Тата Шу Судьба Барона

Глава 4

Ночь выдалась беспокойной. Давид ворочался на скрипучей кровати, смотрел в потолок. Сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного — службы. Той самой, которая стала его жизнью много лет назад. Он вспомнил, как впервые ступил на борт подводной лодки. Молодой лейтенант, полный иллюзий. Быстро от них ничего не осталось.

Подводный флот — это особый мир. Туда не каждый попадает, и уж точно не каждый может там остаться. Психологи отсеивают жестко: клаустрофобия, неустойчивая психика, слабые нервы — до свидания. А даже если прошёл все тесты, выдержать способен не каждый.

С его ростом служить было особенно тяжело. В отсеках приходилось постоянно пригибаться, перешагивать через комингсы, вжимать голову в плечи, проходя через переборки. Спина стала иногда беспокоить, но к этому привыкаешь. Ко всему привыкаешь, если выбора нет.

Когда лодка не в походе, начинаются учения. Бесконечные тренировки, отработка нормативов, проверки механизмов. Свободного времени почти не бывает. Зато после похода дают дополнительный отпуск — заслуженная награда за месяцы под водой. Там, в глубине, время течёт иначе. Год идёт за три — это не просто слова. Это организм, который работает на износ, это психика, которая держится на честном слове и чувстве долга.

Давид вспомнил, как всегда старался ходить по лодке. Из угла в угол, по узким проходам, вдоль приборов и трубопроводов. Ноги должны ходить, а сердце — работать. Если остановишься, если позволишь себе замереть — накроет. Мысли поползут тяжёлые, липкие. Начнешь жалеть себя, вспоминать берег, дом, тех, кто остался наверху. А этого нельзя. Под водой некогда жалеть. Под водой нужно быть машиной — надёжной, безотказной, спокойной.

Он не рассказывал об этом ребятам, перед которыми выступал в школе. Да и никому вообще. Потому что была одна простая причина: он ни разу не пожалел о своем выборе. Ни разу за двадцать лет. Флот стал ему домом, семьёй, жизнью. И если бы пришлось выбирать снова, он бы выбрал то же самое.

Но сейчас, лёжа в темноте, Давид впервые позволил себе мысль, которая раньше не приходила в голову: а может, хватит? Семьи не завёл. Не стремился. Не встретил молоденьким лейтенантом любовь. А потом, насмотревшись на развалившиеся семьи сослуживцев, отодвинул мечту о семье на задний план. Да и вообще под водой легче служить, зная что твои дети сиротами не останутся. А теперь? Может он уже выработал своё? Отходил под водой тринадцать лет. По береговым меркам тридцать девять лет стажа. Пора и честь знать. С другой стороны — что он будет делать на берегу? Кем станет? Рыбу ловить с отчимом? Охранять кого-то? Сидеть в четырех стенах и смотреть, как жизнь проходит мимо? От одной этой мысли внутри всё сжималось.

Мысли перекинулись на другое. На разговор с Батаром Ахметовичем. На Сафие, которая сегодня сидела в зале, уткнувшись в колени, и не смела поднять глаза. На отчима с его тревогой о будущем. На мать, которая нашла своё женское счастье, но не перестала быть для него мамой, на маленькую Настю.

Всё сходилось в одну точку. Берег звал. Требовал ответа. А Давид не знал, что ответить.

Под утро он провалился в тяжёлый сон без сновидений, а проснулся оттого, что солнце било прямо в лицо через незанавешенное окно. Часы показывали половина девятого.

Давид сел, потёр лицо ладонями. Голова была чугунной, тело ломило, будто он не на кровати спал, а на голой палубе в шторм. Но привычка вставать по распорядку взяла своё.

На скорую руку позавтракал — яичница с помидорами, крепкий чай, пара бутербродов. Потом достал из шкафа парадную форму. Китель сидел идеально, брюки отутюжены, фуражка — как новая. Давид привык к форме, она была ему родной. Но сегодня, надевая её, он поймал себя на мысли, что делает это в последний раз? Или нет? Отогнал мысль.

Перед выходом задержался в прихожей, глянул на себя в мутное старое зеркало. Из стекла смотрел капитан второго ранга — широкоплечий, кареглазый, с жесткими складками у губ. Тот самый «жгучий мачо», за которым, по слухам, женщины готовы бежать на край света. Только в глазах — усталость и вопрос, на который нет готового ответа.

Он вышел, сел в старенькую «Ниву», оставшуюся от деда, и поехал в магазин. Не идти же к матери с пустыми руками. Алсу Юртеровна хоть и не ждёт подарков, а всё равно приятно. Да и Настьке что-нибудь захватить надо.

В магазине он бродил между рядами, выбирая, и поймал себя на том, что автоматически тянется к сладостям, которые когда-то покупал для маленькой Сафие. Зефир в шоколаде, конфеты «Кара-Кум», вафли. Усмехнулся, положил обратно. Не маленькая уже. Да и не ей везёт.

Для матери взял хороший чай и коробку рахат-лукума, для Насти — большую шоколадку и мягкую игрушку, смешного тюленя. Отчиму хороший коньяк. Расплатился, вышел на улицу, сел в машину. Давид завел мотор и тронулся, чувствуя, как внутри нарастает странное напряжение. Сейчас он увидит мать, сестру, поговорит с Александром Иванычем. Обычный семейный визит. Ничего особенного.

Только почему-то сердце билось чаще, чем нужно.

Мать встретила его с распростертыми объятиями. Алсу Юртеровна, несмотря на годы, оставалась той же — невысокая, стремительная, с живыми чёрными глазами и копной тёмных волос, в которых лишь изредка поблескивала седина. Она выскочила на порог, едва заслышав шум мотора, и через секунду уже прижимала сына к себе.

- Давид! Давидушка! — голос её дрогнул. — Сколько можно пропадать? Я уж думала, когда дождусь.

Он обнял мать, чувствуя, как привычно сжимается сердце. Сколько бы лет ни прошло, а в материнских объятиях он снова становился мальчишкой, которого когда-то оставили деду с бабушкой.

- Здравствуй, мам.

Из-за юбки матери выглядывала Настька — восемь лет, худенькая, тёмненькая, в мать. Смотрела на старшего брата во все глаза, чуть испуганно и восхищенно сразу. Форма, фуражка, рост — для неё он был почти небожителем.

- Насть, иди сюда, — Давид присел на корточки, раскрыл сумку. — Это тебе.

Девочка робко взяла шоколадку и тюленя, прижала к груди, уткнулась носом в мягкую игрушку. Потом вдруг кинулась ему на шею и повисла, обхватив тонкими ручонками.

- Ты надолго? — спросила она шёпотом, прямо в ухо.

- На две недели, малыш. Будем видеться.

Алсу Юртеровна всплеснула руками:

- Что на пороге стоять? Заходи в дом, заходи! Я чебуреков напекла, как узнала, что ты в городе. Саша сказал, что видел тебя.

Они прошли в дом. Давид огляделся — уютно, чисто, пахнет выпечкой и геранью на подоконниках. Мать хлопотала у стола, накрывала, приговаривала, расспрашивала. Настька сидела рядом, не выпуская тюленя из рук, и слушала, как брат рассказывает про Север, про лодку, про то, что у них там даже свой маленький камбуз есть и кок готовит не хуже мамы.

Время летело незаметно. Уже и пообедать успели, и чаю напиться с теми самыми чебуреками, и про Настину школу поговорить, и про тёток, старших сестёр матери, которые жили своими семьями и наведывались редко. Давид сидел, слушал, кивал, а сам краем глаза поглядывал на часы. Отчим должен был скоро вернуться с работы.

Он появился ближе к вечеру. Во дворе хлопнула дверца машины, тяжёлые шаги прогудели по крыльцу, и в комнату вошёл Александр Иванович — высокий, чуть грузноватый, с сединой на висках и цепким взглядом человека, привыкшего командовать. Увидел Давида, кивнул довольно:

- А, уже здесь. Добрый вечер.

- Здравствуйте, Александр Иванович, — Давид поднялся, пожал протянутую руку.

Отчим прошёл к столу, мать сразу засуетилась, наливая ему чай. Настя, увидев отца, перебралась поближе, но тюленя не выпустила.

- Сиди, сиди, — Отчим махнул рукой Давиду, опускаясь на стул. — Рассказывай, как дела. Говорят ты до школы выступать ходил.

- Было дело, — Давид усмехнулся. — Быстро слухи разлетаются. Директор попросил.

- Дело хорошее, — одобрил отчим. — Молодежь надо ориентировать. А то вырастают — ни моря не знают, ни неба, одни телефоны в голове.

Поговорили о том о сём. Александр Иванович расспрашивал про службу, про Север, про то, как там сейчас с довольствием и жильем. Давид отвечал спокойно, без жалоб и прикрас. Мать слушала, вздыхала.

Наконец, когда Настю отправили делать уроки, а Алсу Юртеровна вышла на кухню мыть посуду, Александр Иванович отодвинул чашку и посмотрел на пасынка серьёзно.

- Давид, я вчера не просто так заезжал. Разговор у меня к тебе есть. Деловой.

Давид кивнул, приготовился слушать.

- Ты знаешь, у меня своя фирма, рыболовецкая. Несколько судов, бригада, заказы. Дело идёт, но есть одна проблема. — Отчим потёр подбородок. — Механиков толковых не хватает. То пьют, то запчасти воруют, то технику гробят. Глаз да глаз нужен. А мне самому уже тяжело по всем точкам мотаться. Здоровье, сам понимаешь, не то.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

- Я вот что предлагаю. Ты человек военный, к порядку привыкший, в технике соображаешь. Приходи ко мне главным механиком. Будешь курировать все суда, следить за состоянием, ремонтом, запчастями. Чтобы работало, не ломалось, люди не пили. Ну и зарплата, сам понимаешь, достойная.

Давид слушал, не перебивая.

- А там, — продолжил Александр Иванович, — поглядим. Если дело пойдет, со временем и своё место тебе отдам. Мы же одна семья. Кому, как не тебе, хозяйство передавать? Настька маленькая ещё, да и девчонка — не её это. А ты мужик, с головой, с руками. Я спокоен буду.

Отчим замолчал, глядя на Давида выжидающе. В комнате стало тихо, только из кухни доносился плеск воды и негромкое бормотание матери.

Давид посидел, обдумывая услышанное. Предложение было неожиданным, но, если честно, не таким уж и странным. Он сам вчера думал о том, как уходить в никуда. И о том, что делать на берегу — не представлял. А тут дело, семья, перспектива.

- Александр Иванович, — сказал он наконец. — Спасибо за доверие. Честно скажу — не ожидал. Дайте время подумать. У меня ещё отпуск, служба, рапорт писать надо, если что. Я взвешу всё.

- Конечно-конечно, — отчим согласно кивнул. — Думай. Сколько надо, столько и думай. Но имей в виду — место я никому другому не отдам. Тебя жду.

Они ещё посидели, попили чаю, поговорили о рыболовецких делах. Давид рассказал пару историй с флота, Александр Иванович — про то, как однажды в шторм чуть судно не потерял. Вечер прошёл мирно, по-семейному.

Когда Давид собрался уходить, мать снова обняла его, заглянула в глаза:

- Сынок, ты приезжай чаще. Я скучаю. И Настька по тебе скучает. А про Сашино предложение... ты подумай хорошо. Мы ведь тебя любим, ты наш. Всегда был. Дедов дом ждёт тебя.

Давид поцеловал мать в макушку, потрепал по голове выбежавшую попрощаться Настьку, пожал руку отчиму и вышел.

Смеркалось. Он сел в «Ниву», завёл мотор и поехал к себе, на Северную сторону. В голове был полный сумбур. С одной стороны — флот, которому отдано тринадцать лет. С другой — здесь мать, сестра, отчим с делом. И ещё Сафие. Которая, кажется, ждёт чего-то. Сама ещё не понимая, чего именно.

Дома его ждала тишина. Давид прошёл в комнату, сел на скрипучую кровать и долго смотрел в стену. Думал.

Глава 5

Ночь снова выдалась беспокойной, но теперь Давид ворочался не от мыслей о службе. Он думал о Сафие. О том, как зайдет к Батару Ахметовичу, что скажет, как посмотрит в глаза соседу, доверившему ему самое дорогое. Под утро провалился в тревожный сон, а проснулся оттого, что солнце уже вовсю заливало комнату.

Вскочил, глянул на часы — половина восьмого. Успевает.

Он встал у окна, отодвинув край занавески, и стал ждать. Сердце билось ровно, но где-то в глубине живота тянуло странным холодком — не страх, нет, скорее волнение, как перед выходом в море, когда знаешь, что обратной дороги нет.

Она появилась ровно в без четверти восемь. Вышла из калитки соседского дома в школьной форме, с рюкзаком за спиной, и пошла по пыльной дороге. Одна сегодня — видно, подружки её не дождались или ушли раньше. Шла медленно, задумавшись, глядя под ноги. Тёмные волосы собраны в аккуратный хвост, изящная фигурка, прямая спина.

Давид смотрел на неё и думал: совсем ещё девчонка. Тоненькая, хрупкая. Но глаза у неё уже не детские — он запомнил этот взгляд, когда она принесла ему пирожки в первый день. Глубокий, тёмный, с поволокой. Такие глаза бывают у женщин, а не у детей.

Она скрылась за поворотом, и Давид ещё постоял у окна, собираясь с мыслями. Потом решительно шагнул к выходу.

Батар Ахметович сидел во дворе, в той же позе, что и в день разговора, — на скамейке под старой айвой. Увидел Давида, прищурился, и в глазах мелькнуло что-то — то ли вопрос, то ли надежда.

- Заходи, сынок, присаживайся, — кивнул сосед.

Давид сел рядом. Помолчал, собираясь с духом. Потом заговорил — спокойно, твёрдо, как докладывал командиру на флоте.

- Дядя Батар, я подумал над вашими словами. И вот какое моё решение. Я возьму Сафие в жены. Когда ей исполнится восемнадцать.

Сосед вздохнул — то ли с облегчением, то ли сдерживая что-то. Кивнул, не перебивая.

- Но сразу скажу: у меня служба. Я ещё раз уйду в поход, скорее всего. А там буду решать с рапортом. Александр Иванович, отчим мой, предложил мне место у себя в фирме. Я соглашусь, но по флоту нужно всё оформить.

Он помолчал, глядя на море, которое синело в просветах между крышами.

- И ещё. Если с вами что случится раньше срока, Сафие не останется одна. Я поговорю с матерью, с отчимом. У них она будет под присмотром, пока не станет совершеннолетней и мы не сыграем свадьбу. Даю вам слово.

Батар Ахметович слушал, не сводя с Давида глаз. Потом медленно кивнул, и в уголках его губ дрогнула улыбка — редкая, почти забытая.

- Верю, сынок. Ты человек слова. — Он положил тяжелую ладонь на руку Давида. — Спасибо. Спокойно мне теперь будет.

Они ещё посидели молча, глядя на море. Потом старик спросил:

- Когда к матери пойдешь?

- Сегодня. Надо сказать им, договориться о вечере.

- Хорошо. Мы будем ждать.

Давид поднялся, пожал старику руку и вышел. На душе было странно — легко и тяжело одновременно. Легко — потому что решение принято, выбор сделан. Тяжело — потому что теперь это решение надо было воплощать в жизнь.

К матери и отчиму он поехал сразу, не откладывая. Александр Иванович был на месте — разбирал бумаги в своём небольшом кабинете, который устроил в пристройке к дому. Алсу Юртеровна хлопотала по хозяйству.

Давид зашёл, поздоровался, сел напротив отчима.

- Александр Иванович, я по поводу вашего предложения. Решил.

Отчим отложил ручку, посмотрел внимательно.

- Слушаю.

- Я согласен. Приду к вам главным механиком, как только решу вопросы со службой. Но сразу предупреждаю: надо передать дела, оформить рапорт, найти замену. По-другому нельзя — я не могу бросить экипаж, не закончив службу.

Александр Иванович кивнул, и в глазах его мелькнуло одобрение.

- Правильно понимаешь. Дело не волк, в лес не убежит. А служба есть служба, я уважаю. — Он протянул руку через стол. — Добро пожаловать в команду, Давид. Рад, что ты с нами.

Они пожали руки. Алсу Юртеровна, услышавшая разговор из кухни, выбежала, всплеснула руками и кинулась обнимать сына.

- Сынок! Как я рада! Теперь ты рядом будешь! А то всё море да море, а мать одна Я боюсь. А вдруг когда-нибудь не вернёшься.

Давид обнял её, чувствуя, как у самого защипало в глазах. Потом отстранился и сказал:

- Мам, у меня ещё одна новость. Я сегодня к Батару Ахметовичу ходил. Буду свататься к Сафие.

Мать замерла. Даже Александр Иванович, обычно невозмутимый, поднял брови.

- К Сафие? — переспросила Алсу Юртеровна. — К соседской? К дочке Рефата?

- Да. Я дал слово дяде Батару, что возьму её в жены, когда ей исполнится восемнадцать. И что, если с ним что, она не останется одна. Вы не оставите её, пока меня нет.

Мать смотрела на него, и в глазах её мелькало что-то сложное — удивление, растерянность, а потом вдруг тепло.

- Девочка хорошая, — сказала она тихо. — Мама моя её учила хозяйству. Скромная, работящая. Только молоденькая очень.

- Я подожду, — ответил Давид просто.

Александр Иванович хмыкнул, но промолчал. А мать вдруг улыбнулась:

- Ну что ж Значит, сегодня вечером идём?

- Идём. Я при параде. Вы со мной.

К вечеру Давид облачился снова в парадную форму, с наградами, при кортике. Смотрелся внушительно. Мать надела лучшее платье, Александр Иванович — строгий костюм. Настьку оставили с соседкой.

К дому Меметовых подошли, когда уже смеркалось. В окнах горел свет, и Давид заметил тень, мелькнувшую за занавеской. Сафие ждала. Или пряталась — он не понял.

Батар Ахметович встретил их у калитки. Поздоровался, пригласил в дом. В гостиной было чисто прибрано, на столе — угощение, как полагается по обычаю. И Сафие.

Она стояла у окна, потупив взгляд. На ней было скромное светлое платье, на голове платок. Щёки пылали таким ярким румянцем, что, казалось, освещают всю комнату.

Давид вошёл, снял фуражку, поклонился соседу. Сел за стол, мать и отчим рядом. Батар Ахметович начал разговор — неторопливо, с долгих приветствий и пожеланий здоровья. Сафие стояла, не двигаясь, и только пальцы теребили платье.

Давид смотрел на неё и видел, как дрожат её ресницы. Как она кусает губы, чтобы успокоиться. Как румянец заливает не только щёки, но и шею.

Он заговорил — спокойно, уверенно, глядя на Батара Ахметовича, но каждое слово предназначалось ей.

- Дядя Батар, я пришёл с честным намерением. Прошу руки вашей внучки Сафие. Знаю, что она молода, и готов ждать, сколько потребуется. Даю слово офицера, что буду ей мужем верным, защитой и опорой.

Сафие вздрогнула, будто её ударило током. Щёки вспыхнули ещё ярче, она подняла глаза на миг — всего на миг — и встретилась взглядом с Давидом. В этом взгляде было столько всего, что у него самого перехватило дыхание. Испуг, смущение, надежда и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия.

А потом она не выдержала. Рванулась с места, прижав ладони к пылающим щекам, и выбежала из комнаты. Только дверь в свою спальню хлопнула.

В гостиной повисла тишина. Батар Ахметович крякнул, пряча улыбку. Алсу Юртеровна всплеснула руками, но тоже улыбнулась. А Александр Иванович хмыкнул в усы и незаметно подмигнул Давиду.

- Стеснительная, — сказала мать тихо. — Хорошая примета.

Батар Ахметович кивнул и протянул руку Давиду:

- Добро, сынок. Ждём. А пока — будь как родной.

Когда Давид вошёл в дом Меметовых, он нёс на себе не только форму офицера и твердость принятого решения. Он нёс в себе память о доме, где вырос. О деде Юртере, который каждую пятницу расстилал молитвенный коврик и шептал суры из Корана. О бабушке Айше, которая учила его, маленького, говорить «бисмиллях» перед едой и не брать свинину, даже когда в детском саду кормили котлетами.

Давид не был мусульманином. Мать настояла на своём, и в мечеть он не ходил. Но он был плотью от плоти этой земли, этого дома, этих людей. И когда Батар Ахметович завёл разговор о сватовстве, Давид понял сразу: здесь нельзя просто прийти и сказать «я женюсь на вашей внучке». Здесь нужно сделать всё как положено. Не для Аллаха — для соседа. Для уважения к традиции. Для Сафие, которая выросла в этом укладе.

Поэтому, собираясь к Меметовым, он не просто надел парадную форму. Он достал из дедовского сундука то, что хранилось там много лет, — свёрток, перевязанный бечёвкой. Бабушка Айше когда-то сказала:

- Это для твоей невесты, внук. Если доживу — отдашь при мне, а если нет — пусть лежит до срока.

В свёртке оказались золотые серьги — старинные, с бирюзой, тонкой работы. Бабушкины. И деньги — ровно столько, сколько полагается на задаток за невесту по обычаю. Давид добавил своих, чтобы вышло достойно.

Давид встал, поклонился старику и развернул свёрток. Заговорил — спокойно, уверенно, глядя на Батара Ахметовича.

- Дядя Батар, я знаю, что я не мусульманин. Перед Аллахом я не проходил того, что проходят ваши мужчины. — Он говорил спокойно, глядя старику прямо в глаза. — Но я вырос в доме, с дедом Юртером и бабушкой Айше. Я ел ваш хлеб, пил ваш чай, учился вашим обычаям. И если вы позволите мне войти в вашу семью, я хочу войти так, как положено. С уважением к вам, к вашей вере, к памяти тех, кто меня вырастил.