Тата Шу Судьба Барона

Глава 1

Капитан второго ранга Давид Керимов приехал в Севастополь. Для него это был не просто город, а место силы — здесь, на Северной стороне, пахло морем и детством, здесь заканчивал Черноморское высшее военно-морское училище имени П.С. Нахимова, отсюда уходил в большую военно-морскую жизнь. В груди гудела странная пустота: дома, в родных стенах, его никто не ждал. Бабушки и деда, вырастивших его, уже не было.

История Давида началась до его рождения — жарким летом 1980 года. Восемнадцатилетняя Алсу Керимова, младшая дочь в семье крымских татар, уломала отца отпустить её в Москву на Олимпиаду. Юртер Раитович скрепя сердце согласился: дочь была упрямой, с характером, да и как не пустить? Столица, праздник, весь мир смотрит на Советский Союз.

Вернулась Алсу не одна. Под сердцем она везла Давида.

Кто возьмет замуж крымскую татарку, мусульманку, с «животом» да ещё от неизвестно кого? Никто. Улица гудела, соседи судачили, в общине осудили. Отец Алсу, молчаливый и работящий мужчина, не реагировал. Всевышний не дал им с Айше сыновей, только трёх дочерей, и вот младшая, любимица и строптивица принесла такую «радость». И когда Алсу, глядя на отца своим непокорным взглядом, заявила, что имя сыну даст в честь его отца Давид и отчество пропишет Давидович, Юртер лишь кивнул.

Давид родился здоровым, крикливым богатырем с оливковой кожей, чёрными, как смоль, волосами и карими глазами. Отца своего он не знал. Поговаривали, что тот был испанцем, туристом, закрутившим на Олимпиаде мимолетный роман с южной красавицей. А в те времена связь с иностранцем была делом не просто постыдным, а политически неблагонадежным. Если бы узнали где надо — могли быть большие неприятности и для Алсу, и для всей семьи. Но пронесло.

- Суннет ему делать не дам, — твёрдо отрезала Алсу, когда мать завела разговор о традициях. — Его отец не мусульманин. Лучше из дома сбегу, чем позволю.

И никто не посмел перечить.

Старшие сестры давно вышли замуж по обычаю, жили своими домами. А Алсу с маленьким Давидом жили с родителями. Жили в частном доме на Северной стороне, где к морю нужно было спускаться по тропинкам среди выгоревшей на солнце травы.

Давид рос спокойным молчуном. Но когда в детском саду и во дворе его дразнили «безотцовщиной», то обидчикам быстро давали отпор его кулаки. Мать он боготворил. А мать, несмотря на пересуды, расцветала. Неожиданно для всех Алсу встретила своё счастье. Моряк дальнего плавания, русский парень по имени Саша, не побоялся ни её прошлого, ни ребёнка, ни косых взглядов. Он полюбил Алсу искренне.

Перед свадьбой Юртер Раитович отвел будущего зятя в сад.

- Саша, — начал он, глядя куда-то в сторону моря. — Ты человек хороший. Алсу тебе своих детей родит. А Давида Давида оставьте нам. Он у нас волчонком тут растёт, я ему вместо отца все эти годы был. Ты в море уходить будешь, а он без мужика в доме от рук отобьётся. Пусть всё остаётся как есть. Ему здесь родной дом.

Саша, подумав, согласился. Так в десять лет Давид окончательно остался с дедом и бабушкой. Когда отчим уходил в море на долгие месяцы, мать перебиралась в родительский дом. Но она долго не могла забеременеть в браке. И отчим стал возить её по клиникам в Москву. Потом когда они уже отчаялись стать родителями и отпустили ситуацию, родилась девочка — сводная сестра Давида, которую он видел редко.

Высшее военное училище стало его судьбой. Отчим, узнав, что пасынок метит в моряки, одобрил и даже помог советом. Отношения были ровными — не до тесной дружбы, но со взаимным уважением. Мальчик из крымско-татарской семьи с испанскими корнями становился русским морским офицером.

После училища дорога Давида лежала на Северный флот. Высокий, широкоплечий, с цепким взглядом карих глаз, он сразу выделялся среди сверстников-лейтенантов. Но на подводной лодке внешность ничего не решает. Там проверяют другим.

Служба началась с жёсткого отбора. В экипаж атомного ракетного крейсера брали не всех. Командир, старый морской волк, лично беседовал с каждым прибывшим офицером. Давиду он задал только один вопрос:

- Чего ты боишься, лейтенант?

- Глупости своей и чужой, товарищ командир, — ответил Керимов, не раздумывая.

Командир усмехнулся в усы и кивнул:

- Годишься.

Первое погружение запомнилось на всю жизнь. Лодка уходила на сто метров, и по традиции всех, кто впервые опускался на глубину, посвящали в подводники. Здоровенный механик с мозолистыми руками, отвинтил плафон — тот самый, что висит над столом в кают-компании, налил туда ледяной забортной воды.

- Пей, лейтенант, теперь это твоё крещение.

Давид выпил, не поморщившись, хотя соленая вода обожгла горло. Экипаж загудел одобрительно. С этого момента он стал своим.

В замкнутом пространстве лодки люди раскрываются быстро. Здесь невозможно притворяться, невозможно спрятаться за чином или должностью. Четыре часа вахты — четыре часа сна — и снова вахта, и так месяцами. Вокруг одни и те же лица, воздух с запахом солярки, металла и пота, влажность, от которой не просыхает одежда. В таких условиях либо сходишь с ума от раздражения, либо становишься братом каждому, кто рядом.

Давид стал братом. Матросы его уважали. Не за поблажки — поблажек он не давал никогда. За справедливость. За то, что мог встать на вахту вместо заболевшего, за то, что в горящем отсеке, случилась беда, он не полез первым в спасательный аппарат, а пропустил вперед самого молодого. Взаимовыручка на флоте — не красивое слово, а условие выживания.

К тридцати пяти годам капитан второго ранга Керимов был старшим помощником командира. Должность, на которой не спрячешься за чужие спины. Он отвечал за всё: от боевой подготовки экипажа до настроения в кают-компании. Командир подводной лодки, прослуживший с ним не один год, говорил про Давида: «Керимов — кремень. У него внутри свой гироскоп, который всегда показывает ноль отклонения. Такой за спиной — как каменная стена».

Давид обладал редким качеством — абсолютным спокойствием в нештатных ситуациях. Когда однажды в пятом отсеке сработала аварийная сигнализация, он первым оказался там, оценил обстановку за десять секунд и отдал команду, которая предотвратила развитие серьезной неполадки. Потом выяснилось: отказал датчик, ложное срабатывание. Но пока шла проверка, пока матросы метались, не понимая, что происходит, Давид уже держал ситуацию под контролем. Старпом не имеет права на панику — у него под началом полторы сотни человек, которые смотрят на него в любую секунду.

Офицеры замечали в нем редкую интуицию. Он чувствовал лодку, как чувствуют живое существо. По едва уловимой вибрации корпуса, по изменению гула турбин, по запаху в отсеках мог определить неполадку раньше, чем срабатывали приборы. Механики говорили:

- У Керимова нервы из троса сплетены.

Но они ошибались. Нервы у него были обычные, просто он умел их прятать глубоко внутри, туда, где никто не увидит.

В долгих автономках, когда лодка по полгода не видит берега, самое тяжелое — не вахты и не теснота, а тишина в эфире. Когда лодка приходила из похода, Давид сразу звонил матери. Письма из дома приходят раз в полгода, если повезёт. Давид получал конверты с севастопольским штемпелем. Писал ему только Батар Ахметович. Сосед выводил неровные строчки: «Дом твой цел, присматриваю. Сафие привет передаёт, учится хорошо». И когда в конце письма появлялась приписка кривыми печатными буквами «Дядя Давид, приезжайте скорее, мы скучаем», он перечитывал эти строчки по нескольку раз.

В минуты затишья, когда лодка лежала на грунте и весь экипаж, кроме вахтенных, спал, Давид лежал в своей каюте, смотрел в низкий потолок и думал о доме, в котором не был два года. О море, но не этом, холодном и сером, а о теплом, черноморском. О запахе чабреца на Северной стороне. О голосе деда Юртера: «Ты у нас волчонком вырос, внук. Волчонком и останешься». Иногда он ловил себя на мысли, что представляет, какой выросла та соседская девчонка, которой он возил куклы и конфеты. Представлял и тут же одергивал себя: глупости. Ей пятнадцать, ему тридцать пять. Старпому атомного крейсера не пристало думать о такой ерунде.

На флоте его за глаза прозвали «Барон» — за внешность, за сдержанность, за то, что никогда не повышал голоса на подчиненных. Если матрос ошибался, Давид молча смотрел на него своими карими глазищами, и провинившийся готов был сквозь землю провалиться. Однажды молодой матрос-срочник, заступив на вахту, перепутал тумблеры. Чудом не случилось беды. Другой бы офицер разнёс парня в пух и прах, нарядами завалил. Давид отвёл его в угол, положил руку на плечо и сказал тихо:

- Ты здесь не один. Твоя ошибка — наша общая смерть. Запомни это раз и навсегда.

Парень запомнил. И через год, когда на учениях случилась нештатная ситуация и нужно было лезть в холодный отсек устранять неисправность, этот матрос вызвался первым, потому что знал: старпом Керимов тоже не отсиживается в тепле.

Командир дивизии, приезжавший с проверкой, как-то сказал:

- Хорошо у тебя ребята работают, Керимов. Видно, что за тобой пойдут.

Давид только козырнул: стараемся, товарищ адмирал. А про себя подумал: за ним-то пойдут, а вот сам он за кем идет? Домой тянет, в Севастополь. Там пустой дедов дом, старый сосед, которому помощь нужна, и девочка, ставшая вдруг такой далекой и такой... чужой? Нет, не чужой. Своей. Слишком своей, чтобы думать о ней спокойно.

До отпуска оставалось две недели. Давид знал: этот приезд будет особенным. Он сам не понимал почему, но внутри росло странное предчувствие. Будто что-то должно измениться. Будто дом ждёт его не просто так, а с чем-то важным.

Лодка несла свою вахту глубоко под водой, а старпом Керимов смотрел на приборы и считал дни до встречи с тем, что когда-то оставил. И не знал ещё, что нынешний отпуск перевернёт всё.

Глава 2

В соседнем доме жили Меметовы. Батар Ахметович и Агдалия Джалаловна. У них был только один ребенок — сын Рефат, ровесник Давида. Мальчишки дружили не разлей вода: вместе лазали по скалам, ловили бычков в море, вместе вступали в драки «стенка на стенку» с пацанами с соседней улицы. Рефат был для Давида братом, которого у него никогда не было.

Но дороги разошлись. Давид ушёл в училище, потом на флот. Рефат остался на гражданке. Дружба, однако, не угасла. Встречаясь в редкие отпуска, они сидели на берегу и молчали, понимая друг друга без слов.

Когда Давиду было почти двадцать, Рефат женился. По обычаю. Ему сосватали молоденькую татарочку из далёкого посёлка. Вскоре она родила темноглазую, черноволосую девочку, которую назвали Сафие. Но семья у Рефата не сложилась. Страна разваливалась, работа стала далекой и опасной. Рефат устроился на старое рыболовецкое судно, которое уходило в рейсы на месяц-другой. В один из таких рейсов судно попало в шторм и затонуло. Рефат и вся команда не вернулись.

Молодая жена, оставив годовалую Сафие свёкру со свекровью, исчезла из их жизни так же быстро, как и появилась. Батар Ахметович и Агдалия Джалаловна остались с внучкой на руках.

Давид, узнав о трагедии, приехал в отпуск домой. Глядя на крошечную девчушку, которая совсем не понимала, почему дед и бабка плачут, он почувствовал что-то острое и знакомое. Эта девочка была такой же, как он когда-то. Без отца. Да ещё и без матери. Чужая среди своих? Нет, она была своя.

С тех пор каждый свой отпуск Давид начинал с того, что заходил к Меметовым. Он привозил Сафие гостинцы: конфеты, которых в севастопольских магазинах днём с огнем было не сыскать, красивую куклу, потом книжку с картинками. Бабушка Давида, Айше Яшаровна, видя, как мается девочка, брала её под свое крыло. Дома-то стояли рядом. Сафие приходила к ним учиться стряпать чебуреки, месить тесто для кутежа. Старуха Керимова учила её быть хозяйкой, водила в свою кухню, пахнущую тмином и жареным луком.

Время летело незаметно. Не стало сначала Агдалии Джалаловны, потом один за другим ушли дед и бабушка Давида. Давид к тому времени уже прочно стоял на ногах, но в пустом родном доме чувствовал себя чужим.

И вот он приехал в очередной отпуск — тридцать пять лет, неженатый, морской волк. Женщины у него были, и не одна. Красивые, разные, они готовы были на всё, лишь бы поставить штамп в паспорте. Жгучий брюнет, высокий, широкоплечий, с пронизывающим взглядом, он сводил их с ума. Но Давид не спешил. Поговорка «Не хочу рогатым ходить» по умолчанию, стала его жизненным кредо.

В дверь постучали. На пороге стояла девушка с подносом, накрытым белым полотенцем. Тёмные волосы забраны в тугую косу, глаза — чёрные, огромные, с поволокой, точь-в-точь как у Рефата. Тонкие черты лица, ещё по-детски округлые, но уже обещающие настоящую красоту.

- Дядя Давид, — голос у неё оказался тихим и звонким одновременно. — Дедушка велел передать. Говорит, не дело мужчине с дороги самому готовить. Тут пирожки и бульон.

Он смотрел на неё и не узнавал.

- Сафие? — выдохнул он, вглядываясь в черты. — Господи, какая же ты большая. Пятнадцать уже?

- Шестнадцатый, — улыбнулась она, и в ямочках на щеках запуталось солнце.

Он взял поднос, их пальцы случайно соприкоснулись. В этот момент Давид понял, что девочка с соседнего двора, которую он когда-то качал на коленях, исчезла. Рядом стояла девушка, от взгляда на которую у него, морского офицера, привыкшего к любым штормам, вдруг перехватило дыхание.

Давид всегда захаживал к Батару Ахметовичу. Помогал. То починить крыльцо, то поправить забор.

И в этот раз зашёл. Они сидели вечером в маленьком дворике, пили чай с чабрецом. Сосед сдал за последние годы.

В один из вечеров Батар Ахметович отозвал его в сторону сада, туда, где когда-то росли иранские розы его покойной жены.

- Давид, сынок, присядь. Поговорить надо. — сосед опустился на скамью. — Ты сколько уже неженатый ходишь? Тридцать пять всё-таки.

- Дядя Батар, — вздохнул Давид, присаживаясь рядом. — Я по полгода в море. Семья такая не для флота.

- Это ты брось. — старик покачал головой. — Я вот на тебя смотрю и вижу. Ты на мою Сафие смотришь уже не как на сиротку-дочку друга. Смотришь как мужчина на девушку. Я слепой, что ли?

Давид дернулся, хотел возразить, но старик остановил его жестом.

- Не перебивай. Я себя надолго не рассчитываю. Сердце шалит. Кости болят. А она у меня одна. Кому достанется, когда меня не станет?

- Дядя Батар, но она же совсем ребенок — глухо сказал Давид, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

- Не ребёнок. Девка на выданье. А ты мужик надёжный. Я знаю. Ты мне сейчас не отвечай. Подумай. Время у тебя есть. Вот в следующий отпуск приедешь — тогда и дашь ответ. Иди.

Давид встал, шагнул прочь, но на пороге своего дома обернулся. В окне соседнего дома, там, где горел свет, мелькнул тонкий силуэт. Сердце офицера, прошедшего не одну морскую кампанию, глухо и сильно ударило в ребра.

Сафие не подслушивала. Честно. Она просто вышла в сад нарвать зелени к ужину, а они сидели на скамейке за кустами одичавших роз, которые когда-то сажала бабушка. Дедушка и Давид. Говорили вполголоса, но вечерний воздух доносил каждое слово.

Она замерла. Замерла так, что перестала дышать. Ветка мяты в руке задрожала мелкой дрожью.

«Ты на мою Сафие смотришь уже не как на сиротку-дочку друга. Смотришь как мужчина на девушку. Я слепой, что ли?»

У Сафие внутри всё оборвалось. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то в горле, дикое, громкое, такое, что, наверное, было слышно за версту. Она прижала ладонь к груди, пытаясь его унять, но оно не слушалось.

«Я себя надолго не рассчитываю. Сердце шалит. Кости болят. А она у меня одна. Кому достанется, когда меня не станет?»

Она хотела убежать. Провалиться сквозь землю. Закричать: «Дедушка, что ты говоришь!» Но ноги не слушались, а язык присох к нёбу.

«Дядя Батар, но она же совсем ребенок»

Ребёнок. Она ребёнок для него. Сафие почувствовала, как жар ударяет в щёки. Обида? Облегчение? Она не понимала. В голове шумело, как в ракушке, приложенной к уху.

«Не ребёнок. Девка на выданье. А ты мужик надёжный. Я знаю. Ты мне сейчас не отвечай. Подумай. Время у тебя есть. Вот в следующий отпуск приедешь — тогда и дашь ответ. Иди.»

Шаги. Давид встал. Сейчас он пойдёт к калитке. А она стоит здесь, с этой дурацкой мятой в руке, и если он её увидит — умрёт сразу. На месте.

Она метнулась за угол дома, прижалась спиной к тёплой шершавой стене, зажмурилась. Скрипнула калитка. Ушёл.

Только тогда она выдохнула. И тут же задохнулась снова, потому что слова деда вдруг обрели смысл. Настоящий. Тот, от которого кровь прилила к лицу, а в животе сделалось холодно и горячо одновременно.

Она. Сафие. И он. Давид. Друг её погибшего отца. Мужчина, который привозил ей куклы в свои редкие отпуска, когда она была маленькой. Которого она всю жизнь звала на «вы» и «дядя Давид». Который выше ростом любого парня на их улице, шире в плечах, и глаза у него такие, что если посмотрит — всё внутри замирает.

Она вдруг вспомнила, как недавно носила ему пирожки. Как их пальцы соприкоснулись. Как он смотрел на неё — удивленно, словно увидел впервые. А она ведь думала — ну, отвык, давно не видел, я выросла. Глупая. Слепая.

Теперь каждое его движение, каждый взгляд, который она ловила на себе последние дни, проигрывался заново, окрашенный в другие цвета. Как он помогал деду чинить крыльцо и украдкой смотрел в сторону кухни, где она возилась с посудой. Как спросил, какие книги она любит. Как голос у него стал тише, когда он к ней обращался. Господи. Неужели всё это время?..

В школу наутро она шла как в тумане. Подружки щебетали что-то своё, но Сафие их не слышала. Она думала о том, что сказал дед. О том, что Давид будет решать.

- Сафие, ау! — Элена помахала рукой перед её лицом. — Ты чего, влюбилась, что ли?

- С чего ты взяла? — вспыхнула Сафие.

- Да глаза у тебя как у кошки в марте. — Ленка хихикнула и толкнула локтем вторую подружку, Анифе. — Глянь на неё, вся красная.

Анифе посмотрела внимательно, потом перевела взгляд туда, где у школьных ворот маячила высокая фигура в форме. Давид о чём-то разговаривал с директором — видно, заходил по каким-то своим делам.

- Ой, — выдохнула Анифе. — Это же тот офицер, который к вам заходит. Красивый какой, аж жуть. Сафие, он твой родственник?

- Сосед, — выдавила Сафие, чувствуя, как щёки полыхают огнём.

- Сосед? — Ленка прищурилась, разглядывая Давида совсем не по-детски. — С таким соседом замуж надо. Слушай, а он женат?

- Нет, — еле слышно ответила Сафие.

Подружки переглянулись. Анифе, которая была постарше и уже два года как носила под платком сведённые брови, вздохнула:

- Тебе хорошо. Твой дед, говорят, тебя ещё не сосватал. А мне родители уже жениха присмотрели. Из Симферополя, троюродный брат какой-то там. Осенью смотрины. Даже не спросили.

- Зато у тебя всё по правилам, — буркнула Элена. — А меня, если до восемнадцати никто не посватается, сама знаешь что ждёт. Тётка уже полгода твердит: опозоришь род, старая девка.

Они говорили о своём, о девичьем, но Сафие слушала краем уха. Она смотрела, как Давид пожимает руку директору. И думала: вот он, человек, который должен дать ответ. Согласен ли он взять её в жены. Её. Сафие, которой только шестнадцатый пошёл. Которая вчера ещё была девчонкой, бегавшей к тёте Айше учиться печь чебуреки. Которая каждую ночь засыпала под шум моря и не думала ни о каких женихах.

А сегодня думала. Мысли возвращались к этому, как морская волна к берегу. На уроке она рисовала на полях тетради какие-то загогулины и не слышала учительницу. Дома, помогая деду с ужином, роняла ложки. А ночью лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, залитый лунным светом.

Двадцать первый век. Телефоны, интернет, все дела. Но у них, у крымских татар, некоторые вещи не меняются. Дедушка и бабушка вырастили её в традициях, хотя и не заставляли носить платок. Она знала, что такое уважение к старшим, знала, что слово родителей — закон. Знала и то, что многие её подружки уже обручены, просто не афишируют. Анифе вон невеста почти, хоть и учится ещё. И Ленку скоро начнут сватать, потому что в их семье девушек после школы замуж отдают — и точка. А то и школу закончить не дадут.

А она? Её дед, больное сердце, никого родных, кроме неё. Кто за неё вступится, если что? Кто защитит?

Ответ пришёл сам собой. Тот, кого дед просил стать её мужем.

Сафие зажмурилась, натянула одеяло до подбородка. Щёки горели. Она представила, как Давид входит в дом. Как смотрит на неё не сверху вниз, как на ребёнка, а по-другому. Как она говорит ему «ты» без дурацкого «дядя». Как он кладёт руку на её плечо — тяжелую, мужскую.

Сердце снова пропустило удар. И ещё один.

У неё есть время, чтобы стать взрослой. Чтобы он, приехав в следующий раз, увидел не девчонку с косичками, а женщину. Или не увидел? А если он скажет «нет»? Если для него она навсегда останется дочкой погибшего друга, маленькой сироткой, которую жалко?

Мысли путались, сменяя одна другую. То ей хотелось провалиться сквозь землю от стыда, что она вообще об этом думает. То вдруг становилось легко и страшно одновременно — а вдруг всё это правда? Вдруг он войдет в их дом не как сосед, а как жених?

В окно светила луна, где-то вдалеке шумело море. А Сафие лежала и считала уже дни до его возвращения. До ответа, который решит всё.

Глава 3

Утро в Севастополе выдалось прозрачным, с лёгким запахом моря и водорослей. Давид увидел — и замер. По пыльной дороге, в тени старых акаций, шли девчонки. Смеялись, толкались, что-то оживленно обсуждали. Три фигурки с рюкзаками за плечами.

Он узнал её сразу. Сафие шла чуть поодаль от подружек, глядя себе под ноги. Тёмные волосы собраны в хвост, тонкая шея, прямая спина. Даже со спины было видно, какая она уже взрослая. И как она старается держаться ровно, хотя, кажется, чувствует его взгляд кожей.

Одна из девчонок — бойкая, рыжеватая — что-то шепнула подруге, и обе уставились в его сторону. Потом захихикали, зашушукались. Сафие дернула плечом, будто отмахиваясь, но не обернулась. Только уши у неё сделались пунцовыми даже отсюда.

Давид усмехнулся, покачал головой. Вот ведь жизнь. Ещё вчера таскал эту малышку на руках, а сегодня подружки её на него пялятся и перешептываются. Глаза у тех двоих — совсем не детские. Оценивающие. Особенно у той, что постарше, с тёмными бровями.

Он отвернулся и посмотрел на школу. Ту самую, где когда-то грыз гранит науки, откуда уходил в Нахимовское. Старое здание из ракушечника, выбеленное известкой, двор с чахлыми пальмами в кадках. Директор, дядька с седой бородкой и хитрым прищуром, увидел его ещё издалека.

- Керимов! Какими судьбами? — распахнул объятия. — Я слышал, ты в отпуске. Заходи, заходи, раз пришёл.

Давид зашёл. Посидели в кабинете, попили чаю, поговорили о житье-бытье. А потом директор прищурился и сказал:

- Слушай, Давид. А выступи перед старшеклассниками? У нас же скоро выпуск, экзамены. Мечутся пацаны, не знают, куда податься. Кто в институт, кто в училища, а кто и в армию боится идти. А ты — живой пример. Из Нахимовки, офицер, на подлодках служишь. Расскажи им про флот, про романтику. И про то, что не только романтика, но и дисциплина. Пусть знают.

Давид хотел отказаться. Не любил он этих разговоров перед публикой. Но Дмитрий Алексеич смотрел выжидательно, по-отечески, и отказывать было неудобно.

- Ладно, — кивнул он. — Когда?

- Давай завтра. Организуем.

И вот он стоял на сцене актового зала, перед тремя десятками старшеклассников. Пахло деревом, пылью и юностью. Ребята смотрели кто с любопытством, кто с ленцой, кто с плохо скрываемым скепсисом. Давид привык к таким взглядам. Он поправил китель, в котором пришёл и начал говорить.

- Многие думают, что флот — это море, романтика дальних странствий и бескозырки. — Голос у него был низкий, спокойный, без лишнего пафоса. — На самом деле это работа. Тяжёлая, грязная, опасная. Вас никто не спросит, выспались вы или нет. Вас спросят, исправен ли механизм, на месте ли боезапас, готовы ли вы к бою. А если не готовы — подведут черту коротко и без сантиментов.

В зале стало тихо. Кто-то из парней на заднем ряду перестал крутить телефон.

- Я пришёл сюда не агитировать, — продолжал Давид. — Каждый выбирает своё. Кто-то пойдет в торговлю, кто-то в инженеры, кто-то вообще в курортный бизнес. Но если вы решите пойти на флот — знайте: это навсегда. Даже когда уволитесь, вы будете просыпаться от шума волн и проверять, не сорвало ли лодку с якоря. Это въедается в кровь.

Он говорил просто, без рисовки, и видел, как меняются лица. Кто-то задумался, кто-то согласно кивал. А потом его взгляд скользнул по рядам и наткнулся на неё.