Татьяна Комарова Лаундж-бар "Звезда галактики" Вторичка

Глава 1

Лаундж-бар «Звезда Галактики» погрузился в режим глубокого энергосбережения. Основной зал утопал в густой, почти осязаемой темноте: в воздухе висел легкий коктейль из озона, дорогого синтетического виски и едва уловимой соли — море всегда напоминало о себе. Единственным источником света оставалась барная стойка, где мягко поблескивала встроенная в столешницу подсветка, выхватывая из мрака стеклянную вазу в форме шара. Чуть слышно звучала подборка классической музыки.

Тина сидела на высоком барном стуле, лениво свайпая графический интерфейс планшета — управляющая «Парадиз» всегда сверяла «кармический бюджет» заведения перед сном. Волосы цвета темного шоколада были собраны в высокий, тугой хвост, подчеркивающий изящный изгиб шеи. На вид ей нельзя было дать больше тридцати пяти, но в каждом её движении была такая плавная, уверенная грация, что гости «Парадиз» невольно замолкали, когда она проходила мимо. Она медленно провела ладонью по волосам, приглаживая их, и этот простой жест выглядел так, будто она управляет не просто прической, а потоком воздуха вокруг.

Даня, крепко сложенный и высокий в выгоревших шортах и футболке, развалился на табурете у края стойки, задумчиво разминая кисть правой руки.

За стойкой Кай — высокий, худощавый, с аккуратно подстриженной тёмной бородой и спокойными серыми глазами — методично протирал бокал.

— Наш геологический фонд сегодня пополнился, — голос Кая прозвучал тихо. — Смотри, Дан.

Кай кивнул на вазу.

В центре стеклянной сферы, среди гладкой пляжной гальки, лежал притягивающий внимание камень. Шершавый, темный, с острыми гранями и вкраплениями слюды.

— Пик Космоса. Чистая горная порода. Это пляжная галька у нас для типовых про любовь, карьеру и финансы, а тут явно кому-то очень нужно скорректировать будущее, причем с довольно высоким градиентом вероятностей, если он даже до пика Космоса добрался ради этого.

Тина отложила планшет, и янтарный свет отразился в ее внимательных, чуть прищуренных глазах.

— Пик Космоса? Серьезно? Это же какие энергозатраты на синхронизацию локальной реальности...

Три недели в реабилитационном центре под Москвой — это тебе не курорт. Это место, где тебя заново учат ходить, есть и спать. Где врачи с маниакальным упорством измеряют плотность твоих костей и заставляют делать упражнения, которые ты в космосе выполнял одним мизинцем, а тут — потом, кровью и матом.

К моменту, когда меня отправили в Парадиз, я уже более-менее научился не падать при резких поворотах головы. Вестибулярный аппарат, этот предатель, наконец-то соизволил перекалиброваться из режима «нулевое G» в «одно G». Ходить я уже мог без опасения оступиться на ровном месте. Бегать — пока не пробовал, да и незачем.

Парадиз встретил меня запахом можжевельника и моря.

Трансфер — обычный микроавтобус, но водитель вёл так, будто везёт не космонавта, а хрустальную вазу. Никаких резких поворотов, никаких ям. Как это возможно на серпантине, осталось для меня загадкой.

Гостиница стояла прямо над бухтой, в окружении скал. С запада — отвесная стена, массивная, тёмная, будто кто-то нарочно поставил её, чтобы отгородить этот кусок берега от всего мира. С востока — утёс поменьше, но тоже крутой. Между ними — бухта, тихая, закрытая от ветров, с водой такого цвета, что глаз отдыхает.

Номер мне выделили на втором этаже. Вид — такой, что даже мысли замедляются. Море, скалы, закат. Всё, что нужно для того, чтобы мозг перестал считать перегрузки и радиационные дозы.

— Михаил Анатольевич? — голос из коридора.

Я обернулся. На пороге стояла невысокая женщина лет сорока, в белом халате, с планшетом в руках. Лицо — спокойное, с лёгкой улыбкой в уголках глаз.

— Зарема, ваш куратор на период реабилитации, — представилась она. — Разрешите провести первичный осмотр?

— Разрешаю, — кивнул я. — Хотя в Москве меня уже осмотрели раз двадцать.

— В Москве — это одно, а здесь — другое, — ответила Зарема, заходя в номер. — Здесь мы будем смотреть не только на тело, но и на голову. Вы же понимаете, что после полугода в космосе психика тоже требует внимания.

— Я в норме, — сказал я автоматически.

— Все так говорят, — усмехнулась она. — Ладно, давайте по порядку. Давление, пульс, координация. И расскажите, как спите.

— Странно, — признался я. — В невесомости привыкаешь, что тело просто висит в спальнике. А тут — руки, ноги, одеяло... Мозг не понимает, что с этим делать.

Зарема кивнула, делая пометки в планшете.

— Это пройдёт. Обычно за месяц организм полностью адаптируется. Главное — не делайте резких движений. Не наклоняйтесь резко. Не пытайтесь бегать по утрам — даже если кажется, что можете.

— Я не настолько стар, — усмехнулся я.

— Дело не в возрасте. Дело в вестибулярке и координации. Резкий поворот — и можете потерять равновесие. Упадёте — получите сотрясение или перелом. Так что — прогулки по парку и в роще, плавание, никаких горных троп. Понятно?

— Понятно, — вздохнул я. — Значит, я теперь как пенсионер.

— Как космонавт на реабилитации, — поправила Зарема. — Это разные вещи.

Она закончила осмотр, записала данные, потом посмотрела на меня внимательно.

— Михаил Анатольевич, у вас тут месяц. Не пытайтесь успеть всё. Не пытайтесь доказать, что вы уже в форме. Если захочется в горы — скажите мне, я подскажу маршрут. Но не раньше, чем через неделю.

— Хорошо, — кивнул я.

— И ещё, — добавила она, уже на пороге. — Если что-то беспокоит — не стесняйтесь. Я тут не для галочки.

Она ушла, а я остался стоять посреди номера и смотреть в окно. Море блестело в закатном свете. Скалы по бокам бухты темнели, превращаясь в силуэты.

Я подошёл к окну, прижался лбом к прохладному стеклу.

— Калибровка, — пробормотал я. — Просто калибровка.

За окном садилось солнце. Где-то внизу, на пляже, шумел прибой — ровный, ритмичный. Впервые за три недели я почувствовал, что плечи начали разжиматься. Что гравитация — уже не враг, а просто... гравитация.

Я усмехнулся сам себе. Ладно. Завтра — на пляж.

Спустя неделю я сидел в баре «Звезда Галактики» за угловым столиком с бокалом пива, а напротив меня устроился Славик, крутя в пальцах запотевший стакан и не сводя с меня глаз.

— ...и вот, значит, стоим мы в бухте, — я отставил бокал, взял с тарелки кольцо сушёного кальмара. — Инструктор, местный парень, загорелый до черноты, тычет пальцем в круглую ручку и говорит: «Бери руль». Я смотрю на эту ручку и думаю: да ну нафиг! Но сказали руль - значит руль. Сел в кресло, взялся.

— А парус? — перебил Славик. — Как им управляли?

— А парус, Славик, это такая большая белая простыня, которая слушается только угла атаки, — усмехнулся я, отправляя кальмара в рот. — Там нет ни джойстиков, ни сервоприводов. Есть верёвка: тянешь — угол меньше становится, отпускаешь — увеличивается. Главное — не перетянуть, а то вместо красивого галса получишь оверкиль и внеплановое купание.

Славик тянется к тарелке с кальмарами, приподнимает бровь и с усмешкой смотрит на меня:

— Слушай, Белов, ты в морскую академию заочно поступил что ли? Галс, оверкиль, шкот... Давай уж по-нашему, космически: «перетянул верёвку — получил внеплановый выход в открытый океан без скафандра». Так понятнее будет.

Я сделал глоток пива, сказал ему обиженно:

— А ты вопросы не задавай умные.

Он примирительно повел плечами, мол извини, давай дальше.

— Вышли мы в море — и тут пошла волна. Большая, длинная. Яхту как подняло, а потом резко вниз. Меня чуть с сиденья не выбросило. Потом ничего, приноровился, даже удовольствие получать начал от происходящего. Только вестибулярка, сволочь, не согласна была. Потом инструктор говорит: «Давай разворачиваться». И вот тут, Славик, я понял, что такое настоящий адреналин. При развороте яхта на мгновение встает к волне боком. Её начинает заваливать на борт, мир переворачивается, парус хлопает, как выстрел. Я вцепился во всё, что не двигается, и сижу, как приклеенный. А инструктор орёт: «Чего сидишь? Перекидывай веревку, иначе перевернёмся!»

— Какую верёвку? — Славик наклонился вперёд.

— Да хрен его знает какую! — махнул я рукой. — Их там штук десять — и на палубе, и на мачте. В космосе, если что-то идёт не так, у тебя есть чек-лист на триста страниц и поддержка с Земли. А тут только ты, мокрая палуба и инструктор, который матерится на трёх языках.

— И что сделал?

— Включил режим «инженер-аварийщик». Сам не знаю, как понял про какую веревку он мне орет, схватил ее обеими руками, упёрся ногами в борт и повис на ней всем весом. Парус развернулся, яхта выровнялась, снова встала по волне. Инструктор выдохнул, посмотрел на меня и сказал: «Молодец». Прикинь, «молодец» и всё!

Славик хмыкнул:

— Герой.

— Да какой герой, — фыркнул я. — Вернулись в бухту, я сижу на пирсе, дрожу как щенок, а он мне: «Нормально для первого раза. Завтра пойдём снова?». Я ему говорю: «Пошёл ты».

Славик хмыкнул, отхлебнул виски и подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— Ты думаешь, волна — это страшно? Ты попробуй убирать лунный реголит из шарниров манипулятора. Он как абразивная пудра, лезет в любую щель. Вот послушай, что было, когда я ещё на Луне работал, ну, до того, как в стыковочники пошёл. У нас тогда ровер «Крот-3» застрял в мелком кратере. Я выхожу в скафандре, гравитация шестая, прыгаю вокруг него как кенгуру с разводным, а он мне в ответ только камерой моргает и ни в какую. Вот это было страшно – чуть передавишь и на откате так унесет, что по вакууму до базы хрен допрыгаешь потом. Пришлось тогда его тросом к базе тащить, как упрямую корову.

Он замолчал, крутя в пальцах стакан.

— Но это цветочки, Белов. Ты слышал, что сейчас на Марс собирают?

Я пожал плечами.

— В общих чертах. Долгий перелёт, радиация, всё дела.

— Ага, «в общих чертах», — Славик понизил голос, оглядываясь, хотя в баре прекрасная звукоизоляция, которая скрадывает все звуки. — Один чувак из группы управления полётами рассказывал в курилке. Говорят, защиту там по минималке закладывают, чтобы массу не перегонять. А фон на трассе, сам знаешь, какой бывает — Солнце сейчас неспокойное. И научником там геолог лететь должен. Говорят, фанатик, чуть ли не вручную образцы собирать готов. Мол, наука, понимаешь ли, требует... Я ему говорю: «Он что, дурак? Там вспышка прилетит, и вся его наука в трубу». А он только плечами пожимает.

Я нахмурился. Как радиационщик, я сразу прикинул в уме толщину композитной обшивки и допустимые дозы. Если они там действительно будут экономить на защите ради полезной нагрузки...

— Да ладно, — махнул я рукой. — В курилке много чего расскажут. Всё нормально просчитают, там спецы на этом не первый год.

— Может и просчитают, — Славик неопределённо повел плечом, но договорить не успел.

Дверь бара открылась, впуская порцию прохладного вечернего бриза и Аллу. Она выглядела так, будто уже десять минут искала Славика по всему курорту. Невысокая, худенькая, в легком сарафане, она подошла к столу и встала рядом со Славиком. Миниатюрная, но с характером, который легко компенсировал недостающие сантиметры, она смотрела на него уверенно, будто с высоты птичьего полёта, хотя её глаза оказались почти на одном уровне с глазами сидящего Славика.

— Слава, мы опаздываем, — она положила ему руку на плечо. Пальцы легли легко, но с той самой незаметной тяжестью, которая означает: «сопротивление бесполезно». — Начало через двадцать минут.

— Да мы тут просто байки травим, — Славик виновато улыбнулся, глядя на неё.

— Байки в другой раз будешь травить, — Алла перевела взгляд на меня, кивнув. — Привет, Михаил. Извини, он сегодня мой, у нас планы.

Потом её лицо вдруг озарилось искренним энтузиазмом:

— Миша, ты афишу кинотеатра на эту неделю видел? Подборка офигенная!

В баре как раз сменили плейлист, и из колонок полилась бодрая, узнаваемая мелодия. Алла тут же встрепенулась, поправила сползшую бретельку сарафана, мельком глянула на свое отражение в затемненном стекле и, уже не скрывая улыбки, потянула Славика за рукав.

— Бывай, Белов! Завтра я тебе про Марс еще кое-что расскажу. — обернулся он через плечо, пока Алла тянула его к выходу.

Профессиональная паранойя начала медленно, но верно брать верх над этим курортным дзеном. Марсианский рейс, экономия на защите, геолог-фанатик...

Я посмотрел на свой недопитый бокал пива и обвел взглядом зал. За соседним столиком двое в пестрых рубашках склонились над рекламной листовкой экскурсий. Один что-то чертил ручкой на обороте, постоянно крутя листок и переворачивая — места явно не хватало. Второй тыкал пальцем в какие-то цифры, морщился. Явно инженеры.

За дальним столиком, ближе к окну, сидели трое — две женщины и мужчина. Женщины о чём-то тихо смеялись, перебивая друг друга, а мужчина слушал с видом человека, который уже жалеет, что согласился сюда прийти, но уйти не может. На столе перед ними стояли едва тронутые коктейли с зонтиками.

Я поймал себя на мысли, что этот лаундж-бар чем-то напоминает кафешку недалеко от космоцентра, где мы сидели за три дня до моего последнего старта.

Мы сидели в кафешке тогда вчетвером: я, командир Валентин Ситников, второй бортинженер Гена Коржов и наш научник Лёва Виноградов. Пили кофе из толстых керамических кружек.

— Главное, — говорил Гена, задумчиво глядя в какую-то точку на столике, — чтобы клапан на третьем контуре не шипел. А то он шипит, как у меня тёща, и спать не даёт.

— Гена, — Лёва отставил кружку с видом человека, который только что придумал теорию относительности за завтраком, — а ты пробовал тёще цветы дарить? Хризантемы, например. Или орхидею. Тёщи орхидеи обожают.

— Орхидею? — Гена наконец оторвал взгляд от воображаемой точки. — Лёв, ты хоть представляешь, что она с ней сделает? Она её сначала обругает за неправильный фотосинтез, потом поставит на балкон — и орхидея за неделю начнёт шипеть громче клапана.

— Зато, — парировал Лёва, — это будет её личный клапан. Свой, родной. И ты к третьему контуру без претензий.

Командир хмыкнул, не отрываясь от кружки:

— Главное, Крокодил, чтобы бортинженер не забывал фильтры менять. А то у тебя тёща шипит, а у меня потом голова болит от твоих докладных.

Он повернулся ко мне, прищурился:

—Фильтры — это святое, да, Миша?

— Так я и меняю их постоянно! — огрызался я. — Это ты в прошлый раз так увлёкся чтением инструкций к новой кофеварке, что чуть не перевёл корабль в ручной режим.

— Зато кофе был божественный, — парировал Лёва, мечтательно глядя в свою кружку. — Даже в невесомости. Помнишь, пенка тогда пыталась разлететься по всей кают-компании...

Он слегка сморщил нос, вспоминая эту картину.

— Мне как-то раз в детстве, — продолжил он, — на день рождения свечки воткнули в «Наполеон». Хороший торт был, вкусный! Только про верхний слой никто не подумал. Я как дунул на свечи — так потом вся кухня в крошках. А теперь представь такой торт на корабле? Это ж катастрофа локального масштаба. Потом пришлось бы ловить эти крошки полгода, как кит планктон.

Мы рассмеялись. Даже Гена, и тот не выдержал — фыркнул в кружку и пробурчал:

— Ну вы даете, конечно. Ловить крошки полгода... Это ж какой регламент надо составлять.

Мы тогда …

Я встряхнул головой, отгоняя воспоминания. Бар «Звезда Галактики». Вечер. Негромкая музыка. Инженеры за соседним столиком всё ещё чертят что-то на своей листовке, за стойкой, в полумраке, по-прежнему молча протирает бокалы бармен. Я допил пиво, откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок. У меня впереди еще почти месяц отдыха.

Дверь бара снова тихо открылась, впуская очередную порцию вечерних ароматов.

Вошла женщина с короткими светлыми слегка растрепанными ветром волосами. На ней была накинута светлая рубашка поверх черного топа, а на шее тускло поблескивала тонкая цепочка с кулоном. Легкие длинные брюки, модные ботинки и сумочка в руках наводили на мысли, что она только что откуда-то вернулась или собирается уезжать. Она быстро, оценивающе оглядела зал.

Я обратил на нее внимание не только из-за строгих черт лица и умных глаз. Привлекло другое. В ее движениях была та уверенность, с которой ходят люди, уже знакомые с местом. Похоже, она здесь не первый день. Странно, что я ее раньше не видел.

Женщина направилась прямо к стойке.

Кай отложил бокал и полотенце с такой внимательностью, будто ждал именно ее.

Она что-то сказала коротко, без улыбки. Кай кивнул. Она достала телефон, быстро набрала сообщение и тут же убрала его обратно, словно боялась получить ответ.

Кай налил ей что-то прозрачное, без льда и дольки. Она обхватила стакан обеими ладонями, словно грелась, хотя в зале было тепло, сделала маленький глоток и взглянула на стеклянную вазу-шар на стойке. Потом чуть наклонилась вперед, и ее рука метнулась к вазе — быстро, почти незаметно. Я не разглядел, что именно она сделала, но, когда она выпрямилась, в ее позе появилось что-то новое. Будто она сбросила с плеч невидимый груз.

Женщина допила напиток, поставила стакан на стойку и направилась к выходу. Проходя мимо меня, она на секунду остановилась, обернулась к Каю:

— Теперь всё в руках случая, — тихо сказала она, скорее себе, чем Каю. — Остается только надеяться, что он на нашей стороне.

Кай чуть заметно кивнул. В его серых глазах было что-то такое, чего я раньше не замечал.

Я оплатил счет и вышел из бара. Но слова женщины засели в голове. Интересно, о чем она?

Глава 2

Яхта мягко покачивалась на волнах бухты, на мачтах лениво перемигивались навигационные огни. Шум прибоя глушил слова надежнее любого генератора белого шума.

Тина облокотилась о холодный металл леера, глядя в черную воду.

— Так что там Тетушки? — спросила она, возвращаясь к прерванной мысли. — Небось опять делали вид, что они просто старые валуны на обочине?

Даня достал из кармана куртки зажигалку, щелкнул, но прикуривать не стал, просто завороженно смотрел на огонек, осветивший его широкое, с упрямым подбородком, лицо.

— Тетушки сегодня были суровы, — вздохнул он. — Пришлось давить на авторитет и использовать тяжелый протокол уговоров. Сказали, нить тонкая, но тянуть можно. Если, конечно, Избранный не перегорит по дороге от перенапряжения.

— Претендент уже известен? — спросила Тина, не отрывая взгляда от воды.

Даня погасил огонек, сел на ступеньку трапа, закинул ногу на ногу и произнёс, глядя на звезды:

— Да. Уже есть.

Тина вопросительно повернулась к Данаю.

— Вчера Лике про дельфина рассказывал, — сказал Даня. - Я его потом на террасе проверил, когда курить выходил. Аура чистая, ровная, без рваных краёв. Последние полгода в космосе и ни одного надлома. Либо очень крепкий, либо очень хорошо прячет. В любом случае годен. Так что у нас не просто Претендент, у нас уже Избранный есть.

Кай стоял чуть в стороне, прислонившись к мачте. Руки бармена были закинуты за голову, а взгляд направлен куда-то в бесконечность. Услышав про Избранного, Кай оживился и переступил с ноги на ногу, скрипнул тиковый настил.

Тина задумчиво постукивала ногтем по поручню, будто отсчитывая что-то. Раз. Два. Три.

— Камень с Пика только появился, а Избранный уже нашелся… Совпадение?

— В «Звезде галактики», — Кай улыбнулся, — совпадений не бывает. Бывают удобные моменты.

— Кайрос, — фыркнула Тина, — не начинай.

— Я просто констатирую.

Даня поднял руку, призывая к тишине.

— Вопрос в другом. Камень в вазе. Желание загадано. Нужен исполнитель. Избранный есть. Но чтобы стать Исполнителем, ему нужно...

— Монета, — закончила Тина. — И «особое место». И совпадения.

— Тюхе, — Кай понизил голос, и в интонации прорезалось что-то древнее, — боюсь, в этот раз...

— Тина, Кай, — она посмотрела на него строго, но по-дружески. — Сейчас я — Тина.

Кай кивнул, усмехнулся уголками рта и продолжил:

— Боюсь, в этот раз совпадений будет нужно очень много. Камень с Пика, Тин. Это не «хочу замуж».

В возникшей после этих слов тревожной паузе сразу стали слышны шум прибоя и шелест ветра, трение каната о борт.

— Что ж, — Тина неторопливо прошлась по палубе, принимая решение. — Будем работать. Лика или Лея дежурят завтра?

— Лея, — отозвался Кай, откручивая крышку фляжки, которую он предусмотрительно прихватил из бара. — Она у нас по космическому вектору специалист. Если Избранный сделает все, что требуется по протоколу, то Лея монету в сдачу пристроит.

— Отлично. — Тина протянула руку за фляжкой. — Кай, надеюсь у тебя там то, что не требует осмысления.

Даня снова щелкнул зажигалкой, потягиваясь и стряхивая невидимую пыль с плеча.

Тина, сделав пару глотков из фляжки, присела на скамейку у борта, затем вернула фляжку Каю.

— Думаю, что Данай тут со всем справится. Проводи меня до гостиницы, пожалуйста.

— Пойдем. Только, Тин, в следующий раз, если Даня начнёт жаловаться, что Тетушки его достали — я его подменять не стану, не проси. Пусть сам с ними разбирается, у него протокол уговоров весомее моего.

— Договорились, — Тина улыбнулась и стремительно поднялась со скамейки, поправив накидку едва уловимым жестом. — А если он совсем откажется — отправим к ним Зарему с фонариком и списком вопросов. Она у нас медик, авось Тетушки испугаются, что им укол сделают.

— Только не Зарему, — Кай покачал головой с притворным ужасом, поддерживая Тину под руку, пока они спускались по трапу на пирс. — Тетушки старше Олимпа! От одного слова «бабушки» у них нить на чьей-нибудь судьбе оборваться может. От обиды. А она им сначала давление измерит, а потом пропишет постельный режим.

Утро пришло раньше будильника. После полугода в космосе организм сам решает, когда тебе вставать, и ему плевать на твои планы.

Я проснулся с ощущением, что что-то изменилось. Как будто вселенная повернулась ко мне другой стороной. Я лежал, глядя в потолок, и перебирал в голове последние события. Вчера ничего необычного не было, даже в лаундж-баре вечером один сидел. А вот позавчера...

Два дня назад утреннее море было похоже на большой, спокойный аквариум. Людей на пляже почти не было. Я зашел по пояс, надел маску и погрузил лицо в воду. Солнечные лучи пробивались сквозь толщу воды, рисуя на песке движущиеся узоры. Я поплыл, лениво оглядываясь по сторонам и глядя, как рачки-отшельники таскали на себе ракушки, а стайки рыбок суетились у камней.

И тут море рядом со мной буквально вздрогнуло. Это была мощная, упругая волна, но не как обычно, а будто из глубины. Я резко вынырнул. Буквально в двух метрах был дельфин. Огромная темно-серая торпеда, рассекающая воду. На секунду он затормозил, развернулся почти на месте с такой грацией, что любой маневровый двигатель позавидовал бы, и посмотрел на меня. Мы были так близко, что я мог бы дотронуться до него. В его глазах было чистое, незамутненное любопытство. Потом он издал короткий, свистящий звук и, легко вильнув хвостом, повернул к выходу из бухты. Я успел заметить, как он скользнул над самым дном, взметнув облачко песка, и стремительно скрылся из вида. А я долго еще стоял в воде, словно в трансе.

В тот вечер мы со Славиком по привычке сидели в лаундж-баре.

— ...и вот, значит, стою я в воде, рыбок рассматриваю — рассказывал я. — Вдруг будто толкнул кто-то. Я смотрю, а он прямо тут. В двух метрах. Огромный, темно-серый. Представляешь, дельфин был так близко, что рукой можно было дотянуться.

Славик хмыкнул:

— Везет тебе, Белов. Я тут третью неделю торчу, а видел только чаек.

Я пожал плечами:

— Да повезло, что и говорить. Стоял потом в воде как вкопанный, мурашки по коже.

В этот момент мимо нашего столика прошла Лика — одна из официанток, высокая, с собранными в тугой хвост темными волосами. Всегда вежливая, с той самой спокойной уверенностью, которая бывает у людей, знающих своё дело. Она несла поднос с пустыми бокалами, двигаясь к стойке, но на секунду задержала шаг, словно прислушиваясь к нашему разговору, а потом пошла дальше. Я не придал этому значения и продолжил рассказывать Славику про рачков-отшельников и стайки рыбок.

— Слушай, Миш, а ты... — Славик вдруг замолк, глянул на экран и нахмурился. — ЦУП пишет, у них там с «Муравьём» что-то не то. Мне надо срочно цифры проверить, а то они там такое насчитать могут, что «Муравей» вместо Марса в Фобос сядет.

Он сунул руку в карман, бросил на стол банковскую карту и, уже вставая, махнул рукой в сторону Лики: — Закрой, пожалуйста! - и направился к выходу, на ходу набирая номер.

Я проводил его взглядом до двери, усмехнулся про себя — даже в отпуске от ЦУПа не убежишь — и откинулся на спинку дивана, лениво обводя взглядом зал.