Стелла Блейз Яблоко от вишенки

Глава 8

О том, как я перестаю быть удобным для всех

Трек: Сплин «Выхода нет»

Утром мы вместе с бабушкой и дедушкой завтракали — мне было ко второй паре. Уютно устроившись на подоконнике, Байрон лениво наблюдал за воробьями, звонко чирикающими на кусте шиповника. Бабуля привычно хлопотала на кухне, дед смотрел новости по телевизору. Я в задумчивости пил кофе. Странным образом все произошедшее казалось каким-то наваждением, случившимся не со мной.

— Сень, у тебя все нормально? — спросила бабушка, как в детстве опустив сухую ладошку мне на лоб. — Что-то кашу сегодня есть не стал и вчера лег голодный. Не заболел?

— Нет, просто… — мне очень хотелось рассказать им и про непредсказуемую девушку Марусю, и про проблемы на работе. Но зачем их тревожить? Чем они могут мне помочь? Слава Богу, из коротких штанишек вырос, сам справлюсь.

— Просто что? — заинтересовался дед.

— Просто не знал, как у вас просить, боялся!

— О чем просить-то? — бабушка внимательно слушала, сев рядом.

— В приюте такой чудесный пес, похож немножко на черного терьера. Фауст. Он так скучает. Я не знаю, согласитесь ли вы… — лепетал я несвязно.

— Собаку, что ль, хочешь из приюта забрать? — догадался мой проницательный дед.

— Да, только вот не знаю, как вам эта идея.

— Да решай сам. Что ж ты, не хозяин в доме, что ли? — покачала головой бабушка.

Я обомлел. Вот так легко мне разрешили взять Фауста? Даже не возражали?

— А вы?

— А что мы? — добавил дед. — Пес твой. Кормить, гулять и лечить тебе. Бери, коль решил. Мы не против.

— Баб, дед, спасибо! Вы у меня такие… самые-самые!

— Мы тебя тоже любим, Сень, — ласково сказала бабушка и поцеловала меня в макушку.

— Во сколько тебя вечером ждать-то? — поинтересовался дед. — Задержишься, поди? За псом поедешь?

— Да, ждите вечером нас вдвоем!

— Ну давай, я пока в загоне дырку подлатаю и будку посмотрю.

— Дед, я сам все в выходные сделаю.

— Да ладно, когда тебе? А мне на кровати лежать нельзя, движение — жизнь!

Счастливый, на работу я почти бежал. На улице было настоящее лето: утреннее солнце светило, уже разогрев асфальт, ветерок ласково играл изумрудными листьями березок. Голубое небо наполняло беззаботным счастьем. Впереди были пара консультаций и несколько зачетов, потом отчетная рутина, а дальше… только длинный отпуск. И мой островок спокойствия на все долгие летние каникулы: бабушка с дедом, Байрон и наш роскошный старый сад. Я представил, как совсем скоро буду сидеть на лавке в тени раскидистых яблонь. Шмель будет деловито кружить над бабулиным шалфеем. Спелые вишни, матово-темные, кисловато-терпкие, нальются ароматным соком. Малахитово-зеленые ягоды крыжовника станут на солнце полупрозрачными. К привычным радостям добавятся еще и новые приятные хлопоты: надо будет устроить на новом месте Фауста.

Но у самого института радость померкла. Что это? Осадок от несправедливых обвинений начальства? Омерзение к анонимному доносчику? Я и сам не знал, но впервые в жизни чувствовал, что мне было физически трудно толкнуть массивную деревянную дверь и подняться на четвертый этаж моего некогда любимого факультета.

Я застыл на крыльце, собираясь с духом, как парашютист перед затяжным прыжком. Вдруг меня довольно громко окликнули:

— Арсений Сергеевич, на минутку можно?

Я оглянулся: это был Алексей, тот самый бальник со второго курса, всезнающий парень Ларисы. Я бросил взгляд на часы: до пары сорок минут. Хорошо, что привык приходить заранее.

— Вы хотели мне что-то сказать?

— Да, только не здесь, лучше отойдем. — Он кивнул за угол, в сторону студенческой курилки.

Я послушно пошел за Алексеем, хотя ситуация меня озадачила. О чем мне говорить со студентом, у которого я даже не веду занятий, да еще и в курилке? Нет, я уже не парашютист перед затяжным прыжком, я — ведущий актер театра абсурда.

Мы завернули за угол. Народу в курилке этим июньским утром не было: кто-то уже сидел на первой паре, кто-то сдавал сессию. Только один смутно знакомый парень подошел к нам.

— Ну, привет, герой! — насмешливо протянул он, обдав меня запахом перегара. Я узнал Гошана, охранника из приюта, сменщика Петровича.

— Это, кстати, мой двоюродный брат, Георгий, — кивнул Алексей.

— Да мы уже знакомы, — пожал плечами я.

— А вот об этом хотелось бы поговорить подробнее… — начал студент своим неприятно-писклявым фальцетом.

— О чем? — недоумевал я.

— Да о том, что нечего чужих девок в приют таскать, понял? — Алексей подался вперед и в его глазах, обычно подобострастно-вежливых и пустых, мелькнула тупая злоба, моментально делающая братьев похожими.

— Что? — я опешил, чувствуя, что абсурд достигает абсолютного пика.

— Что слышал! — Алексей окончательно сбросил маску примерного студента, срываясь на визг. — Сколько можно бабам мозги пудрить? С сентября только и слышу: «Арсений Сергеевич то, Арсений Сергеевич се!». А теперь еще и собачек пожалел, рыцарь недоделанный! Вместо того, чтобы со мной время провести, Лариска в субботу полдня дерьмо выносила, полдня — тобой восхищалась.

— Так это вы, Алексей, сообщили декану? — протянул я, не веря, что все мои злоключения объяснялось банальной ревностью и чувством собственной неполноценности.

— А то! Неужели буду молча смотреть, как ты этих глупых кур с первого курса охмуряешь? Декан-то — отцовский приятель, батя мерс его чинит. Поэтому я здесь и учусь! А ты как думал?

— Я думал, что донос — это низко даже для вас, блюститель общественной нравственности! Или лучше назвать вас просто стукачом? — я чувствовал, как волнение сменяется ледяным презрением.

— А ты, умник, берега-то не попутал? — набычившись, наступал Гошан. — Еще раз увижу тебя рядом с Лариской — останешься инвалидом. Я в десантуре служил…

— Какая колоритная пара: дятел-общественник и его защитник — брат-десантник! Только вот я давно вырос из детсадовского возраста. Поэтому буду делать то, что считаю нужным. В ваших рекомендациях я, к счастью, не нуждаюсь!

Я развернулся и направился к крыльцу. Меня грубо схватили за шиворот:

— Эй, ты не понял! — рыкнул Гошан, брызгая слюной от ярости. — Нечего к чужим бабам подкатывать! И Маруську оставь в покое, она моя будет!

Я рассмеялся над этим бредом.

— Маруся? Меня удивляет парадоксальное сочетание ваших амбиций и полное отсутствие повода для них, — в стрессовой ситуации меня несло. — Хотя, подождите, Маруся ведь вечно возится с животными, помогает убогим. Может, именно такую бескорыстную помощь вы приняли за нечто большее?

— Что? — я еле увернулся от увесистого кулака, метившего прямо мне в челюсть. — Ты меня убогим назвал, падаль?

— Прекрати, Гошан! Не здесь! У меня и так в институте проблемы! — сверкнул глазами Алексей, хватая брата за руки. — Полезет еще раз — получит! Только не здесь и не так… Придет еще наше время…

Сердце билось, адреналин зашкаливал, но, осознавая бессмысленность дальнейшего разговора с этими персонажами, я пошел на пару. Мне было тошно — не от страха, а от осознания непроходимой тупости и одноклеточной приземленности, которая объединяла и быдловатого Гошана, и злобного Алексея, и мое высокообразованное и всеми почитаемое начальство.

Если бы я мог, в тот день я бы, наверное, написал заявление об уходе. Но времена были суровые, остаться без нищенской, но стабильной зарплаты, сесть на шею бабушке и дедушке с их мизерной пенсией я не мог. Поэтому стоял, прислонившись к холодной стене, успокаивая заполошное биение сердца. Руки мелко дрожали.

Нужно было как-то провести оставшиеся пары и консультации и постараться не встречаться с Нинель и деканом. А вот держаться подальше от Ларисы я не смог. Она, раскрасневшаяся и взволнованная, прибежала ко мне в кабинет на перемене.

— Арсений Сергеевич, простите! — выдохнула она прямо с порога. — Это ведь все из-за меня!

— Что именно, Лариса? — я пытался придать голосу спокойствие, хотя внутри все до сих пор вибрировало от адреналина.

— Я всегда знала, что Лешка — дерьмо-человек. Мама говорит, у меня чутье на редких козлов. Но хотелось быть как все, с парнем… Вот и повелась… А он декану побежал стучать!

— А-а, — протянул я. — Только вы-то здесь при чем?

— Как при чем? Из-за меня у вас неприятности! Нинель вас ругала… Но вы не подумайте, девчонки все за вас! А Лешку я бросила!

— Лариса, спасибо за поддержку. Это очень ценно для меня. Но я сам разберусь со своими проблемами, не переживайте. Все будет хорошо!

— Правда?

— Конечно! — уверенно кивнул ей я.

Она убежала, а я посидел на кафедре, абсолютно не в состоянии сосредоточиться на работе. Лариса не хотела зла. Просто пыталась быть как все и ошиблась. А теперь ей было неприятно и стыдно. Да и мне тоже. За чужую подлость и беспринципность. Только одно согревало мне сердце — сегодня я заберу Фауста из приюта.

Еле дождавшись конца рабочего дня, я почти бегом пустился к остановке. Странно, но меня не пугала возможность встречи с Гошаном. Мне все осточертело: вечно бояться, быть удобным, подстраиваться и лавировать. Сегодня главным было другое: меня ждал преданный черный пес.

По пути я купил ему кожаный ошейник, брезентовый поводок и большую пачку корма — в ярком пакете, который шуршал под мышкой, как знамя моей маленькой победы.

Я был готов сражаться за моего друга хоть с Гошаном, хоть со всей несправедливостью мира. Мысленно я уже репетировал все, что скажу быдловатому десантнику, но из знакомой сторожки вышел чисто выбритый Петрович.

— О, Айвенго, опять ты? Снова на подвиги потянуло? — он крепко пожал мне руку.

— Не-е, я за Фаустом! — счастливо ответил я.

— Неужели взять разрешили?

— Ага, сам сначала не поверил!

— Ну, повезло псу. Сам бы жить к тебе пошел, да жаль, я не собака!

— А как у вас дела? — спохватился я.

— Отлично! Маринку на свидание пригласил, и вот вчера в кино ходили. На «Брата»! Фильм, скажу тебе, зашибись, прям про нашу жизнь! Меня аж слеза прошибла! И девчонка мировая! Не в кино, а рядом, только руку протяни. Может, Маринка меня тоже из приюта заберет, как ты Фауста!

Мы посмеялись и пошли к вольеру. Мой пес встал и подошел к двери, неуверенно помахивая хвостом. Петрович открыл дверцу:

— Ну, давай, черный, в добрый путь.

Я надел ошейник на застывшего от удивления пса, пристегнул поводок и легонько потянул его на себя.

— Ну, пойдем, Фауст. Домой!

Фауст явно раньше слышал это волшебное слово: он уверенно потрусил рядом, а я сжимал поводок, чувствуя, как вся грязь курилок, ненужных разговоров и страхов отступает. А впереди — мой собственный, честный и чистый мир.

Мы с дедом устроили пса в загоне. Бабушка соорудила ему в будке настоящую постель из старой шубы. Все носились с новым членом семьи. Бабуля решительно отодвинула покупной корм:

— Гадость небось! Химия одна! Я ему сейчас щей свежих налью!

Дед громко восхищался:

— Здоровый! А порода-то, как у Сталина! И глаза умные!

Глаза были скорее ошалевшие от новых впечатлений. Особенно яркое впечатление, конечно, произвел на Фауста Байрон, который ловко запрыгнул на вольер, сверху презрительно смотрел на пса, который, в отличие от всех соседских брехунов, почему-то молчал и не бросался на кота.

— Слабак, еще воспитывать и воспитывать! — явно подумал рыжий аристократ, грузно спрыгнул на землю и демонстративно пометил стойку вольера.

Ночью я несколько раз просыпался и выходил к Фаусту. Он сначала тихонько скулил, не зная, что ожидать от перемен в своей непростой собачьей жизни, но под утро залез в будку и уснул. Рано утром я встал и выглянул в окно: кот сидел в вольере и пристально смотрел на сжавшегося перед ним огромного пса. Кажется, Байрон изучал, что за зверя привели в его царство глупые люди. Я вышел из дома, не зная, за кого бояться. Увидев меня, кот выгнул спину, зашипел и в пару прыжков перемахнул через сетку. Фауст, прижав уши, часто-часто забил хвостом по земле. Я выпустил его, и мы побежали по саду. Пес оказался истинным интеллигентом: не лаял, не топтал бабушкины грядки, а свои собачьи дела сделал, только когда мы вышли за ворота и направились к реке. Золото, а не пес! Как он вообще оказался в приюте? Я потрепал его по затылку, а потом сел прямо на траву и обнял, зарывшись носом в густую, пахнущую сеном шерсть. На душе стало по-настоящему спокойно и легко.

Прошла неделя. Я работал, не спеша заканчивая свои отчеты. Нинель меня не вызывала, только сухо кивала с утра, поджав и без того тонкие губы. Студенты закрывали сессию и паковали чемоданы на практику в летний лагерь. Ни Алексей, ни Гошан на горизонте не появлялись. Единственным интригующим моментом оставалось медленное сближение Байрона и Фауста. При свидетелях кот демонстрировал высокомерное недовольство незваным гостем: шипел и нервно бил хвостом по бокам. Фауст честно пытался подружиться, но, получив пару раз когтистой лапой по носу, временно сдался. Однако я видел, что любопытство Байрона пересиливает его гонор. Однажды в окно я наблюдал такую картину: рыжий лорд в очередной раз по-хозяйски залез в будку, выставив бедного пса на улицу. Я уже хотел выйти и приструнить наглеца, но отвлекся. А когда взглянул в окно снова, обомлел: кот лежал и жмурился от удовольствия, а пес вылизывал ему рыжее ухо. Дружба победила предрассудки.

Глава 9

О том, как Фауст стал Купидоном

Трек: Пикник «Фиолетово-черный»

Наступила счастливая отпускная пора. Я копался в саду, стараясь хоть частично взять на себя заботы бабушки и дедушки, гулял с Фаустом и с умилением наблюдал за взявшим пса под опеку Байроном. Стояла июльская жара — ленивая и тягучая. Вечерами мы с бабушкой сидели на нагретом за день крылечке, вдыхали сладкий запах маттиолы, провожали взглядом стремительных стрижей и вели неспешные беседы. Байрон изо всех сил пытался изображать гордую независимость, но кошачья натура неизменно брала верх: он прыгал мне на колени, подставляя под руку мягкий рыжий бок. Мерное тарахтение кошачьего моторчика убаюкивало. Время от времени к нам присоединялся дед, вечно занятый по хозяйству. Реже – скромняга Фауст, который решался подойти, только когда его позовут.

Отпускная идиллия нарушалась только моими безнадежными мыслями о Марусе. Я, дипломированный филолог, не мог подобрать слов, чтобы выразить то чувство, которое наполняло мою душу при воспоминании о ней. Был ли я очарован или одержим ею? Не знаю… Но ее образ не выходил у меня из головы. Изменчивая и текучая, как ртуть, она напоминала джазовую импровизацию: тема знакома, но никто, включая исполнителя, не знает, куда завернет мелодия в следующем такте.

То милосердный ангел, то принцесса из замка под охраной дракона, то птица Феникс, уставшая от бесконечных возрождений, то грешница из сада земных наслаждений. Девушка с тысячью лиц, она манила меня, как моряков — опасная песнь сирен.

Может, так зарождалась в моей душе первая любовь? Трудно сказать, но я извелся, не зная, как избавиться от этого наваждения. Мне хотелось встретиться с ней еще раз, добавить еще штришок к ее многослойному портрету. Но как? Ни телефона, ни адреса ее я не знал. В приюте, куда я приходил навестить Петровича и помочь, ее не было. Поехать в элитный поселок? Глупо! В эту сказочную цитадель меня просто не пустят. Спросить у Петровича? Неудобно! Нужно действовать самому, а не рассчитывать на посредников. Положиться на волю случая? Ненадежно. Можно прождать впустую целую вечность.

Помощь, как всегда, пришла с той стороны, откуда я меньше всего ожидал. А дело было так. Мне очень хотелось с кем-то поделиться такими новыми, неизведанными мною чувствами. Но с кем? Бабушка разволнуется, будет ахать и жалеть меня. Дед начнет шутить, язвительно и колко. Позвонить матери? Уж эта роковая женщина, с богатой коллекцией мужей — настоящий специалист по делам сердечным… Только вот слушать она не станет, она живет своей жизнью, а я ей интересен примерно так же, как титры в конце фильма.

А друзей у меня нет. Как так получилось? Я всегда считал, что приятелей может быть много, а лучший друг – один. Так и было у нас с Серегой, с которым я прошел путь от куличиков в песочнице до школьного выпускного. Мы делили все пополам: от дефицитной тогда жвачки до выговоров в кабинете директора (по правде сказать, крайне редко случавшихся). Только вот после школы наши пути разошлись: моя любовь к книжным героям привела меня на филфак, а его — к оружию и битвам — в военное училище.

Погиб мой Серега через год после того, как надел лейтенантские погоны. В засаде у селения Ярышмарды…

Кого еще выбрать, чтобы излить душу? Байрона? Этому брутальному лорду разбитое сердце не грозит. Он не поймет. Оставался только один терпеливый слушатель — интеллигент Фауст. Ему-то я и излил душу во время одной из прогулок, рассказав про мою Марусю, мое стихийное бедствие, от которого нет спасения.

— Ну что, Фауст! — пес преданно посмотрел мне в глаза, насторожив мохнатые уши. — Расскажу тебе про Марусю, только не смейся, ладно?

Фауст улегся у ног, будто настраиваясь на долгий разговор, потом вдруг резко вскочил и лизнул теплым языком прямо в нос.

А через неделю мой пес убежал от меня во время прогулки, чего с ним никогда раньше не случалось. Я сорвал голос, выкрикивая его имя, эхом разносившееся по берегу. А через минуту услышал радостный лай. Продравшись через кусты, я замер: передо мной был Фауст, а рядом с ним — Маруся. Она сидела на низком складном стульчике перед мольбертом. В руке — кисть, на щеке — мазок синей краски. Довольный собой Фауст весело переводил взгляд с меня на Марусю. А я улыбался, дивясь на самого необычного в мире черного и хвостатого Купидона.

Маруся сегодня была какой-то необыкновенно тихой и молчаливой, будто нам с Фаустом довелось увидеть черно-белый снимок ее личности – узнаваемый, но лишенный ярких красок. Она не шутила, не фонтанировала идеями и не искрила фантазиями. Просто грустно кивнула головой, сдув со лба светлую челку, и сказала:

– Ребят, сядьте рядом! Давайте вместе проводим этот день, такого у нас больше не будет.

Мы с Фаустом сели у ног моей принцессы, будто вышколенная охрана. Она рисовала, а мы смотрели на закат.

Солнце, похожее сначала на огромный апельсин, начало окрашиваться в оттенки алого. За ним и пуховые облака на горизонте начали краснеть, становясь похожими на горящую вату. Воздух густел, наполняясь вечерней прохладой.

Мы с псом, завороженные, сидели, а Маруся рисовала. Я украдкой взглянул на ее рисунок. Только вот мое восхищение от созерцания природы разбилось о странную картину, на миг заставив затаить дыхание от чего-то резкого и острого, будто я наступил ногой на ржавый гвоздь.

Глядя на холст, я бы никогда не сказал, что вижу руку художника-профессионала. Скорее это было нечто в жанре наивного искусства. Окно в мир, который еще не успел повзрослеть. Здесь не было фальши и сложных теней. Это был яркий сон родом из детства. Только вот сон – не легкий и светлый. Это был настоящий кошмар, от которого просыпаешься в липком поту, запутавшись в перекрученном одеяле.

Закатное небо на холсте сочилось кровавым багрянцем. Легкие облака превратились в набухшие тяжелыми каплями тучи, готовые вот-вот взорваться. Что именно хлынет вместо дождя – было загадкой для зрителя. Ивы у реки, согнувшиеся от резкого ветра, стояли неприглядно голыми и казались мертвыми. Река была непроглядно мутной, буро-коричневой. От воды в небо устремлялась темная воронка смерча — будто река хотела утянуть в себя все небо. А над всем этим апокалиптическим пейзажем возвышалась грозная фигура в алых одеждах.

Маруся заметила, что я оцепенел над ее творением.

– Это Бог, – сказала она глухо. – Он устал от людей. От постоянных просьб, оправданий и бесконечного «прости». Его терпение просто иссякло!

Язык прилип к небу, говорить я не мог, а обнять Марусю, пытаясь пробудить ее от кошмара, я не решался. Фауст, чувствуя мое смятение, поднял лохматую голову и призывно тявкнул.

— Понимаешь, о чем я, Космос? Или жалеешь своего глупого хозяина, связавшегося с обреченной? — без тени улыбки произнесла Маруся.

— Космос? — зацепился я за самую безобидную деталь в ее словах.

— Да, я так звала его, когда он был в приюте. Темный и мудрый…

— Он теперь Фауст.

— Пессимист и чернокнижник? Тогда он точно понимает меня, как никто другой.

Мне так хотелось сделать для нее что-то: успокоить, пожалеть и, возможно, спасти. Но я просто снял свою олимпийку и накинул ей на плечи.

— Холодно…

Она взглянула на меня и согласно кивнула. И я решился на вопрос, который не давал покоя:

— Марусь, почему ты сказала «обреченная»?

— Мы все обречены, Ланселот, только некоторые об этом пока не знают.

Я снова не знал, что сказать. Эта загадочная девушка была неподвластна моему разуму, и оттого я погружался в пучину, носившую ее имя, все стремительнее и глубже. Еще один ее портрет под слоем краски – трагическая Катерина, разглядевшая в грозе приближающийся гнев Бога. Страдающая от собственного несовершенства душа перед лицом высших сил.

Смеркалось, от реки повеяло прохладой. В траве запели сверчки. Тонкий месяц холодно смотрел на нас. Раздался громкий гудок: по реке шла баржа. Резкий звук вырвал нас из странного оцепенения. Маруся быстро собрала свои тюбики, кисти и палитру в этюдник, убрала в чехол складной мольберт. Сняла с плеч мою олимпийку.