Полная версия:
Sumrak Пепел над тайгой
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Да иду я, чего орать-то…
Договорить он не успел.
Из кедрача выломился Вихрь. Оленью ляжку он даже до вешал не дотащил — с размаху бросил мясо прямо в грязь у кострища. Парня колотило крупной дрожью, от распахнутого ворота шибало парной кровью и кислым потом:
— Перехватили! У сухостоя вылезли, суки! Трое их было. За старшим — рябой, вся щека в ожогах, на бушлате волчья морда нашита, за тесак сразу полез! А позади сопляк длинный жался. Со стволами все, но пустые: рожки синей изолентой перемотаны, затворами даже не лязгали. Оленя нашего задарма хотели выдрать!
— Я тулку сорвал, да Бату поперек ствола руку кинул, — сипел Вихрь, размазывая кровавую сукровицу по щеке. — Ихний бугор тоже рябого приструнил, за тесак не дал взяться. Бросил только: мол, уйдите с глаз, тени, а то перещелкаем. Тенями нас назвал, слышь?! Пустым местом!
— Тускар, железо есть у нас? — Аня обернулась к старику.
Тот сидел спиной, даже плечом не повел:
— Двустволка Вихря да две одностволки на все стойбище. Картечи пять штук, самокрутной — на зиму, на берлогу берегли. В чужих этот свинец жечь Тускар не даст. Луки берите.
От чумов уже летел Орлан, сшибая ногами котелки:
— Терпеть?! Сами к лесопилке пойдем, солярку под обшивку пустим — дотла сгорит их шарага!
Аня перехватила его за грудки, силой впечатав спиной в березовую жердь:
— Остынь, дурной. Палить каждый дурак умеет. Что делать собрался?
Орлан дернул плечом, сбрасывая ее руку, но голос понизил до бешеных хрипов:
— К «Рассвету» они ходят, тропу через бурелом знаю. Братьев заберу, ночью в завале сядем. Одного живьем уволочем, рот землей забьем — сразу выдаст, сколько на пилораме бойцов и остался ли хлеб.
Тускар за спиной Ани шевельнулся — не шагнул вперёд, просто шевельнулся, — и она поняла: план ему нравится. Хороший. Но принять его она не могла.
— Не пущу.
— Почему? Потому что я молодой? Скажи честно: план хороший.
— Хороший. Поэтому и не пущу. Возьмёшь языка — придут все. С автоматами. И тогда неважно будет, кто начал первым.
— Ты не понимаешь. У меня мать. Сестра. Придут — разговаривать не станут. Просто сожгут.
За его спиной, у входа, на шесте висела детская зыбка, пустая с осени. Рядом на камнях стояли три пары маленьких унтов, набитых сухим мхом: двое не дышали с рождения, третий не дожил до первой травы. У матери Орлана молоко перегорело ещё в мае. Этот олень был не мясом — он был следующей зимой.
Перед ней стоял всё тот же сопливый интернатский Орлан — только раздавшийся в кости и налившийся дурной силой. Тогда, в поселке за котельной, его метелили старшаки, пока не подошел Иван. Без крика, молча встал плечом к плечу, сунув кулаки в карманы ватника, — и кодла сама отвалила. Иван ушёл на лесопилку, к «Волкам», и за спиной у Орлана теперь некому встать, а дурь из Орлана так и не выветрилась.
— На своем горбу их сюда притащить хочешь? — процедила Аня, глядя прямо в его побелевшие от злости зенки. — Они только и ждут, чтобы мы первыми в драку полезли.
Орлан скрипнул зубами, сплюнул под ноги:
— Сами полезут — я в яранге сидеть не стану. Так и знай.
— Никто сидеть не будет. Но соваться вслепую не дам. Сперва узнаем, сколько их там на пилораме окопалось.
Парень круто крутнулся на пятках и зашагал к чумам. Братья потянулись следом, как на веревке.
Тускар тронул Вихря за плечо:
— Куда подались?
— К просеке, на юго-восток. К лесопилке припустили. Ходко шли, даже по сторонам не оглядывались.
— Не боятся, — старик вытер нож о штанину. — Или жмет их что-то сзади.
— Голодные не нападают! — зло донеслось от крайнего чума.
— У них в поселке дети от цинги пухнут, — глухо отрезал старик. — У нас половина до весны не дотянет. Кто первый горло чужому перехватит, тот своих и накормит. Тайга другого закона не знает.
У кострища висела липкая тишина. Женщины торопливо утягивали ребятню за полога, мужики у бревен молча перебирали стрелы — злые, растерянные. Тускар стоял рядом сухой темной глыбой. Не лез с советами, ждал, что решит девчонка. С той зимы, когда Тускар в последний раз решил за всех и стойбище недосчиталось троих, слово у костров принадлежало бабке, а бабка передала его внучке.
Аня сглотнула вязкую слюну:
— Ночью тропы перекрыть. В два глаза глядеть. Пальцами курки зря не лапать: если чужие пойдут — сначала свист в бересту, а потом уже думать будем.
Она перевела дух и повернулась к охотнику:
— К «Рассвету» по серому свету выйдем. Ты и я. Сами поглядим, чем они там дышат.
Тускар медленно кивнул.
— Охотник и девочка идут к чужим, а стойбище остаётся на мальчишках, — сказал от большого костра старый Бугды. Он не повысил голоса: старикам хватает того, что остальные замолкают. — Так раньше не делали. Слово бабки — слово бабки. Но бабка ещё не сказала.
— Бабушка скажет своё вечером, — ответила Аня. — Пока нас не будет, дозоры на тебе, Бугды. Ты знаешь тропы лучше всех нас. Если мы не вернёмся к вечеру, решай сам.
Бугды долго жевал губами.
— Я не сказал, что согласен, — проговорил он наконец. — Я сказал, что дозоры будут.
Когда люди начали расходиться, она пошла к дальней сосне на краю стойбища. Под корнями лежал плоский серый камень с белыми прожилками кварца.
Искра сидела на земле спиной к сосне, бубен на коленях. Тонкие пальцы в медных кольцах лежали на коже, не били, просто держали, и кожа под ними мелко дрожала, как натянутая тетива.
— Садись, — сказала Искра, не открывая глаз.
Аня опустилась на мох.
— Ты слышала?
— Слышала. Это пение. — Искра открыла глаза, пустые и гладкие, как речная галька под водой. — Камни всегда пели. Просто раньше мы не слышали. Они не стали громче. Мы стали тише.
Она положила руки на камень.
Искра молча сцапала Аню за запястье и навалилась всем весом, впечатывая ее открытую ладонь прямо в холодную, как всякий камень в тени, плиту.
Зуд прошил руку до самого локтя. Камень лежал в тени, прохладный, как всякий камень летом, но дело было не в прохладе. Это был зуд: сквозь серую корку в подушечки пальцев било мелкой, тошнотворной судорогой, от которой сразу свело кишки. Мутные кварцевые жилы поперек глыбы белели трупным светом, как наст в безлунную ночь.
— Бабка на север запретила ходить, — через силу выдавила Аня, пытаясь отодрать онемевшие пальцы от камня.
— Помнит, вот и не пускает, — Искра сидела, поджав ноги, не глядя на нее, и с остервенением ковыряла ногтем ржавый значок на воротнике. Старый жестяной кругляш БГТО с бегущим спортсменом, эмаль давно слезла до серого металла. — Она еще сопливой девчонкой была, когда они в прошлый раз завыли. «Будь готов»… Чему вас в поселке на уроках учили? К этому разве приготовишься?
Шаманка дернула плечом, не отрывая взгляда от трещин:
— День остался. Два, от силы три. Точнее не скажу, они по-человечьи не толкуют. Мерзлоту снизу корежит, ломает пласты. К восточным плесам даже близко не суйся — там камень тонкий, звон злой стоит. Услышишь свист в ушах — бросай снасти, драпай без оглядки.
— Да пусто там, — Аня сунула скрюченные, ноющие от зуда пальцы за пазуху, к голому телу. — Нет рыбы. Ни хариуса, ни ленка.
— Сама ушла, думаешь? — огрызнулась Искра. — Выдавило ее со дна к чертям собачьим. Сама соображай.
В стойбище Аня вернулась уже по темноте. У крайней нарты стоял Тускар, привалившись плечом к сухостою, и молча провожал глазами багровый край заката, догоравший над сопками.
— Не туда земля дышит, — глухо уронил он, не поворачивая лица. — Дед покойный сказывал: когда мерзлота так ворочается — живые глаз не смыкают. А кто спал крепко, тех под осыпями и оставили.
— Затемно выйдем?
— До первых птиц. Оврагом пойдем, поверху, по хребтине. Там скала коренная, крепкая. Не провалимся.
— Бабке сказал?
— Не говорил еще.
— Скажи, — Аня перехватила ремень на плече. — Мало ли что с нами там будет, стойбище на нее останется. Людей ей держать.
Она откинула олений полог и шагнула в чад чума.
Бабка сидела на корточках у самой золы, подтянув колени к груди. Сухие губы мелко подрагивали, будто она жевала пустой воздух, а пальцы судорожно комкали подол рубахи. Она вскинула глаза на Аню — и у Ани мороз продрал по спине. Бабка боялась. Сколько Аня себя помнила — тайга горела, олени дохли по весне, голод крутил кишки, — старуха и бровью не вела. А сейчас у нее мелко, противно трясся подбородок.
— К «Рассвету» уйду, — сказала Аня. — С Тускаром. Поутру.
Бабка даже головы не повернула. Тонкая щепка выпала из ее пальцев в золу. А потом она молча наклонилась и сунула руку прямо в красные угли. Растопырила пальцы и прижала к самому жару.
Зашипело.
Пахнуло паленой кожей — тошно, тяжело. Аня дернулась было перехватить старухино запястье, но замерла: бабка держала ладонь на углях и не моргая смотрела в закопченную стену чума. И руку не убирала.
Ночью сна не было. Часа в три заскулили лайки — глухо так, будто им морды тряпками замотали. Одна взвизгнула, захлебнулась. Вторая пискнула. И сразу всё смолкло, будто топором обрубило.
Аня вылезла из-под шкуры, отогнула полог наружу.
Собаки забились под самые нарты, хвосты к животам прилипли. Черный кобель весь колотился мелкой дрожью, морду в мох вжал. Аня опустилась на корточки, тронула его за ухо — пес даже зубами не щелкнул, только косил белком. Зрачки круглые, широкие, во весь глаз.
В тайге стоял мертвый штиль. Только сосны в темноте, и от них наплывало что-то тяжёлое, неживое. Там, за стволами, кто-то стоял. Не шевелился, не светил ничем. Просто давил оттуда чернотой.
Она шагнула обратно в чум. Залезла под шкуры, натянула мех до подбородка.
Лайки молчали. До самого утра ни звука не подали, и следующей ночью тоже.
Глава 3. Хлеб и камень
К «Рассвету» они вышли на следующее утро, через сутки после того, как упустили оленя, в серых, липких предрассветных сумерках. Иван, Серый и Костястый, которого Иван пустил вперёд. Пролом в задней стене зиял широко. Костястый нырнул внутрь первым и пропал на минуту, потом показался из темноты, показал три пальца и ткнул вглубь зала.
Внутри пахло пылью, плесенью, старым кирпичом. Из мути проступили полки, прилавок, перевёрнутые стеллажи. На полу белели клочки накладных — советских, с гербом, датированных девяносто первым и девяносто вторым годами. В углу стояла разбитая касса, монеты в ней покрылись белой рыхлой коркой.
У прилавка трое выгребали последнее: ящик с банками, несколько бутылок водки. Один был с перебитым носом, другой длинный, с волосами до плеч, третий широкоплечий, бритый, с рассечённой бровью.
— Положите, — сказал Иван.
Тот, с перебитым носом, обернулся и усмехнулся.
— О, «Волки». Пришли за подачкой?
— Это наш магазин, — сказал Серый, шагнув вперёд.
— Был ваш, — ответил длинный. — Теперь наш.
Серый ударил первым — в челюсть длинному. Тот отшатнулся, выронил банку, и она покатилась по полу с грохотом.
Драка вспыхнула сразу и без выстрелов, потому что шуметь не хотелось никому: только тяжёлое дыхание, удары и хруст. Широкоплечий схватил Серого за грудки, но Костястый подскочил сзади, вцепился ему в шею и повис, как клещ, а когда тот, зарычав, попытался его стряхнуть, Серый ударил его в живот, и он согнулся.
Иван схватил того, с перебитым носом, за ворот и прижал к стене; тот выдернул нож, но Иван перехватил руку, вывернул, и нож звякнул об пол. Он ничего не сказал, а просто держал, пока тот не перестал дёргаться, и только тогда отпустил.
— Псих, — выдохнул тот, потирая запястье.
Длинный уже сидел на полу, держась за рёбра. Широкоплечий, сбросив Костястого, отступил к выходу и смотрел на Ивана с ненавистью, не двигаясь.
— Уходите, — сказал Иван.
Они пятились, не сводя глаз с «Волков», потом, уже у двери, развернулись и побежали.
Серый вытер кровь с разбитой губы и сплюнул.
— Надо было их кончить.
— Нет.
— Почему?
— Потому что тогда придут остальные. И будет война. Настоящая.
Костястый поднял с пола уцелевшую банку, посмотрел на неё, потом на Ивана.
— Мы их ещё увидим.
— Увидим, — согласился Иван.
Собрали то, что осталось: семь банок, пачку соли из-под уцелевшего стекла, коробок спичек. Иван сложил всё в холщовую сумку Костястого и затянул лямки.
— Отнесёшь в цех. Скажешь Бородачу, что к вечеру будем.
Костястый кивнул и исчез в проломе.
— Семь банок, — сказал Серый, провожая его взглядом. — На десять ртов.
— Вижу.
Иван смотрел на дверь подсобки, висевшую на одной петле, приоткрытую; из щели шёл слабый свет, слишком жёлтый для дневного.
— Видишь? — шепнул Серый.
— Вижу.
Они подошли. Иван приник глазом к щели. В подсобке было тепло. Стол у стены, весь в муке, на нём тесто. Марфа мяла его, руки белые по локоть, и бормотала что-то под нос. В углу топилась печь, дрова трещали, и запах свежего хлеба бил в нос так, что у Ивана свело живот: со вчерашнего вечера он ничего не ел, кроме кипятка.
Он смотрел на её руки. Когда-то она стояла в этом магазине за прилавком, улыбалась, давала лишний кусок: «Ешь, парень, ты худой». Теперь прятала печь в подсобке.
Мука, просыпанная у края стола, двигалась. Медленно, едва заметно, тончайшим сухим гребнем она ползла по доске в одну сторону, на север, как ползёт песок, когда стол слегка наклоняют, но стол стоял ровно: Иван видел, как Марфа навалилась на него локтями. Она не смотрела на муку. Она смахнула её ладонью обратно, не глядя, привычным движением, и мука, помедлив, поползла снова.
Он понимал, почему её ещё не тронули. Магазин на отшибе, у старого коллектора. Печь она топила ночью, и дым уходил в бетонную трубу. К тому же она была одна, старая, безоружная. Голодные идут туда, где сила: к «Теням» в низину или к нам, на лесопилку. К старухе в разбитом магазине не идут: знают, что там ничего нет.
Он заметил: наклоняясь к печи, Марфа на секунду задержала руку над полом у самого устья, где кирпич выступал неровным краем, и быстро отдёрнула её. Но он увидел.
Серый тронул его локоть.
— Зайдём. У неё мука, печь. Возьмём всё.
— Зайдём, — тихо сказал Иван. — Но не так.
— А как?
— Открыто. Скажем, что голодные. Попросим.
— Просить? У неё? Она нам не обязана.
— Она давала раньше.
— Раньше было раньше. Сейчас каждый сам за себя.
Серый сказал это быстро, почти по привычке, и голос у него на секунду дал трещину, словно слова были не его.
— Мы волки. Но не шакалы, — сказал Иван и сам услышал, как неубедительно это прозвучало.
Серый хотел что-то ответить, не стал, только перекинул автомат на другое плечо.
— Ладно. Только если она откажет — я стоять и смотреть не буду.
Иван шагнул к двери, под ногой скрипнула доска. В подсобке Марфа замерла, голова чуть повернулась — не к двери, к печи. Она что-то услышала.
Серый не стал ждать. Рванул дверь на себя — та ударилась о стену, мука ударила в нос. Марфа обернулась, руки в муке. Не вскрикнула, только отшатнулась и задела бедром стол; миска упала и разлетелась.
Серый бросился вперёд и схватил её за запястье.
— Еда. Где еда? Мука, хлеб. Всё сюда.
Марфа молчала и смотрела тяжело, не мигая.
— Руку-то отпусти. Не убегу.
— Сначала скажи.
— Серый, — Иван шагнул вперёд. — Отпусти.
— Ты чего? Сама не отдаст. Я знаю таких.
Иван смотрел на красные следы от пальцев Серого на запястье Марфы. Потом на пол, на выступавший край кирпича у устья. И в ту же секунду понял, что сейчас сделает сам: не схватит за руку, а просто найдёт и заберёт, вежливо, аккуратно, с извинением в голосе. Это было хуже, чем кричать.
— Иван, чего ждёшь?
Он отстранил Серого рукой, как отстраняют мебель. Тот попятился, удивлённый. Иван шагнул к Марфе почти вплотную и увидел морщины у неё на лице.
Марфа смотрела прямо. Потом что-то дрогнуло. Она увидела мальчишку, который ходил с матерью за хлебом, худого, молчаливого, которого она когда-то угощала лишним куском.
— Ты его привёл.
— Да.
— Ты знал, что он такой.
Иван кивнул. Хотел сказать: «Я не он», но слова застряли.
Марфа вытерла руку о фартук.
— Ты не отец. Но идёшь по его дороге. Он тоже приводил таких, с волками. И они тоже хватали за руки. — Она показала красные следы. — Только он тогда не останавливал. Ему нравилось.
За спиной у Ивана Серый переступил с ноги на ногу, и доска под ним скрипнула; он отвернулся к окну. Больше не было слышно ничего.
Иван молча наклонился к устью печи. Пальцы нашли край кирпича и отодвинули. Под ним лежал мешок, серый, плотный, тяжёлый. Мука.
Он потянул за углы, мешок вышел с сухим шорохом. Полный. Марфа не двинулась, не вскрикнула. Смотрела, как он развязывает мешок и зачерпывает кружкой, пересыпая муку в свой пустой вещмешок. Он мог взять всё. Мог отсыпать чуть больше половины, кто бы стал считать граммы. Он отсыпал ровно половину, вровень с краями кружки, и каждую кружку сглаживал ладонью.
Завязал мешок, положил обратно, закрыл кирпичом.
— Половина. Остальное твоё.
Марфа смотрела на него долго.
— Здравствуй, батя, — сказала она негромко, и смотрела при этом сквозь Ивана, на того, кто стоял в этой же двери много лет назад.
Иван застыл у порога. Вещмешок тянул плечо вниз. За спиной гудела печь. Шея одеревенела, и он не повернул головы.
— А я думала, ты под забором сдох, — донеслось из сумерек.
Он шагнул через порог, не проронив ни звука. Серый посторонился.
Марфа осталась одна, с тестом, с печью, с опустевшим тайником. Не плакала и не кричала. Повернулась к печи и снова начала мять тесто. Пальцы двигались медленно, как у человека, которому больше нечего беречь.
Они уже были в торговом зале, когда за спиной скрипнула дверь. Марфа стояла на пороге. Потом ушла, чем-то загремела, вернулась со свёртком: тряпица, завязанная узлом, от неё шёл пар. Она разжала пальцы, свёрток упал в мокрую штукатурку к ногам Ивана, как кость собаке.
— Жрите. И проваливайте. Чтоб духу вашего здесь не было. Понял?
Иван наклонился, поднял свёрток, выпрямился и наткнулся на её взгляд. В нём была брезгливая, жуткая бабья жалость, будто она знала то, чего он ещё не успел понять: никакой «Рассвет» их не спасёт, и хлеб этот — поминальный.
— Марфа.
— Пошёл вон, Ваня, — так же ровно, почти с тоской, и отступила в полумрак.
Он не ушёл. Свёрток жёг ладонь даже через тряпицу, и от этого тепла подводило живот — стыдно, по-собачьи, безошибочно. Вернуть хлеб значило отказаться за десятерых. Взять — принять то, что она швырнула ему под ноги. Он понял, почему она бросила, а не протянула: так ей было легче, а ему труднее.
— Я верну, — сказал он в темноту подсобки.
Тишина. Потом её голос, негромкий, без насмешки, и от этого хуже:
— Ты до зимы доживи, Ваня. Потом вернёшь.
— А ты, — сказала она Серому, — тебя я запомнила. Если ещё раз вломишься, стоять и смотреть я не буду.
Серый поднял голову, посмотрел на Ивана. Тот не отвернулся. Серый помедлил и отвернулся к выходу, дёрнув плечом, словно стряхивал что-то. Зол, но молчит.
Марфа ушла в подсобку, дверь закрыла, щёлкнул засов.
Иван остался стоять, глядя на закрытую дверь. За ней не слышалось ни плача, ни шагов. Потом раздался глухой мягкий шлепок теста о стол, второй, третий — ровно, как шаги по длинному коридору. Он не заметил, как начал считать, и очнулся на десятом.
— Я не сильно, — сказал Серый. Он стоял вполоборота и тёр правую ладонь о штанину, долго, тщательно, хотя на ней не осталось ни муки, ни чего другого. — Я ж не сильно её хватал.
— Следы остались.
Серый перестал тереть. Посмотрел на свою руку так, словно она принадлежала кому-то другому, и Иван узнал этот взгляд: так он сам смотрел на свою левую, сложившую ремень бушлата вдвое без его приказа. Вслух никто из них этого не сказал. Серый сунул руку под мышку, как прячут обмороженную, и они пошли к выходу.
Иван вышел через боковую дверь склада, мешок на плече; мука сыпалась сквозь прореху тонкой струйкой, и он не поправлял. Снаружи висел тяжёлый белёсый потолок неба и дул свежий ветер. На дальнем холме, за крышами, горел одинокий жёлтый огонь — электрический, единственный на весь посёлок.
— Райотдел, — буркнул Серый, проследив за его взглядом. — У Семёнова движок ещё жив. Сидит, свет жжёт, а до нас ему дела нет.
— Пока нет, — сказал Иван.
— Пошли.
Тропа вилась между сосен. На повороте у вывороченного кедра Иван заметил: мох сбит. Не по-звериному, каблуком, грубо, до белой глины.
Над тропой, в развилке старой сосны, качнулся лисий хвост, рыжий, как на детской шапке. И на долю секунды Иван вспомнил давнее: школьный коридор и чью-то согнутую спину у стены. Мысль мелькнула и пропала. Некогда было её ловить.
Свист он услышал раньше, чем увидел. Треск ветки, удар в плечо. Камень был тяжёлый, речной, с кулак. Бил снизу, из-за кустов, с десяти шагов. Левое плечо ожгло до самой челюсти. Ивана крутануло, бросило вперёд, он упал на колени. Вещмешок слетел с плеча, мука брызнула белым.
Свёрток с хлебом под бушлатом дёрнулся, но остался на месте. Правая рука прижала его к груди, левая впилась в грязь. Что-то твёрдое выскользнуло из внутреннего кармана и пропало в жиже. Он не понял в первую секунду что, а когда понял, было поздно: под пальцами была только холодная рыхлая грязь, там, где мгновение назад лежал кварц, который он таскал с собой столько лет, что не помнил жизни без него.
Второй камень просвистел над головой. Третий ударил в ствол сосны. Из кустов крикнули зло, по-эвенкийски. Молодой голос. Потом ещё один, совсем мальчишеский.
— Серый! Мешок!
Серый уже падал за валежник, автомат вскинул, но не стрелял. Камни летели ещё. Один брызнул щепой у самой головы Ивана. Тот пополз к мешку.
— Серый! Муку!
Серый метнулся под камни, схватил вещмешок, взвалил на спину и выстрелил вверх, одиночным.
Иван успел увидеть Орлана между стволами: тот стоял с пращой в руке. Лук висел у него за спиной, колчан на поясе был полный. Ни одна стрела не ушла.
Камни перестали лететь.
Серый рванул Ивана за шиворот и потащил за валежник, в яму под старым выворотнем.
— Уходим! Живо!
Иван поднялся на колени. Плечо дёрнуло острой болью, левая рука повисла плетью. Но встал. Свёрток перехватил правой и прижал к груди. О кварце не подумал: не было времени.
Бежали, и ветки хлестали по лицу, а за спиной ещё какое-то время кричали, пока крик не отстал; Серый остановился за поваленной сосной, сбросил мешок и перевёл дыхание, а Иван упал рядом и привалился к стволу.
— Цел? Муку донёс?
— Донёс. — Иван сглотнул медный вкус. — Патрон.
— Что патрон?
— Ты потратил патрон. Из двух магазинов на всех.
— Чтоб отстали. — Серый зло вытер рот. — А то бы добили.
— Не добили бы. Стрелы у него были. Он не захотел.
— Камнями, как дети. Пожалел.
— Не пожалел. Не захотел брать грех.
— Пока камни. Завтра будет свинец. — Серый передёрнул затвор. — Надо было его на тропе. Тогда.
Иван молча смотрел на лес, тёмный и мокрый.
— Вставай. Здесь нельзя стоять.
Он поднялся, опираясь на сосну, прижал левую руку к груди, как ребёнка. Пошёл, сначала медленно, потом втянулся. Боль стала тупой, постоянной. Серый взвалил мешок на плечо и шёл впереди, сопя под тяжестью: килограммов двадцать давили на лопатки, но он не бросал.
В цех вошли уже к вечеру, когда двор налился сыростью. Серый сбросил мешок на верстак.
— Жратва! — Бородач поднял голову, увидел Ивана и замолчал.
Иван стоял у двери, левой рукой не двигал, лицо было цвета вываренной мешковины.
— Катя!
Катя вышла из закутка, худая, молодая, руки в цыпках.
— Плечо.
Она подошла быстро, прошлась пальцами по плечу и ключице. Ивана дёрнуло. Он не вскрикнул.
— Вывих. Кость цела, но связки порваны.
— Вправляй.
— Без морфина?
— Без.
— Больно будет.
— Знаю.
В углу, за ящиком, у Кати стояла жестяная коробка из-под леденцов, в ней лежали четыре пустые ампулы. Пятую, последнюю, Катя держала отдельно, завёрнутую в бинт, и никому не показывала. Будто пока она в бинте, морфин ещё есть.
— Садись спиной ко мне.
Иван сел на табурет. Катя упёрлась коленом ему между лопаток, взяла за локти и отвела плечи назад.
— Серый, держи его. За здоровую.
Серый взял Ивана за правую руку.
Катя потянула. Иван услышал глухой короткий хруст: сустав встал на место рывком. Его выгнуло, в глазах побелело. Он не закричал. Только зубы заскрипели, и одна придушенная нота вырвалась из горла.
— Ещё раз.
Она потянула сильнее, довернула плечо. Что-то внутри мягко подалось. И встало.
— Всё. Дыши.
Иван дышал часто, мелко. Катя обмотала плечи жгутом восьмёркой, стянула, потом широкой тряпицей подвязала руку под локоть и примотала к рёбрам.
