Тан Ци Чарующая мелодия страны грёз. Книга 1

«Почему сегодня не приготовил жареную картошку? Почему, почему, почему?» Вот так настойчиво спрашиваешь где-то половину стражи, и на следующий день на столе появляется та самая картошка.

Этот пример говорит о важности стремления к знаниям. В знаниях сила и счастье, в незнании – несчастье. С четырнадцати до семнадцати лет – за эти три года – я не раз возвращалась к вопросу: почему я влюбилась в Му Яня? И каждый раз думала вот о чем: за те семь дней он дважды спас мне жизнь, хотя мы, по факту, были друг другу чужими людьми.

Цзюнь Вэй сказал, что я рассуждаю об этой любви ради веселья, что она неискренняя и что настоящие чувства не требуют объяснений и причин. Я думаю, что причина любить как фундамент дворца: в мире не существует зданий без него, и по такому же принципу не должно быть любви без оснований.

Мои чувства к Му Яню строятся на моих двух спасенных им жизнях, а значит, в этом мире нет ничего чище этих чувств. Цзюнь Вэй не понимал моей логики, потому что у него самого она отсутствовала.

Даже за малейшую помощь следует отплатить сполна, даже за каплю из родника. А за источник доброты отплатить уже невозможно, ведь доброта эта уже слишком велика. По правилам, в наших краях, если тебе нечем отплатить, мы отдаем себя без остатка, выходя замуж или женясь. Если бы я тогда поняла, что впервые в жизни влюбилась – в тот самый момент, когда Му Янь пришел мне на помощь, – я бы точно так и поступила.

– Почему ты меня сейчас спас? – спросила я.

– Ты пока лишь маленькая девочка. Любой мужчина не сможет оставить тебя просто умирать.

– А если бы я была уже взрослой?

Он, повернувшись, втянул меня в пещеру и с улыбкой сказал:

– Тогда я тем более не смог бы оставить тебя на произвол судьбы.

Это был просто прекрасный шанс, но я его упустила. И даже так, потеряв его, я все равно ничего не поняла. Я просто глупо смотрела на его улыбающиеся губы и, помедлив, сказала:

– Братец, мне нечем тебе отплатить. Что, если я подарю тебе картину? Я неплохо рисую. Хочешь, напишу для тебя что-нибудь?

Свет в пещере был под стать моменту, такой же идеальный. Он слегка склонил голову и посмотрел на меня.

– А?

В нем было идеально все: и угол наклона головы, и голос, которым он говорил со мной.

Я точно была им очарована. Мне хотелось написать картину сразу перед ним. Я огляделась, но в пещере не было кисти с тушью. Хотя я могла в качестве кисти использовать уголек из тлеющего костра и за основу взять соломенную бумагу[21]. Однако несколько дней назад я для удобства разрезала ее на кусочки размером с ладонь. На них с трудом можно было нарисовать яйцо, а что уж говорить про человека.

Му Янь увидел, как я на протяжении уже долгого времени искала что-то по пещере, растерянно держа в руках стопку соломенной бумаги, и, что-то поняв, достал откуда-то палку, протянул ее мне и сказал:

– Используй ее. Если ты правда хочешь написать мне картину в благодарность, просто сделай это на земле, так тоже пойдет.

Я взяла в руки эту палку и какое-то время изучала ее. Дрожащей рукой все же начала рисовать. Но как и несравненные мастерицы, которые пытаются вышить узор на ткани железным прутом, я оказалась в таком же неловком положении, что и они.

Моим первоначальным намерением было изобразить величественную позу Му Яня, который поднялся в воздух и голыми руками сражался с двумя людьми в черном. После того как я закончила, он внимательно рассматривал «творение» битый час и сказал:

– А это ты что нарисовала? Похоже на то, как обезьянка запрыгивает на дерево и пытается сорвать персики. А еще похоже на медведя, который пытается встать прямо, чтобы достать улей…

Вот такое впечатление я произвела тогда на Му Яня – маленькая девчонка, которая говорит, что умеет рисовать, но у которой что обезьяна, срывающая персики, что медведь – на одно лицо.

Теперь же, когда я уже могу рисовать людей палкой на земле так, что они выглядят живыми, мне так и не удалось найти Му Яня, чтобы исправить его впечатление обо мне. Цзюнь Вэй сказал:

– Может, он думает, что у тебя талант рисовать вещи, которые будут похожи на все и сразу.

Одно только наличие таких идей у Цзюнь Вэя говорит о том, что он уже думает как настоящий мечник. Разница между искусством фехтования и живописью в том, что в бою один-единственный удар могут счесть величайшим мастерством, даже если он был случайным. Но написанную картину каждый оценивает по-своему. Такую работу уже не продать.

Судьба распорядилась так, что с Му Янем мы пробыли вместе семь дней. На седьмую ночь после того, как я легла спать, он ушел. Я прождала его в пещере в полном одиночестве еще четыре дня, но он так и не вернулся. Вскоре я была вынуждена уйти, главным образом из-за того, что это была середина лета, а трупы в такую погоду довольно тяжело сохранить. Беспорядочно лежащие поперек входа в пещеру четыре тела одно за другим начинали разлагаться, привлекая тем самым много мух. Обстановка в жилище становилась крайне неприятной.

Если бы я встретила его зимой, в возрасте, когда еще была наивна и ничего не знала об этом мире, я бы точно осталась ждать – просто так, не зная ни зачем, ни для чего. А потом, когда бы поняла, зачем это делаю, у меня бы появился еще более весомый повод продолжать. До тех пор, пока не стало бы понятно: он или придет однажды, или не придет никогда. Но это уже совсем другая история.

На самом деле, я ушла с сожалениями о том, что сделала это слишком рано. Когда возвращалась обратно, пришла к мысли о том, что ждала его тут четыре дня, просто чтобы нормально попрощаться. Очевидно, это было слишком чистое и наивное мнение. Мое сердце уже давно влюбилось в Му Яня, но разум так и не осознал этого. Вот почему я его упустила.

Когда я вышла из этой пещеры и отошла на приличное расстояние, то огляделась и поняла, что она находится прямо на заднем склоне горы Яньхуэй.

После этого задний склон горы Яньхуэй на два года стал местом, куда я ходила чаще всего. А когда Цзюнь Вэй заставил меня прочитать его последний любовный роман, я наконец поняла, почему время от времени вспоминаю Му Яня и почему ухожу к той пещере ходить кругами от нечего делать. Оказалось, что во мне, как и в героине из книги, зарождалась любовная тоска. Единственное, что нас с ней разделяет, так это то, что до этого она знала своего возлюбленного как свои пять пальцев, а вот у меня только появились такие чувства по отношению к Му Яню, и я совершенно ничего о нем не знаю. Не знаю, где он живет, сколько ему лет, есть ли у них в хозяйстве лошадь, может, он еще выплачивает за нее деньги, есть ли у него родители, живет ли он с ними или отдельно?..

С той поры мне стало ясно: мое сердце теперь принадлежит Му Яню. Я обшарила все уголки, но он будто сквозь землю провалился. Даже с помощью связей моих родителей у меня не получилось его найти.

Сначала я думала, что он из царства Чэнь, но в нашу эпоху, когда сменить национальность проще, чем сменить женщину, возможно, сегодня его домом будет царство Чэнь, а завтра он уже гражданин моего царства Вэй. В любом случае идея найти его таким способом провалилась, но у меня больше нет никаких зацепок. Теперь, оглядываясь на свои юношеские годы – мои прекрасные пятнадцать-шестнадцать лет, – я понимаю, что они прошли в бесконечных, утомительных поисках. И самое главное – все они оказались безрезультатными. Из-за этого даже после смерти невозможно обрести покой.

Клены успели уже два раза окрасить в красный свои листья от осенних заморозков, а мне исполнилось шестнадцать лет. Говорили, что до этого возраста я не могла никаким образом контактировать с семьей правителя царства, иначе мне было предначертано погибнуть. Поэтому правитель, который по совместительству приходится мне отцом, отдал меня на попечение школе Цинъян в надежде, что это злое пророчество обойдет меня стороной. Все были рады, что я смогла дожить до своих шестнадцати, и подумали, что можно больше не беспокоиться. На второй день приехал гонец, чтобы вернуть меня во дворец.

Перед отъездом мы со слезами на глазах попрощались с Цзюнь Вэем, а я наказала ему заботиться о нашем тигренке Сяо-Хуане. Он нуждался в горных лесах, поэтому царство Вэй стало бы для него тюрьмой. В это время по неизвестной причине наставник Цзюнь, покинувший школу Цзюньюй и поселившийся поблизости от школы Цинъян, вместе с Цзюнь Вэем признал свою родословную и вернулся обратно. Цзюнь Вэй также принял на себя руководство школой, став новым главой. Это значит, что он, как молодой наследник главы, теперь был хорошо обеспечен и мог сам оплачивать еду для Сяо-Хуана. Мы договорились, что он будет приводить его ко мне раз в месяц за свой счет.

Мой отец нарек меня принцессой Вэньчан, провозгласив самой образованной девушкой во всем дворце правителя царства Вэй, но мой наставник постоянно жаловался, что после четырнадцати лет обучения я освоила лишь пятую часть его знаний за всю жизнь. Судя по всему, тот факт, что меня можно назвать весьма образованной даже с таким уровнем умений, говорит о том, что все люди в целом необразованны.

До меня еще родились три брата и четырнадцать сестер, и вот что меня интересует: ребенком какой из наложниц является каждый из них? Каждый из трех старших братьев себе на уме. Отцу не дает покоя то, что первый брат много думает о стихах, второй – о женщинах, третьего слишком волнуют странные вещи. Но ни один из них не думает об управлении страной и поддержании мира в Новоландии.

Каждый раз когда отец смотрит на них, то сильно хмурится. Только отправившись в гарем и поразвлекавшись с наложницами, он может на время развеять свои тревоги. Когда я только вернулась во дворец, меня поразило лишь одно: в это смутное время, когда князья ведут нескончаемые войны, а мир раздирают междоусобицы, как такая страна, прогнившая изнутри до самых костей, все еще может спокойно существовать в стороне? Это правда потому, что Небеса слепы.

Если бы я не была человеком царства Вэй, то точно настоятельно порекомендовала бы властям напасть. Нас слишком легко захватить.

Раньше я совершенно не верила в тот сон отца и придворного монаха, которого он увидел. Если судьба должна определяться чем-то иллюзорным, то оно хотя бы должно быть настолько сильным, чтобы обрести конкретный облик – например, вид веры или власти, а не какого-то сновидения. Но мне было судьбой уготовано умереть, и от этого никак не скрыться.

Я умерла в ту суровую зиму, когда мне исполнилось семнадцать лет.

В тот год в царство Вэй пришла засуха. От самого северного города Ханьхэ до самого южного города Иньцзи повсюду лежали трупы умерших от голода людей. Жизнь народа стала невыносимой, а земля стала похожа на поджаренную лепешку, лежащую на берегу реки Дуань и ждущую, когда сведущие люди наконец придут и разделят ее.

И в один из дней стотысячная армия царства Чэнь в черных как смоль доспехах с ослепительно ярким оружием встала у ворот столицы царства Вэй. Они пришли покорить его, пришли закончить восемьдесят шесть лет правления семьи Е.

За два месяца до этого мой учитель покинул этот мир. Перед смертью он тоже не смог найти способ спасти царство Вэй. Я была его прямым учеником, а это значит, что у нас должен быть один ход мыслей. Если он ничего не смог придумать, то я тем более не смогу.

Когда я только вернулась во дворец, то посчитала своим долгом потратить какое-то время и написать «Наставление князю Вэй», изложив там свою личную точку зрения на существующую систему правления. Единственный отзыв, который я получила, был от моего отца. Он коснулся моей головы и сказал: «У тебя неплохо получается писать», после чего просто держал меня взаперти.

Только потому, что Вэй – царство на краю карты Великой империи Чао, что держалось на расстоянии ото всех, политические ветры весны, дующие из столичного дворца, за восемьдесят шесть лет не смогли дотянуться до окраин, раскинувшихся на миллионы ли. В столице женщины уже могли становиться чиновницами, но женщины нашего царства никогда не могли вмешиваться в политику, к тому же мы были единственным царством с разделением труда по половому признаку. Это привело к тому, что у наших женщин было две функции: вышивать и рожать детей.

В то время, когда страна была на грани распада, отец наконец решил прислушаться к моим советам, но к тому времени у меня не осталось никаких действенных идей, способных нас спасти. Единственным моим предложением было есть побольше вкусной еды и ждать, когда царству придет конец, чтобы вместе пожертвовать собой ради родины. Это был второй раз, когда отец посадил меня под домашний арест.

Он погладил свою бороду и дрожа сказал:

– Да, ты в самом деле с детства жила в лесах и горах. Но ты же принцесса целого царства. Неужели у тебя не осталось и капли чувств и сострадания к нему?

После этой нотации отца моя слава бессердечной и безжалостной принцессы быстро разнеслась по всей царской родне. Братья и сестры только вздыхали:

– Чжэнь-эр[22], ты читала так много книг, но не уловила главный смысл, который в них заложен. Ты такая холодная и легкомысленная… Отец зря так за тебя переживал.

Это и правда уму непостижимо. Когда они должны были быть серьезными, все вели себя распущенно. Но когда конец уже предрешен и можно перестать открыто притворяться, все вдруг сразу становятся очень порядочными и честными. Если бы они и дальше играли эту роль до конца, можно было бы назвать это достойным поступком. Но они и этого не смогли.

Седьмой день одиннадцатого лунного месяца. В тот день небо было затянуто бледной тенью облаков.

Не прошло и трех суток с момента, как армия царства Чэнь осадила город, но отец уже предпочел сдаться. Ни одна страна, пожалуй, не погибала так спокойно, как царство Вэй. В записях о падении государств обычно есть такие примеры поведения в соответствующей ситуации: государь сжигает себя заживо, его подчиненные вешаются, принцы и принцессы сбегают. Здесь же не случилось ничего из перечисленного выше. И только среди женщин во дворце возникли временные волнения: потеряв страну, они не смогут больше жить в такой же роскоши, как жили до этого на протяжении всего времени. Сбежать из дворца, воспользовавшись суматохой, – значит либо скитаться в нищете, либо умереть. Но чтобы воспользоваться хаосом для побега, этот хаос для начала нужно было создать, а его не было. Все шло своим привычным чередом, не оставляя никакой надежды скрыться.

После того как в тюрьму просочились последние новости, я надела свой самый роскошный наряд. Ходят слухи, что это платье соткано из пуха с перьев восьмидесяти одной белой цапли. Оно безупречно белое, и единственный недостаток его состоял в том, что оно слишком похоже на траурное. В повседневной жизни редко представляется случай его надеть.

Сноски