, о чём они разговаривали, но каждый раз прикидывал, какую траекторию они оптимизируют сегодня.

В последний день Зарема попросила заглянуть к ней в медблок — забрать медицинское заключение по программе реабилитации. Когда я вошёл, она посмотрела на меня с той самой лёгкой улыбкой в уголках глаз, которая у неё появлялась всякий раз, когда она собиралась сказать что-то важное. Протянув папку с документами, она тихо и серьезно произнесла: «Не спеши, а то успеешь… Космос тебя подождёт».

Я взял папку, подхватил сумку с вещами и поехал грузиться на суборбитальник до центра. Странная фраза Заремы еще какое-то время крутилась в голове. Обычно она говорила прямо: «не бегайте», «не наклоняйтесь», «никаких горных троп». А тут...

Возвращение в собственную квартиру было похоже на стыковку с незнакомым модулем: ключ заедал в замке, вещи не могли найти своего места, а воздух непривычно пах остывшим кофе и городской пылью. Шум города за окном был непривычен, такого не бывает нигде – ни в космосе, ни у моря.

Мне дали пару дней на акклиматизацию, а на третий вызвали в Центр подготовки для обсуждения следующего задания.

В коридоре главного корпуса меня окликнули. Я обернулся — по коридору шёл Ситников в своём любимом жилете с кучей карманов, из которых всегда что-то торчало: то чек-лист, то провода от какой-нибудь платы, то ручка разводного ключа. Я поприветствовал его и поинтересовался, как он. Валентин Петрович подошёл, хлопнул меня по плечу, заметил, что откормили меня на море — щёки, мол, блестят. Я отшутился, что море лечит, и спросил, что нового.

Ситников замер. Потом медленно достал из кармана маленькую стеклянную баночку с густым тёмно-рубиновым содержимым и протянул мне, сообщив, что он больше летать не будет. На белой крышке маркером было выведено «Смород.». Я переспросил, не веря услышанному. Он пожал плечами — тридцать лет в космосе, всё, что можно, уже увидел, теперь пусть молодые летают. Помолчав, добавил тише, что, наверное, просто устал. Я кивнул, хотя не совсем понимал. Ситников — и не летает? Это как представить, что море вдруг перестанет быть мокрым.

Валентин Петрович снова хлопнул меня по плечу и отправил меня к начподготовки — там, сказал, меня уже ждут, новая миссия, кажется. Я насторожился и уточнил, какая. Он махнул рукой — там всё расскажут, иди, иди.

Он развернулся и зашагал по коридору своей уверенной, размеренной походкой. Я смотрел ему в спину, крутя в руках баночку с вареньем и думая, куда бы её сейчас деть — идти с ней к начподготовки было как-то неловко. Пришлось окликнуть его.

Валентин Петрович остановился и обернулся. Я подошёл, неловко протягивая банку обратно, и объяснил, что карманов у меня нет, а идти к начподготовки с ней в руках — идея так себе. Попросил оставить банку у него до вечера и предложил встретиться в кафе — очень хотелось от него услышать новости, что тут и как.

Начподготовки был мужчиной лет пятидесяти, с усталыми глазами и скупым на слова. Поздравил с завершением реабилитации и возвращением к работе. Дал папку с документами, сказал изучить и дать заключение по радиационной защите через неделю. Всё.

В семь вечера я уже сидел в кафе на Волковской, крутя в руках меню и ожидая Ситникова.

Он вошёл ровно в семь — пунктуальность у него вшита в прошивку на уровне безусловных рефлексов. Сел, не здороваясь, водрузил на стол баночку с вареньем. Потом провёл взглядом по сторонам, выбрал какую-то точку на стене и замер, уставившись в неё с таким видом, будто пытался прочитать скрытое послание.

Пауза затянулась. Я уже начал прикидывать, не забыл ли он, зачем пришёл, когда он вдруг начал говорить — не глядя на меня, всё ещё разглядывая стену. Напомнил про случай на «Протоне», когда мы за три часа до старта меняли клапан. Я тогда заявил, что, если клапан не поменяем, я напишу рапорт. Ситников тогда ответил в своём репертуаре: писать или не писать — дело твое, а клапан менять будем в любом случае. Поменяли. Рапорт я всё равно написал, и старт из-за этого отложили. Что, как выяснилось потом, было исключительно к лучшему. Оказалось, он весь день думал про тот клапан, про мой рапорт и про то, как я тогда настаивал на повторной проверке всех систем перед стартом.

Мы оба замолчали. Ситников не из тех, кто достаёт старые истории просто ради ностальгии — у него каждая байка работает как преамбула к чему-то серьёзному. А потом он стал рассказывать, о том, что его тревожило – о марсианской программе. Основная цель программы – развернуть базу. Два транспортных грузовика уже отправили четыре месяца назад, по базовой траектории — долго, зато экономно, классика межпланетных перелётов. Через пару недель они будут на месте. Потом уйдут ещё два. В это окно нужно успеть развернуть инфраструктуру по минималке, а для этого нужны руки. Поэтому вслед за грузовиками должен был отправиться пилотируемый корабль с бригадой бортинженеров — шесть человек. Задача до банальности простая: разгрузить транспортники, смонтировать временный ангар, подготовить грузовики к обратному старту. Всё по плану, всё просчитано до запятой.

Ситников помолчал, покрутил в пальцах солонку.

А потом началось…Сначала пришло указание сверху: добавить в экипаж геолога. Я нахмурился. Ситников вздохнул и пояснил, что геолог — человек, мягко говоря, увлечённый: хочет собирать образцы лично, руками, а не доверять это автоматике. Ладно. Убрали одного бортинженера, добавили геолога. Но вручную ему собирать никто не позволит, так что догрузили ещё и оборудования — какой-то агрегат, здоровенный и тяжеленный. Пришлось убрать ещё одного инженера. Цифры сошлись, хоть и впритык.

Он посмотрел на меня внимательно и озвучил следующую вводную: заход на Фобос. Сбор образцов со спутника.

Я медленно выдохнул. Фобос — это дополнительный манёвр, дополнительное торможение, дополнительный разгон. Это плюс топливо, плюс время, плюс риск. Полезная нагрузка — штука не резиновая. Ситников рассказал, как пришлось пересчитывать всю траекторию: горючку, массы, всё. И цифры перестали сходиться.

На мой вопрос «что же урезали?» Ситников пожал плечами с грустным видом: защиту и экипаж. Броню — по минималке. Просчитали, что сильных вспышек не будет. Вместо шести человек — три: командир, бортинженер-навигатор и научник. А как они втроем будут грузовики разгружать, видимо посчитать забыли.

Возвращение к работе далось легче, чем я думал: родные стены пахли озоном, пылью от серверов и правильным, академическим пофигизмом. Я с головой нырнул в свою программу по радиационной защите. Первым делом пришлось перелопатить массивы дозиметрии за прошлые циклы. Мои старые модели пассивного экранирования выглядели красиво на бумаге, но не везде учитывали реалии космоса.

Составив скелет плана для нового цикла, я понял, что мне нужны свежие вводные. Первым пунктом в маршруте значился Центр прогноза космической погоды. Местные гелиофизики, которых мы за глаза звали «космическими синоптиками», как раз сводили данные по текущему циклу солнечной активности. Я выбил у них свежие матрицы вероятности солнечных протонных событий и корональных выбросов массы. Они строили мне графики, а я мысленно усмехался: предсказывать вспышки на Солнце у них получалось куда точнее, чем у земных метеорологов — дождь в Подмосковье. Эти данные по жесткому рентгену и высокоэнергетическим протонам легли в основу моих симуляций.

Затем я отправился к «железячникам» — разработчикам средств защиты от перегрузок. Ребята из отдела биомеханики показали мне последние итерации активного гравикостюма. Штука была великолепная: каркас с микро-приводами и жидкостными компенсаторами, который не давал космонавту превратиться в кисель при разгоне на сверхвысоких скоростях. Мне нужно было понять, как вплести в эту архитектуру мою радиационную защиту. Я часами крутил макеты, прикидывая, как дополнительные слои композитного экранирования повлияют на центровку костюма и не перекроют ли они датчики, отслеживающие витальные функции. Пришлось заставить их сместить узлы охлаждения, чтобы мой «сэндвич» из поглотителей нейтронов не создал локальный перегрев в зонах, где и так было жарко от работы гравитационных генераторов.

Понимая, что лабораторные вакуумные камеры не заменят реального разгона, я выбил себе командировку на Лунную базу.

Две недели на Луне свелись к одному: пыль, пот, сбой, чистый русский через гермошлем. Гравикостюм капризничал на профилях сверхвысокого разгона, а я в сотый раз пересматривал графики по своему радиационному «сэндвичу». Что-то в них не сходилось. Не в математике — математика была чистой. А в самом паттерне: локальный перегрев в зоне датчиков возникал не там, где предсказывала модель.

В сотый раз на внутреннем дисплее мигнула красная плашка: критическое повышение температуры. Я хлопнул ладонью по костюму. Плашка мигнула снова — с другой частотой, будто система хотела мне что-то сказать. И тут, пока я возился с перегревом, случайно заметил странную вещь: кровь начала густеть, теряя неньютоновские свойства под радиацией и перепадом g. Это было не то, что я искал. Это было то, что я не должен был искать. И вдруг в голове всплыла фраза Заремы: «Не спеши, а то успеешь». В этот момент понял о чем она говорила: не спеши с выводами. Не спеши закрывать тему, если в цифрах что-то не сходится. Не спеши сдавать отчёт, пока не проверишь ещё раз. Если чувствуешь, что модель не видит того, что видят твои глаза — запроси дополнительные данные. Пусть это займёт месяц. Пусть потребует согласований. Плевать. Потому что «успеть» — это не значит быстро сдать отчёт. «Успеть» — это значит не пропустить то, что может стать смертью.

Возвращение с Луны оказалось скомканным. Посадка прошла штатно, разбор полета — по протоколу, медосмотр — стандартный набор тычков и анализов. Но уже в коридоре реабилитационного центра, я почувствовал: что-то не так. Лица персонала были какие-то застывшие, взгляд скользил мимо, разговоры обрывались на полуслове.

Новости я узнал в курилке, от Ситникова. Он сидел на подоконнике, крутя в пальцах привычную маленькую баночку с пятиминуткой, и выглядел так, будто не спал неделю. Говорил ровно, без эмоций, как на разборе полета, но я знал этого человека достаточно хорошо, чтобы видеть: он держится из последних сил.

Оказалось, что «Альбатрос» получил две дозы. Первую — полтора зиверта — на двадцать пятый день полета. По протоколу это считалось допустимым риском: костномозговая форма лучевой болезни легкой степени, прогнозируемая выживаемость близка к стопроцентной при адекватной поддержке. Они продолжили движение по маршруту. Через пятнадцать дней пришла вторая вспышка — почти два зиверта. Суммарно, с учетом кумулятивного эффекта и того, что вторая доза легла на еще не восстановившийся после первой организм, картина получилась совсем не та, что рисовали оптимистичные таблицы в ЦУПе.

Радиопротекторы им вводили. И цистамин, и более современные препараты пролонгированного действия, которые я сам, кстати, изучал в своем последнем цикле исследований. Но правда, которую знают все радиационщики, но о которой предпочитают молчать в презентациях для руководства, проста: радиопротекторы — это не лечение. Это превентивная мера, которая работает до облучения или в первые часы после. Когда доза уже получена, когда клетки уже разрушены, когда ДНК рвется на фрагменты — препараты могут лишь незначительно смягчить картину, но не обратить процесс. При таких суммарных цифрах это все равно что пытаться потушить лесной пожар стаканом воды.

«Импульс» с основным составом инженеров-монтажников стартовал с задержкой почти в две недели от плана. На его борту был врач — специалист по радиационной медицине, со всем необходимым оборудованием. Казалось бы, все шансы для экипажа «Альбатроса». Но медицина бессильна, когда организм получает больше трех зивертов с интервалом, не позволяющим восстановиться костному мозгу.

«Импульс» досрочно стартовал с Марса эвакуируя пострадавших. Командир Дерябин, получивший основную дозу вспышки в момент ее пика, не дожил до пересечения орбиты Земли. Остальные держались, но прогноз — я не хотел думать об этом слове, но он сам лез в голову — был тяжелым.

Всех инженеров-монтажников будут возвращать следующим плановым рейсом.

Ситников закончил рассказ, поставил баночку на подоконник и долго смотрел в окно, где серые облака цеплялись за верхушки деревьев. Я стоял рядом, молчал и чувствовал, как холодеют пальцы, а во рту появляется металлический привкус. Внутри было ощущение пустоты и понимание: Вселенная снова подтвердила свое главное правило - она не прощает ошибок.

Через несколько дней после этого разговора я возвращался из столовой по полупустым коридорам, и думал о том, как бы половчее втиснуть в свой график встречу с разработчиками гравикостюма.

Навстречу мне шел Лёва Виноградов. Я узнал его издалека по походке — обычно он двигался с той самой легкой, почти пружинящей энергией, которая бывает у людей, увлеченных своим делом. Но сейчас его плечи были опущены, а в руках он сжимал тот самый потрёпанный полевой блокнот с загнутыми углами, который обычно берег как зеницу ока.

Мы отошли в нишу у окна, Лёва положил блокнот на подоконник. Он сказал тихо, глядя в пол, что Ковалева и Ярова тоже не спасли, и что Коля Яров держался дольше всех. Он в грузовом отделении был в момент второй вспышки, получил дозу меньше всех, но даже это его не спасло.

Лёва наконец открыл блокнот, достал сложенный листок и бережно передал мне. Левины руки в тот момент слегка дрожали от волнения. На листочке был нарисован маленький, аккуратный рисунок журавлика, — того самого, сложенного из тонкой стальной пластины, которого Дерябин обычно крутил в пальцах, когда принимал решения. Лёва пояснил, что этот листок Яров попросил врача передать ему вместе с просьбой разобраться во всем перед тем, как потерял сознание.

Лёва сложил листок, провел пальцем по сгибам, положил его между страницами своего блокнота, прижал блокнот к груди и сказал, что ему нужно написать отчёт по их данным, чтобы хотя бы это не пропало. Он ушёл, а я остался стоять у окна, задумчиво глядя на серые облака.

Я вернулся в свой кабинет. На столе лежали распечатки моих последних расчетов по активному гравикостюму, схемы магнитных контуров, графики дозиметрии. Всё это вдруг показалось каким-то нереальным, игрушечным.

Я сел за стол и начал писать запрос на расширение программы исследований. Гемореология — как отдельный цикл. Я знал, что это потребует времени и обоснований. Но если я сейчас закрою эту тему как «побочку», кто-то там, на Марсе, получит свои полтора зиверта, потом ещё два, и никакие радиопротекторы его не спасут. Чтобы в следующий раз, когда кто-то решит, что «сильных вспышек не будет», у него на столе лежали цифры, которые невозможно игнорировать.