Уорнер не оставляет мне выбора: он хочет посмотреть мою… способность в действии. Ему нипочем мучить невинного ребенка, чтобы добиться своего.
Сейчас у меня нет иной возможности.
Надо успеть, прежде чем малыш сделает роковой шаг.
Я быстро запоминаю все, какие могу, ловушки, и обегаю/прыгаю/едва уворачиваюсь от острых пик, подбираясь как можно ближе к ребенку.
Глубоко вздохнув, сосредоточиваю внимание на его дрожащих ручках и ножках, надеясь, что приняла правильное решение. Я делаю движение снять с себя лиф и использовать его как тканевый барьер, но замечаю легкую вибрацию пола. Дрожь, которая предшествует ужасу. Я знаю, у меня полсекунды, прежде чем острия пронзят воздух, и еще меньше времени на действие.
Я подхватываю ребенка на руки.
Его пронзительные крики как смертельные выстрелы, я будто получаю пулю каждую секунду. Он цепляется за мои руки, грудь, пытается оттолкнуть меня ножонками, кричит от муки, пока боль не парализует его. Слабый, вялый, он обвисает на моих руках, и меня будто рвут на части – глаза, кости, суставы выскакивают из своих гнезд, словно видя во мне врага. Они готовы вечно мучить меня воспоминаниями о кошмаре, случившемся по моей вине.
Его боль дает мне ощущение силы, которая заставляет маленькое тельце ритмично дергаться и врывается в меня толчками, пока я едва не роняю ребенка. Будто повторяется трагедия трехлетней давности, которую я все эти годы старалась забыть.
– Поразительно, – вздыхает Уорнер в динамиках, и я понимаю, что моя догадка верна. Он наблюдает через двустороннее зеркало. – Блестяще, милая! Я потрясен.
Ситуация критическая, и я пока не могу обращать внимание на Уорнера. Не представляя, сколько продлится эта дурная игра, я решаю, насколько возможно, уменьшить площадь своего прикосновения к ребенку.
Теперь мне вполне понятен смысл сегодняшнего куцего наряда.
Я сажаю малыша на руку, крепко берусь за памперс и поднимаю на ладони. Я отчаянно хочу верить, что прикасалась к нему недолго и не успела причинить серьезного вреда.
Он икает. По телу пробегает дрожь, он возвращается к жизни.
Я чуть не плачу от счастья.
Но крики начинаются снова, уже не муки, но страха. Малыш изо всех сил вырывается, запястье едва выдерживает рывки. Я боюсь трогать повязку на его глазах; я лучше умру, чем покажу ему свое лицо и место, где мы находимся.
Стиснув зубы так, что они едва не крошатся, я думаю, что, если опустить ребенка, он немедленно побежит. А если он побежит, ему конец. Значит, надо держать его.
Неожиданно скрип и урчание старого механизма вселяют в сердце надежду. Шипы убираются в пол, мгновенно втягиваются один за другим, пока не исчезают все. Комната снова становится безопасной. Можно подумать, мне все померещилось. Обессиленно опускаю ребенка на пол, закусив губу от боли в запястье.
Малыш бросается бежать и натыкается на мои голые ноги.
С воплем он в судорогах падает на пол, сворачивается в комок и тихо скулит. Я готова покончить с собой, избавив от себя этот мир. Слезы текут по моему лицу, я ничего так не хочу, как подхватить ребенка на руки, прижать к себе, расцеловать в пухлые щечки, сказать, что всегда буду заботиться о нем, играть с ним и читать ему сказки на ночь, что мы вместе убежим, – и не смею этого сделать. Этого никогда не случится. Это невозможно.
Все вокруг начинает расплываться, терять четкие контуры.
Меня охватывает ярость, неистовство, от вихря мощного гнева я едва не взмываю в воздух. Во мне кипит слепая ярость, меня переполняет отвращение. Я не успеваю осознать, что в следующее мгновение делают мои ноги и руки, отчего они мощным рывком понесли меня вперед, а пальцы сами разошлись перед зеркальной преградой. Я знаю только одно: что хочу с хрустом свернуть Уорнеру шею. Хочу, чтобы он узнал такой же ужас, как и этот малыш. Хочу увидеть его смерть. Хочу, чтобы Уорнер молил о пощаде.
Я пробиваю бетонную стену, как снаряд из катапульты. Огромное зеркало разбивается в мелкие осколки от толчка десяти пальцев.
В одной руке я сжимаю горсть щебенки, в другой – ворот рубашки Уорнера, а в голову мне направлены пятьдесят карабинов. Воздух кажется тяжелым от запаха цемента и серы, осколки зеркала еще сыплются, вызванивая безумную симфонию разбитых сердец.
Я с размаху припечатываю Уорнера к изъеденной сыростью каменной стене.
– Не стрелять, – сипит Уорнер охране. Я не коснулась его кожи, но у меня престранное ощущение, что при желании, надавив еще чуть-чуть, я раздавлю его грудную клетку и вырву сердце.
– Я убью тебя! – вырывается у меня единым судорожным выдохом.
– Ты… – Он пытается сглотнуть. – Ты только что проломила бетонную стену голыми руками!
Я моргаю, не решаясь оглянуться, но вижу, что он не лжет. Значит, так оно и есть. Мой мозг – настоящий лабиринт невозможного.
На секунду я отвлекаюсь.
Карабины
клацают
клацают
клацают.
Каждая секунда заряжена смертью.
– Того, кто посмеет в нее выстрелить, уничтожу лично! – рявкает Уорнер.
– Но, сэр…
– Отставить, солдат!
Гнев утих. Внезапный неукротимый гнев улегся, сменившись недоверием и замешательством. Я не знаю, как это сделала. Получается, я не знаю, на что способна: ведь я не подозревала, что могу разрушать стены. От этого открытия мне становится страшно, как никогда в жизни. В страхе уставившись на свои руки, я пячусь назад, потрясенная, и ловлю на себе жадно-восхищенный взгляд Уорнера. В зеленых глазах увлеченный мальчишеский блеск. Он буквально дрожит от удовольствия.
В моем горле словно шевелится змея, которую я не могу проглотить. Я смотрю Уорнеру в глаза:
– Если ты еще раз проделаешь со мной подобное, я убью тебя. С огромной радостью.
Я и сама не знаю, ложь это или нет.
Адам нашел меня на полу в душевой кабине.
Я так долго плакала, что горячая вода состоит исключительно из моих слез. Одежда прилипла к телу, мокрая и бесполезная. Я хочу смыть эти тряпки. Я хочу погрузиться в неведение. Хочу быть тупой, бессмысленной и бессловесной, лишенной мозга. Я не хочу этих рук и ног. Я хочу избавиться от кожи, способной убивать, от разрушительной силы рук, от тела, которого не понимаю.
Ничего не клеится. Все разваливается.
– Джульетта. – Адам приложил ладонь к стеклу. Я едва слышу его.
Я не ответила, и он отодвинул дверцу кабины. Покрытый мятежными дождевыми каплями, Адам сбрасывает ботинки и опускается на колени на кафельный пол. Взяв меня за локти – от этого прикосновения мне еще горше, хочется сдохнуть тут же, на месте, – со вздохом тянет вверх, чтобы я приподняла голову. Ладони гладят меня по волосам, глаза изучающе смотрят, смотрят и видят меня насквозь. Опускаю взгляд.
– Я знаю, что случилось, – мягко говорит Адам.
Мое горло – рептилия, покрытая чешуей.
– Убейте меня кто-нибудь. – Мой голос срывается на каждом слове.
Адам подхватывает меня за спину и тянет вверх, поднимая на ноги. Я стою, пошатываясь. Он ступает под душ и закрывает дверцу кабины.
У меня вырывается испуганно-резкий вздох.
Адам прижимает меня к стене, и я вижу, как его белая футболка промокает насквозь, струйки воды танцуют на лице, а глаза заключают в себе целый мир, за право быть частью которого я готова умереть.
– Ты не виновата, – шепчет он.
– Я то, что я есть, – задыхаясь, отвечаю я.
– Нет. Уорнер лжет, – говорит Адам. – Он внушает тебе ложные представления. Не дай себя сломать. Не позволяй забраться тебе в голову. Он хочет, чтобы ты считала себя чудовищем, у которого нет выбора, кроме того, чтобы присоединиться к нему, хочет заставить тебя поверить: ты никогда не сможешь жить нормально…
– Но я никогда не смогу жить нормально! – икаю я. – Никогда… я никогда…
Адам качает головой:
– Сможешь. Мы выберемся отсюда. Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.
– Как ты можешь заботиться о такой, как… я? – Боясь услышать ответ, я все-таки смотрю на его губы, изучаю их форму, считаю капли воды, скатывающиеся по рельефу этих губ.
– Потому что я влюблен в тебя.
Внутри меня все обрывается. Я смотрю на него, я живое электричество, гудящее жизнью, светом, мне сразу жарко и холодно, сердце бьется неровно. Я дрожу в объятиях Адама, рот приоткрылся без всякой к тому причины.
Он улыбнулся. Кости во мне, по ощущениям, исчезли.
Голова закружилась, как в бреду.
Его нос касается моего, наши губы разделяет только дыхание, его глаза уже пожирают меня, а я – талая вода без рук и ног. Я чувствую его запах, чувствую тяжесть его тела. Его руки спускаются ниже, сжимают ягодицы, ноги Адама, прижатые к моим, обжигающе-горячие, от его груди веет силой, тело построено из кирпичиков желания. Вкус его слов медлит на моих губах.
– Правда? – вырывается у меня недоверчивым шепотом эхо сознательного усилия поверить в небывалое. Ступням становится горячо: меня переполняет смысл недосказанного.
Сила чувства во взгляде Адама такова, что я едва не трескаюсь пополам.
– О Боже, Джульетта…
И он целует меня.
Раз, другой, пока я не распробовала вкус поцелуев, не поняла, что ими невозможно насытиться. Он гладит меня по спине, по рукам и плечам, целуя глубже, настойчивее, со страстью, которой я не знала прежде. На мгновение отрывается глотнуть воздуха и тут же снова водит губами по шее вдоль выреза лифа, вверх до подбородка и по щеке, и вот уже я хватаю ртом воздух, песком рассыпаясь под его руками, и мы насквозь пропитаны водой, и красотой, и опьяняющим возбуждением минуты, о которой я всю жизнь не смела и мечтать.
Он отстраняется с низким стоном. Я хочу, чтобы он снял футболку.
Мне нужно увидеть птицу. Хочу, чтобы он рассказал о ней.
Пальцами я тяну за край мокрой футболки. Глаза Адама на секунду расширяются, но тут же он избавляется от нее, поднимает мои руки над головой, прижимает меня к стене и целует, пока мне не начинает казаться, что я сплю. Адам пьет мои губы своими, и на вкус он как дождь и сладкий мускус.
Колени соприкасаются с легким стуком, сердце бьется так быстро, что я не понимаю, как оно выдерживает такой темп. Поцелуи Адама прогоняют боль, обиду, годы ненависти к самой себе, неуверенность, отсутствие надежд на будущее, которое я привыкла считать несуществующим. Вспыхнувшее во мне пламя выжигает память об изощренно-жестоких играх Уорнера и тоску, отравлявшую мои дни. Энергия, излучаемая нашими телами, грозит разнести вдребезги эти стеклянные стены.
Это едва не происходит.
Секунду мы смотрим друг на друга, тяжело дыша. Я заливаюсь краской, Адам закрывает глаза и прерывисто вздыхает, приходя в себя. Набравшись смелости, кончиками пальцев глажу летящую птицу на коже.
– Ты моя птица, – говорю я. – Ты моя птица, и ты поможешь мне улететь отсюда.
Когда я выхожу из душа, Адама уже нет в ванной.
Он выжал одежду, насухо вытерся и дал мне переодеться одной. Приватность уже не так волнует меня. Я прикладываю пальцы к губам и снова ощущаю его вкус.
Но когда я выхожу в комнату, его нигде не видно. Видимо, вызвали вниз.
Смотрю на одежду в шкафу.
Я всегда выбираю платье с карманами, не зная, где еще хранить мою записную книжку. В ней нет никакой изобличающей информации, листок с написанной Адамом строкой давно уничтожен и смыт в унитаз, но мне нравится держать книжку при себе. Это не просто слова, нацарапанные на бумаге, это маленький залог моего сопротивления.
Затолкав книжку в карман, я решила, что готова посмотреть на себя в зеркало. Глубоко вздохнув, отбросила назад мокрые пряди и пошлепала в ванную. Пар от горячего душа туманом осел на зеркале. Я нерешительно протянула руку и протерла маленькое окошко, только чтобы увидеть себя.
На меня смотрело испуганное лицо.
Я тронула щеки, глядя на девушку в зеркальной поверхности, одновременно знакомую и незнакомую. Лицо стало тоньше, бледнее, скулы резче, чем я запомнила. Брови приподняты, расширенные глаза не голубые и не зеленые, что-то среднее. Кожа разгорелась от жара и кое-кого по имени Адам. Губы ярко-розовые, зубы прямые. Я повела пальцем по линии носа и обвела подбородок, когда краем глаза заметила движение.
– Какая ты красивая, – сказал Адам.
Из розовой я стала пунцовой, а потом свекольно-бордовой. Пригнув голову, я отошла от зеркала и сразу попала в объятия Адама.
– Я забыла свое лицо, – шепчу я.
– Главное, не забудь, кто ты, – сказал он.
– Я этого даже не знаю.
– Знаешь. – Он приподнимает мое лицо. – И я знаю.
Я смотрю на силу его упрямого подбородка, глаз, всей фигуры. Я пытаюсь понять его уверенность в той, кем он меня считает. Его поддержка – единственное, что удерживает меня от падения в омут безумия. Он всегда в меня верил. Беззвучно, молча, но он всегда боролся за меня.
Он мой единственный друг.
Я взяла его руку и прижала к губам.
– Я всегда буду тебя любить.
Солнце взошло и засияло на его лице. Он скрывает улыбку, с трудом выдерживая мой взгляд, но не отводя глаз. Мышцы расслабились, плечи словно обрадовались новой чудесной ноше, он с облегчением выдохнул и коснулся моей щеки, губ, ямки на подбородке. Я заморгала, а он начал меня целовать, подхватил на руки, и мы вдруг оказались на кровати, цепляясь друг за друга. Меня пьянило волнение, чувство, каждое мгновение нежности. Скользнув по моему плечу, его пальцы стали бродить по моему телу, задерживаясь на бедрах. Адам притянул меня ближе и шептал мое имя, осыпая поцелуями шею и сражаясь с жесткой тканью платья. Его руки слегка дрожали, глаза смотрели страстно, сердце пульсировало болью и любовью. Я готова была провести в его объятиях остаток жизни.
Мои руки скользнули под его рубашку, и Адам подавил стон, перешедший в поцелуй, выдавший, как я нужна ему, как он хочет обладать мной, и это желание так сильно, что походит на сладостную пытку. Я ощущаю вес его тела всеми бесчисленными нервными окончаниями, его правая рука у меня под затылком, левая ласкает меня, губами Адам ведет вдоль застежки, и вот я уже не понимаю, зачем на мне одежда, и вот я уже грозовая туча, пронизываемая молниями и готовая разразиться слезами в самый неподходящий момент. Счастье, блаженство бьются в моей груди с каждым ударом сердца.
Я не помню, что значит дышать.
Я никогда
никогда
никогда
не знала, что такое чувствовать.
Тревожная сирена врывается в комнату через стены.
Комната вибрирует от воющего рева. Адам замирает и приподнимается. У него вытягивается лицо.
– Код семь. Всем солдатам немедленно явиться в Сектор. Код семь. Всем солдатам немедленно явиться в Сектор. Код семь. Всем солдатам…
Адам уже на ногах и помогает мне подняться. Голос во встроенных динамиках по-прежнему выкрикивает приказ.
– Это прорыв, – говорит Адам севшим голосом, глядя то на меня, то на дверь. – Боже, я не могу оставить тебя здесь…
– Иди, – говорю я. – Тебе надо идти. Со мной все будет нормально.
Коридоры гудят от топота, солдаты кричат друг на друга так громко, что слышно через стены. Службы никто не отменял. Адам обязан выполнять приказы. Мы не должны возбуждать подозрений, пока не появится возможность бежать.
Адам прижимает меня к себе.
– Это не шутки, Джульетта. Я не знаю, что случилось. Это может быть что угодно…
Металлический щелчок механического выключателя. Дверь отъезжает. Мы с Адамом отпрыгиваем друг от друга футов на десять.
Адам бежит навстречу входящему Уорнеру. Немая сцена.
– Солдат, тревога объявлена минимум минуту назад.
– Так точно, сэр. Но я не знал, как быть с ней. – Когда он успел овладеть собой? Адам с некоторым запозданием кивает на меня, и я замечаю, что у него напряжены плечи. И дышит он немного часто.
– Твое счастье, я пришел позаботиться об этом лично. Можешь идти к своему командиру.
– Сэр. – Адам коротко кивает, поворачивается на пятке и вылетает в коридор. Надеюсь, Уорнер не заметил его неуверенности.
Уорнер поворачивается ко мне с улыбкой настолько спокойной и небрежной, что меня посещает сомнение, действительно ли в здании объявлена тревога. Он разглядывает мое лицо, волосы, бросает взгляд на смятые простыни на кровати, и я чувствую себя так, будто проглотила паука.
– Спала?
– Ночью не могла заснуть.
– Ты порвала платье.
– Что ты здесь делаешь? – Я не могу дольше терпеть его взгляд. Пусть перестанет упиваться интимными подробностями моего существования.
– Если тебе не нравится платье, надень другое. Я сам подбирал твой гардероб.
– Нормальное платье. – Я отчего-то посмотрела на часы. Половина пятого вечера. – Не хочешь объяснить, что происходит?
Уорнер стоит слишком близко, странно смотрит на меня, и мне вдруг начинает не хватать воздуха.
– Тебе нужно измениться.
– Я не хочу меняться. – Не знаю, почему я так нервничаю, почему он вызывает у меня такое беспокойство, почему расстояние между нами так быстро сокращается.
Уорнер запускает палец в разрыв на талии платья. Я подавляю крик.
– Видишь, как некрасиво.
– Нормаль…
Он резко дергает пальцем, и ткань расходится, обнажая бедро.
– Вот так лучше.
– Ты что делаешь?
Рука Уорнера змеей обвивает меня за талию, вторая удерживает руки, я понимаю, что надо защищаться, но цепенею, хочу кричать, но звуки не вылетают изо рта. Я лишь прерывистое дыхание отчаяния.
– У меня к тебе вопрос, Джульетта, – говорит Уорнер. Я стараюсь пнуть его в своем бесполезном платье, но он придавливает меня к стене, навалившись всем телом, каждый дюйм которого предусмотрительно прикрыт одеждой. Защитой от меня. – Я сказал, у меня вопрос!
Его рука быстро проскальзывает в мой карман, и лишь через секунду я понимаю, что происходит. Прижатая к стене, я тяжело дышу, стараясь не терять головы.
– Любопытно, – говорит он. – Что это?
Двумя пальцами он держит мою записную книжку.
Боже мой!
В облегающем платье не спрячешь бумажный комок. Увлекшись рассматриванием собственного лица, я позабыла оглядеть себя в зеркале. Это моя вина, моя вина, моя вина, моя вина… Все пропало. Это я виновата. Надо было думать.
Я молчу.
Уорнер искоса поглядывает на меня.
– Не помню, чтобы я давал тебе записную книжку. И уж точно не давал разрешения на владение личным имуществом.
– Я принесла ее с собой, – срывающимся голосом отвечаю я.
– Лжешь.
– Чего тебе от меня надо? – Я уже начинаю паниковать.
– Глупый вопрос, Джульетта.
Мягкий звук гладкого металлического скольжения кажется неуместным. Кто-то открыл дверь.
Щелчок.
– Убери от нее руки, пока я не разнес тебе башку.
Уорнер очень медленно закрывает глаза и отступает. Его губы кривятся в опасной улыбке.
– Кент.
Руки Адама не дрожали, когда ствол его пистолета уперся Уорнеру в затылок.
– Будешь нашим пропуском отсюда.
Уорнер засмеялся, открыл глаза и, выхватив пистолет из внутреннего кармана, направил мне в лоб.
– Я убью ее!
– Ты не такой дурак.
– Шевельнется – выстрелю. А потом буду рвать тебя на куски.
Адам быстро передвинулся, ударил рукояткой пистолета Уорнера по затылку и, когда тот дернулся и выстрелил мимо, поймал его руку и выкрутил запястье. Я выцарапала пистолет из чуть ослабевшей хватки Уорнера и с размаху ударила его рукояткой в лицо, сама себе удивившись. Я в жизни не держала в руках оружия, но, как говорится, все бывает в первый раз.
Я направила ствол Уорнеру в переносицу.
– Не стоит меня недооценивать.
– Вот черт. – Адам не мог скрыть удивления.
Уорнер закашлялся сквозь смех, выпрямился и попытался улыбнуться, вытирая кровь, сочившуюся из носа.
– Я оцениваю тебя по достоинству. Изначально никакой недооценки, клянусь.
Адам покачал головой, широко улыбаясь и одновременно вдавливая Уорнеру в затылок ствол пистолета.
– Давай выбираться отсюда.
Я вытащила две спортивные сумки, спрятанные в шкафу, толкнула одну из них по полу к Адаму. Мы собрались уже неделю назад. Если побег состоится раньше срока, я жаловаться не буду.
Повезло Уорнеру, легко отделался.
Но и нам повезло – из здания все эвакуированы, Уорнеру неоткуда ждать помощи.
Он кашлянул, глядя на меня в упор.
– Погоди радоваться, солдат, твой триумф продлится недолго. Лучше убей меня сейчас, потому что, когда я найду вас, у тебя не останется ни единой целой кости. Ты дурак, если рассчитываешь удрать с… этим.
– Я тебе не солдат. – Лицо Адама каменно-неподвижное. – И никогда им не был. Слишком ты увлекся своими фантазиями и проморгал опасность у себя под носом.
– Сразу мы тебя не убьем, – сказала я. – Ты выведешь нас отсюда.
– Ты совершаешь огромную ошибку, Джульетта. – Голос Уорнера смягчился. – Отказываешься от блестящего будущего. Почему ты решила, что ему можно доверять?
Я взглянула на Адама, мальчишку, который всегда защищал меня без всякой корысти, и помотала головой, желая прояснить мысли. Напомнила себе, что Уорнер лжец, сумасшедший, маньяк, охваченный страстью убивать. У него никогда не было цели мне помочь.
Так я думаю.
– Давай быстрее, – говорю я Адаму. – Он нарочно тянет время, скоро вернутся солдаты.
– Да ему наплевать на тебя! – взрывается Уорнер, и я вздрагиваю от внезапной неконтролируемой силы в его голосе. – Ему просто надо отсюда выйти, вот он и пользуется тобой! – Уорнер делает шаг вперед. – Я мог бы любить тебя, Джульетта. Я обращался бы с тобой, как с королевой…
Адам берет его за шею локтевым захватом и приставляет пистолет к виску.
– По-моему, ты не понимаешь, что происходит, – говорит он.
– Может, просветишь меня, солдат? – хрипит Уорнер. В его глазах пляшет пламя; он опасен. – Чего же это я не понимаю?
– Адам. – Я качаю головой.
Поймав мой взгляд, он кивает и поворачивается к Уорнеру.
– Звони, – говорит он, туже сдавливая его шею. – Мы выходим из здания. Сейчас.
– Она выйдет отсюда только через мой труп. – Уорнер подвигал челюстью и сплюнул кровь на пол. – Тебя я убил бы с удовольствием, – сказал он Адаму. – Но Джульетта нужна мне всегда.
– Я тебе не вещь! – бросила я. Меня злит сказанное Уорнером, но как ни хочется мне разбить ему лицо, без сознания он бесполезен.
– Ты могла бы полюбить меня. – Он улыбается странной улыбкой. – И нам не было бы преград. Мы изменили бы мир, я сделал бы тебя счастливой…
Адам, судя по его виду, готов впиться в шею Уорнера зубами. Лицо натянутое, напряженное, злое. Я никогда не видела его таким.
– Тебе нечего ей предложить, больной придурок.
Уорнер зажмуривается на секунду.
– Джульетта. Не спеши. Не решай на скорую руку. Останься со мной. Я буду терпелив. Я дам тебе время привыкнуть. Я о тебе позабочусь…
– Ты сумасшедший. – Дрожащими руками я снова поднимаю пистолет к его лицу. Нужно выбросить из головы слова Уорнера, нужно помнить о том, что он мне сделал. – Ты хочешь превратить меня в чудовище, в палача!
– Я хочу, чтобы ты жила достойно, соответственно своему потенциалу!
– Отпусти меня, – тихо говорю я. – Я не хочу быть твоей цепной шавкой. Не хочу мучить людей.
– Что, мало они над тобой поиздевались? Люди упекли тебя в психушку, и здесь ты по вине людей! Думаешь, уйдешь отсюда, и люди примут тебя? И начнется нормальная жизнь? Да кому ты нужна? От тебя все шарахаться будут – останешься отверженной, как и была всю жизнь! Ничего не изменится! Твое место рядом со мной!
– Джульетта – моя. – Голосом Адама можно резать сталь.
Уорнер вздрагивает, впервые начиная понимать очевидное. Его глаза расширяются, в них страх, недоверие, он смотрит на меня с тоской.
– Нет! – Короткий, резкий смех. – Джульетта, только не говори, что он заморочил тебе голову романтическими бреднями и ты поддалась его фальшивым обещаниям…
Адам с размаху поддает коленом Уорнеру в спину. Уорнер падает на пол, ударив колени, и шипит от боли. Он уже не сопротивляется. Мне бы торжествовать, но меня грызет тревога. Я не знаю, чему верить. У меня слишком неустойчивая психика, я сомневаюсь в собственных решениях. Мне надо собраться с мыслями.
– Адам…
– Я люблю тебя, – говорит он. В глазах знакомая настойчивость и сила. – Не позволяй ему запутать себя.
– Лю-бишь? – змеей сипит Уорнер. – Ты даже не…
– Адам. – Комната начинает плыть. Глазами показываю Адаму на окно.
Его глаза вылезают из орбит.
– Ты хочешь выпрыгнуть?!
Я киваю.
– Пятнадцатый этаж!
– А какой у нас выбор? Никакого кода семь нет, правда? – спрашиваю я у Уорнера.
Он скривил губы и ничего не ответил.
– Зачем все это? – спрашиваю я. – Зачем ложная тревога?
– А почему ты не спросишь солдата, которого так нежно возлюбила? – с отвращением огрызается Уорнер. – Почему себя не спросишь, как могла доверить свою жизнь тому, кто не умеет отличить реальную угрозу от настоящей?
Адам еле слышно выругался.
Мы переглядываемся, он бросает мне свой пистолет, качает головой, снова ругается, сжимает кулаки.
– Так это учебная тревога!
Уорнер начинает хохотать.
Адам смотрит на дверь, на часы, на меня.
– У нас мало времени.
Я держу пистолет Уорнера в левой руке, пистолет Адама в правой, направив оба ствола Уорнеру в лоб, игнорируя его настойчиво-сверлящий взгляд. Адам свободной рукой копается в кармане. Достав два ремешка-стяжки из гибкой пластмассы, он пинком опрокидывает Уорнера на спину. Несколько секунд, и руки и ноги Уорнера связаны, а ботинки и перчатки валяются на полу. Ногой Адам прижимает Уорнера к полу.
– Если выпрыгнем из окна, взвоют десятки сирен, – говорит он мне. – Сегодня придется много бегать, не стоит рисковать ногами. Мы поломаем их. Прыгать нельзя.
– Так что же делать?
Закусив губу, он проводит рукой по волосам, и на один безумный миг я хочу поцеловать его, попробовать, вспомнить его вкус. Усилием воли сосредоточиваюсь.
– У меня веревка, – говорит Адам. – Будем спускаться. И быстро.
Он начинает разматывать бухту прочного шнура с маленьким крючком, похожим на коготь. Я сто раз спрашивала, для чего в его сумке столько шнура. Адам ответил, что веревки много не бывает. Теперь мне стало смешно.
Он повернулся ко мне.
– Я иду первым, буду страховать тебя внизу.
Уорнер громко, напоказ смеется.
– Ты не сможешь поймать ее, идиот. – Он заерзал в своих пластмассовых путах. – На ней почти нет одежды. Она убьет тебя и сама разобьется при падении!
Мой взгляд мечется между Уорнером и Адамом. У меня нет времени разгадывать шарады. Пусть мое решение будет поспешным.
– Давай. Я за тобой.
Уорнер в замешательстве.
– Что ты делаешь?
Я игнорирую его вопрос.
– Подожди!
Я не реагирую.
– Джульетта.
Я не отвечаю.
– Джульетта! – Напряженный голос поднимается выше, в нем слышны нотки гнева, ужаса, неверия, обиды на мнимое предательство. Реальность подкинула Уорнеру новый кусочек головоломки. – Он что, может к тебе прикасаться?
Адам наматывает на кулак простыню.
– Черт возьми, Джульетта, отвечай мне! – Уорнер извивается на полу, вихляясь самым немыслимым образом. У него дикий вид, в его глазах недоверие и изумление. – Он трогал тебя?
Я не понимаю, отчего стены вдруг оказались на потолке. Все съезжает куда-то в сторону.
– Джульетта…
Сильным ударом Адам разбивает стекло. Комната мгновенно наполняется истерическим воем, хуже любых сирен. Пол ходит ходуном, в коридорах грохот шагов, и я понимаю – еще минута, и нас найдут.
Адам сбрасывает веревку за окно и закидывает на плечо сумку.
– Давай свою! – кричит он. Я едва слышу его сквозь вой. Пинком отправляю к нему сумку, он ловит ее и исчезает за окном. Я бегу за ним.
Уорнер пытается схватить меня за ногу.
Я вырываюсь, чуть не упав, но добегаю до окна, почти не потеряв времени. Оглядываюсь на дверь, чувствуя, как кровь стучит в висках, во всем теле. Сбегаются солдаты, их крики с каждой секундой громче, ближе, отчетливее.
– Быстрее! – зовет Адам.
– Джульетта, пожалуйста…
Уорнер с силой бьет меня по ноге. Я почти слышу свой крик сквозь вой сирены, разрывающей барабанные перепонки. Я не буду на него смотреть, не буду на него смотреть, не буду на него смотреть.
Я перебрасываю ногу через подоконник и обхватываю шнур. Отсутствие брюк обещает сделать процесс мучительным. Перекидываю вторую ногу и крепко берусь за веревку. Адам кричит мне снизу, но я не вижу, насколько он далеко. Уорнер истерически выкрикивает мое имя. Невольно оглядываюсь.
Его глаза – два зеленых выстрела сквозь оконное стекло, пробивающие навылет.
Я набираю воздуху в грудь и говорю себе, что не разобьюсь.
Глубоко вздохнув, начинаю спускаться по веревке.
Надеюсь, Уорнер не понял, что сейчас случилось.
Он дважды коснулся моей ноги.
И ничего не произошло.