Полная версия:
Стелла Блейз Яблоко от вишенки
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я переоделся и открыл первый вольер. Пахло аммиаком и сырой шерстью. Где-то за перегородкой скулил щенок — тонко, монотонно, будто звал кого-то, кто все не приходил. Большой черный лохматый пес даже не поднялся – только испуганно прижал уши, внимательно следя за мной влажными, будто заплаканными, глазами. Пока я чистил его временное жилище и менял воду, он не шелохнулся, лишь настороженно вздыхал.
Я работал, переходя от клетки к клетке, торопясь закончить до темноты. Я не мог подвести тех, кто уже столкнулся с предательством, ничем его не заслужив.
– Эй, рыцарь! Ты ночевать здесь собрался? – окликнул меня бородатый, когда сумерки начали сгущаться.
– А вы против?
– Не-е, приют круглосуточный, я до утра дежурю. Только ты ж завтра с непривычки не встанешь!
– Нормально! Зато смотри, какая у ребят теперь красота! Давай корма им насыпем, и пусть спят.
– А вот тут неувязочка… – мужик поскреб затылок. – Корм обещали сегодня, но машина так и не пришла.
– И сколько их тут голодных?
– Четырнадцать собак и девять кошек, – ответил бородатый.
– Который час?
– Почти девять! Эй, ты чего? – удивился он, видя, как я на ходу сбрасываю спецовку. – Домой приспичило?
– Нет. На Ленина гастроном до десяти – успею.
– Ты больной, что ли?
– Здоровый!
Я выгреб из кошелька все до последней монеты и купил десять килограммов собачьего корма и пять – кошачьего. Немного, но на сегодня должно хватить! Обратно шел уже по полутемным улицам, едва передвигая ноги от усталости, но чувствуя странный подъем. А когда черный пес, увидев меня, робко вильнул хвостом, я понял: вот оно, настоящее счастье.
Домой из приюта я шел пешком – автобусы уже не ходили. Естественно, получил нагоняй от бабушки. Она не на шутку разволновалась: время было неспокойное, а телефонов под рукой не водилось. Но я был мгновенно прощен, когда рассказал про черного пса с грустными глазами, которого про себя уже окрестил Фаустом.
Утром я едва сполз с кровати. Каждая мышца ныла, напоминая о ведре и лопате. Но в шесть утра, наскоро глотнув кофейку, я уже шел в «Хвост за хвост» – хотел застать бородатого. Он будто ждал – курил перед яркими воротами, выпуская клубы вонючего дыма в утренний туман.
– О, ты никак жив, рыцарь? Че приперся в такую рань? — с усмешкой произнес он.
– У котиков прибраться, и у Фауста ухо порвано, обработать надо. Вот – хлоргексидин принес.
– У Фауста, значит? А ты сам-то, кто по паспорту? Добрый доктор Айболит? Или Ланселот Озерный? — бородатый ухмыльнулся и выдохнул дым прямо мне в лицо.
– Арсений! – протянул я ему руку.
– Петрович! – ответил он неожиданно крепким рукопожатием, – Ладно, Арсений, заходи! Поможешь, а то там у котов крыша течет. Прям как у тебя…
Вскоре пришел сменщик Петровича, молодой Гоша, крепкий, хмурый и неразговорчивый. Он повозмущался, что устраивался охранником, а не разнорабочим, но все же помог нам подлатать крышу. Потом приехала долгожданная машина с кормом. Мы разгрузили мешки, накормили животных. Я вывел Фауста. Он сначала с подозрением косился на меня, но потом смирился и дал обработать рану. А потом мы с ним немного побегали и поиграли. Я отвел пса в вольер, и он сразу уснул, уставший не столько от нагрузки, сколько от новых впечатлений.
– Эй, рыцарь, домой собираешься? – окликнул меня Петрович. – И я-то, старый дурак, с тобой полдня потерял. У меня, между прочим, рабочий день до восьми! Пошли уже!
Мы вместе переоделись и вышли из приюта. Близился полдень. Солнце входило в самую силу, воздух над щербатым тротуаром сладко густел, обещая жаркий летний день. Мы брели к автобусной остановке, наслаждаясь приятной усталостью.
– Кошатиной от тебя несет, хоть нос зажимай, – усмехнулся Петрович, – а с виду интеллигент!
Я только лениво пожал плечами:
– Да, честно говоря, и вы не розами благоухаете!
Бородач захохотал:
– Да мне-то за котов деньги платят, а ты вот малость чудноват. Неужели так животных любишь?
– Люблю. А еще девушку здесь хотел увидеть, – усталая расслабленность все-таки развязала мне язык, и я решил: спрошу про Марусю.
– Ну, ты нашел место для свидания! — рассмеялся Петрович. — Хотя если она тебя в таком виде не испугается, тогда точно стоящая.
– Стоящая – это точно. Только неуловимая какая-то. Маруся ее зовут, знаете?
– А, вот, значит, как. Не котами едиными, как говорится…– задумчиво протянул Петрович. – Только вот что ты о ней знаешь-то?
– Добрая, отзывчивая и великодушная. Она как…– я задумался, – как мягкий вечерний свет, не слепит, а сглаживает острые углы.
– Красиво говоришь, – Петрович щелкнул зажигалкой и затянулся, будто подбирая слова. – Только сложно с ней.
Он задумался, вспоминая о чем-то. А потом добавил:
— Ее отец, Борис Евгенич, не последний человек в городе, новый русский, как щас любят говорить. Когда-то в армии мы с ним служили, корешами были. А потом пути разошлись: я – в Афган, он – на дембель. Он на гражданке в струю попал, связями и деньгами оброс. Вспомнил Маруськину мамку, которую бросил с младенцем. Решил деньгами вину загладить. Вот с тех пор Маруське во всем и потакает. Сначала ей квартиру купил, потом собственный дом. Потом и вовсе решил меценатом заделаться: помочь дочурке добрые дела делать. Вот приют открыл.
– А приют-то ему зачем? — удивился я.
– Говорю же, Маруська захотела, а он все ее желания исполняет, грехи отмаливает. Хотя, думаю, и его выгода тут есть: может, деньги отмывает. А может, в политику решил податься: очки набирает…
– А Маруся? – перебил его я.
– Девка она добрая, не спорю. Но чудноватая, совсем как ты. То каждый день в приюте, с бродячими псами чуть ли не целуется, активная, порхает здесь и щебечет. А то – пропадет на неделю – не знаешь, что думать. Будет толк с этого приюта или нет? Сомнения меня берут…
Я задумался. А Петрович, видя мое состояние, продолжил:
– Неплохая она, но запутанная. Но ты парень правильный, разберешься, если захочешь. Только смотри, оно тебе точно надо-то?
– Не знаю пока, но постараюсь разобраться.
– Ну, вот и правильно, — одобрительно кивнул он.
– А вы как в этот приют попали?
– Да, запил я после Афгана-то. Долго квасил: с одной работы поперли, потом и с другой тоже. А тут Борька – Борис Евгенич – место предложил. Сказал: «Пока за дочкой да за приютом посмотришь, а там глянем, что получится». Ну, я согласился, выбирать-то особо не приходится.
– Можно я в приют приходить буду? – робко спросил я у Петровича.
– К Маруське можно и полегче дорогу найти, — вздохнул он.
– Не-е, я полегче не хочу. Да и скучать я теперь буду. По Фаусту, по котикам, и по вам тоже.
– Ага, а еще по ведру с лопатой и мозолям на руках! – хохотнул Петрович. – Блаженный ты, Сеня! Приходи, мы с Фаустом только рады будем.
Мы обменялись рукопожатиями, и я сел в свой автобус.
Глава 6
О гареме товарища Сухова, уставшем преподавателе и одном сером котенке
Трек: Пикник «Иероглиф»
Выходные прошли продуктивно: в субботу — в приюте, в воскресенье — на огороде. В результате в понедельник с утра я еле продрал глаза. «Отдохну на работе», — ехидничал я про себя, вспомнив, что с утра у меня зачет по сравнительному литературоведению у второго курса.
Я отчаянно боролся с зевотой, слушая невнятные ответы о влиянии Байрона на Лермонтова и о «бродячих сюжетах» в мировой литературе. И даже отправил пару студентов на пересдачу.
— Наш-то не в духе, — шептались студенты. И я чувствовал смутные угрызения совести.
После обеда была консультация по литературе эпохи Возрождения у первокурсников — и все, домой. Но кое-что пошло не по плану. Староста Лариса подняла руку, и я напрягся, зная, что ничего хорошего это мне не сулит.
— У вас вопросы? — неохотно спросил я.
— Лешка, мой парень, сказал, что вы в выходные работали в приюте, он к брату приходил, к Гошану, а вы в это время там собаку лечили, — заявила девушка.
Я не знал, как реагировать на этого вездесущего Лешку и любопытную Ларису, поэтому пролепетал, будто оправдываясь:
— Ну да, там помощь нужна была. Еще и Фауст поранился.
— Круто! Арсений Сергеевич раненому Фаусту помощь оказывал, — хохотнула Лариса. — Это вам не сказочки про гуманизм в литературе Возрождения!
Мои нимфы с первого курса загалдели, перебивая друг друга.
— А Фауст — это кот или пес?
— А мы можем помочь?
— Помочь? — сморщила носик Виолетта, обладательница почетного титула победительницы конкурса красоты «Мисс первый курс». — Да знаю я этот приют — антисанитария, вонь и блохи.
— Слышь ты, мисс сиськи-97! Да от тебя похуже воняет! — замахнулась на нее учебником Лариса.
— Девушки-девушки, — попробовал урезонить студенток я, — речь сейчас не о том. У нас Шекспир и Боккаччо…
— Арсений Сергеич, да кому они сдались? Вот вы же не романчики в выходные читали, а…— Вероника, та самая, которая заявила о своей нелюбви к чтению, замерла, опасаясь, видно, моей реакции.
— Да, не романчики, — согласился я.
— Вот то-то и оно! — горячо среагировала девушка, — предпочитаю действие, а не пустую болтовню о высоких материях. Да и вы, Арсений Сергеич, похоже, поступаете так же. За что вам респект!
Я глубоко вздохнул, чтобы голос звучал ровнее:
— Во-первых, сочетать слово и дело не так уж и сложно. А во-вторых, у ног человека читающего — целый мир, а тот, кто отказывает себе в удовольствии познания, сам запирает дверь своей одиночной камеры на ключ, отгораживаясь от его глубины. Так что можно сегодня подготовиться к зачету по эпохе Возрождения, завтра его успешно сдать, а потом сделать что-то стоящее: в приюте ли, дома или где-то еще. В сущности, это не важно.
— Красиво говорите, Арсений Сергеевич, — поднялась из-за парты Лариса. — Я лично считаю: красивые слова не мешают благородным поступкам. Так что завтра сдадим зачет — а в субботу рванем всей группой в приют. Всегда мечтала Фаусту первую помощь оказывать. Да и Лешка сказал, что там полнейший беспредел. Ну, че, согласны?
Кое-кто из девчонок согласно закивал. Обсуждения понемногу стихли.
Я начал вещать об особенностях литературы Возрождения. Не знаю, слушали меня мои студентки или витали в облаках, но в аудитории стояла тишина, и царило какое-то особое благостное настроение.
А дальше началась фантасмагория похлеще, чем у Кэрролла. Первокурсницы разделились на два лагеря: кто-то за помощь приюту, кто-то категорически против. Кто-то закупал корм чуть ли не в промышленных масштабах, а кто-то думал, не сходить ли пожаловаться в деканат на чересчур активную тимуровскую работу. Спорили до хрипоты, однако каждый остался при своем.
А в субботу пред светлыми очами обалдевшего Петровича предстали шестнадцать барышень, и я, хранитель этого розария. Нет, вы не подумайте, я Петровича предупредил — человек все же непривычный к подобной концентрации красоты на квадратный метр. Да и я чувствовал себя не очень удобно — ни дать, ни взять товарищ Сухов, сопровождающий гарем Абдуллы. Впору письма писать «Здравствуйте, любезная моя Катерина Матвеевна…». Хотя какая Матвеевна, у меня же Маруся… Вот бы ее сегодня снова встретить…
Но в приюте, как всегда, не до пустых мечтаний: почистить клетки и вольеры, отнести корм, который мои девчонки собрали со всего курса, побегать с Фаустом, который при виде меня радостно забил хвостом.
Петрович быстро освоился, вспомнил армейку и зычным голосом командовал:
— Красавица, куда мешок потащила, поставь, сам донесу — тебе рожать еще. А ты иди лучше котятам воды свежей налей. А ты куда? Аккуратно, это ж здоровенная псина, а не болонка! Куснет — мало не покажется!
Через пару часов вольеры были вычищены, приютские коты получили столько ласки, сколько не видели всю жизнь, псы — не все, конечно, только самые дружелюбные, выгуляны. Вероника еще и сестру свою привела, фельдшера скорой с аптечкой первой помощи. Так что и медицинское обслуживание было у хвостатых на высшем уровне. Сытые, довольные и уставшие от непривычного внимания, все затихли.
А мои студентки не успокоились — соорудили импровизированный пикник. Расстелили клеенку прямо на земле, достали бутерброды, яйца, пирожки с картошкой и даже запеченную курицу. Взяли в сторожке чайник. И нас с Петровичем позвали. У бородача загорелись глаза.
— Сень, бездомных псов и котов накормили. Че, теперь и меня покормите? Я тоже, считай, беспризорный…
За чаем и душевной беседой мы засиделись до самого вечера. Девчонки, уставшие и грязные, но гордые и довольные, собирались домой. У Вероники за пазухой сидел серый котенок, похоже, обретший новый дом и заботливую хозяйку. Еще две барышни обещали вернуться за питомцами завтра — требовалось разрешение родителей.
— А тебя с котенком-то из квартиры не выставят? — спросил я Веронику.
— Не-е, — протянула она, не сводя глаз с пушистого комка, — мы ж с сестрой вдвоем живем. Родителей нет. Она меня и растила, во всем себе отказывала. Мечтала врачом стать, но только училище закончила — фельдшер вот теперь. Говорит, на меня вся надежда: первая в семье буду с высшим образованием. Только нужна мне филология-то эта или нет? Я ж не как вы, Арсений Сергеевич, от книг-то не кайфую. Мне вот лучше на природе, как сегодня…
Я опустил глаза. Пытаясь воспитывать первокурсниц, я не потрудился хоть что-то узнать об их семье, о том, чем они живут и что думают. А сегодня понял о них больше, чем за весь учебный год. Они раскрылись передо мной, как волшебная книга сказок. Человек-то покруче любого романа, но мне, книжному червю, лень было копнуть поглубже и увидеть суть под обложкой.
Я подошел к Петровичу.
— Че, Сень, загрустил? – похлопал он меня по плечу. — Устал?
— Да нет. Просто пытаюсь учить этих девчонок, а они сегодня такой урок мне преподнесли…
— Да, девки у тебя — огонь! Эх, скинуть бы лет двадцать! А ты-то чего теряешься? Неужто Маруська лучше? Или у тебя… Как там по-латыни-то у вас, образованных, «Per aspera ad…»? В общем, через тернии… к другим терниям.
Я рассмеялся. Моя бабушка тоже говорила про меня: «Нормальные герои всегда идут в обход, а ты при этом еще соберешь все кочки и наступишь на все грабли».
— Слышь! — прервал мои размышления Петрович. — Можешь у Марины телефончик попросить, раз уж ты лицо незаинтересованное?
— У кого? — не понял я.
— У Марины, у фельдшера. Другие-то мне в дочки годятся. А, ладно, забудь, — резко махнул он рукой. — Если судьба — сам попробую ее добиться. А нет — так нет, — он философски улыбнулся. — А ты приходи еще и девчонок своих приводи. И вот Фауста тебе надо домой забрать — вижу, прикипел ты к нему. Иди, дома разрешения спроси и возвращайся.
Проницательности Петровича можно было только позавидовать. Я и правда страстно хотел забрать Фауста — у нас частный дом, раздолье. Будка и загон после смерти Лады пустуют — чуть подлатать только. Но что скажет бабушка? Да и дед не обрадуется. А уж Байрон и вовсе презрительно выгнет рыжую спину и посмотрит с укоризной: «Ну, ты, хозяин, крышей-то совсем поехал. Пса привел! В дом, где кот — царь и бог!»
В выходные я так и не смог собраться с духом и спросить у своих про Фауста. Все откладывал. То ли боялся услышать «нет», то ли не хотел раньше времени радоваться.
А в понедельник на меня обрушилось столько всего, что я на время забыл про моего черного дружка с грустными глазами и хвостом-баранкой.
Глава 7
О благородных поступках и их последствиях
Трек: Агата Кристи «… для никого»
С утра ко мне в кабинет прибежала, громко цокая каблучками, секретарша Верочка с кафедры:
— Сень, Нинель Аркадьевна тебя зовет! Злющая, как черт!
Я глянул на часы — до зачета оставалось целых полчаса, сослаться на жуткую занятость не получится.
Интересно, что случилось? Кто-то из студентов пожаловался, что я отправил на пересдачу?
Я робко постучал в кабинет — в гневе завкафедрой была резка и язвительна.
— Войдите, Арсений Сергеевич, — раздался командный голос.
Я открыл дверь и застыл: в святая святых кафедры сидел наш декан — фигура, редко появляющаяся здесь и оттого еще более зловещая.
— Присаживайтесь! — Нинель кивнула на кресло. — И расскажите нам, о великодушный благотворитель, о своей акции милосердия.
— Акции? — у меня в голове это слово ассоциировались только с ваучерами и финансовыми пирамидами.
— Как вы могли потащить первокурсниц с собой в это ужасное место, не получив одобрения руководства? — строго отчеканил декан.
— Ужасное место? — от волнения я впал в ступор. — Это же просто приют для несчастных животных.
— Наша важнейшая задача как педагогов, – вмешалась Нинель, — учить студентов, давать им фундаментальные знания в области классической литературы.
Нинель закашлялась, но быстро пришла в себя и, сурово сдвинув бровки, продолжила:
— Неосторожное сокращение дистанции между преподавателем и учениками может быть растолковано как нарушение педагогической этики. А вы? Завоевываете дешевый авторитет? Опустились до панибратства? — она склонилась надо мной, обдавая тошнотворным запахом духов, проникающим даже через ледяную стену непонимания и осуждения.
— Но это только одна сторона проблемы, — отчеканил декан. — Вы, Арсений Сергеевич, еще и рисковали здоровьем студентов. Что их ждало в этом так называемом приюте: антисанитария, бешенство и травмы? Вы решили подпортить безупречную репутацию нашей кафедры?
— Но, — попытался возразить я, — разве воспитательная работа не является одной из важнейших составляющих педагогического процесса? Сострадание, милосердие, благородство… Мы же регулярно ходим в дом престарелых и…
— Ваше сравнение абсолютно неуместно, — фыркнула Нинель, презрительно поджав губы. — Класть на чаши весов помощь ветеранам войны и труда и уборку отходов жизнедеятельности бродячих животных? Это абсурд!
— И потом, — декан, кажется, решил подключить тяжелую артиллерию, — вы знаете, кому принадлежит этот приют?
Я пожал плечами в недоумении.
— Сомнительной личности, — он многозначительно поднял указательный палец, — с темным прошлым, ставшей сейчас бизнесменом! Фактически криминальному авторитету! Поговаривают, что эта контора служит прикрытием не слишком благородным целям!
— Какая разница, кто владелец и какие цели преследуются? Мы просто помогали несчастным животным! — пытался защищаться я.
— Не смейте бросать тень на незапятнанную репутацию нашего вуза, молодой человек! Еще не хватало слухов, что наши студенты батрачат на братков! — сквозь зубы процедил декан, и Нинель согласно кивнула, устало откинувшись на спинку кресла. Учить неразумного уму-разуму явно было трудной задачей.
— Я как ваш непосредственный начальник категорически запрещаю вам привлекать студентов к этой деятельности, — подытожила завкафедрой. — И вам тоже не советую это место посещать, однако здесь выбор за вами.
— Идите, — мне указали на дверь, — и впредь ставьте руководство в известность насчет своих абсурдных инициатив.
Я понял, что любые оправдания сейчас — это сотрясание воздуха. Ошарашенный, я вышел из кабинета, чувствуя себя нашкодившим школьником.
Я принимал зачет, как во сне. Даже не помню, какие вопросы задавал чисто на автомате. Две мысли сменяли друг друга, как кадры испорченной кинопленки. Во-первых, кто поставил в известность декана? И, во-вторых, почему ни одно доброе дело по традиции не остается безнаказанным?
А Нинель и декан? Почему они так слепы? Заперты, как Фауст из приюта, в одиночные камеры своего положения или видят только то, что хотят?
Настроение было паршивым. Я не мог избавиться от гнетущего чувства вины, хотя ничего ужасного не совершил. Выйдя из института, я направился привычным маршрутом к остановке. На стоянке огромный внедорожник нетерпеливо рявкнул клаксоном. Да, в эти тревожные времена социальная пропасть между миром роскоши и нужды уже стала заметно глубже. Были студенты, приезжавшие в Alma mater на статусных внедорожниках, были и те, кто экономил на еде, питаясь почти исключительно бич-пакетами и супом из бульонного кубика. Я пошел к воротам. Джип вновь огласил улицу резким гудком. Похоже, за рулем сидел кто-то, возомнивший себя хозяином жизни: громкий шум раздражал и без того оголенные нервы и хотелось развернуться и сказать что-нибудь грубое. Однако в лучших традициях викторианских джентльменов типа Чарльза Смитсона, я чувствовал себя скованным правилами приличия и неспособным к решительным действиям в подобных ситуациях. Мое воспитание всегда было для меня одновременно и броней, и оковами: что в кабинете завкафедрой сегодня утром, что на парковке с вопящим джипом. Сколько можно прогибаться перед сильными мира сего? Мужик я или книжный червь, способный только рефлексировать, пока жизнь проходит мимо? Я резко остановился и решительно подошел к внедорожнику с густо затонированными стеклами, мысленно готовя гневную отповедь.
Стекло опустилось — с водительского кресла мне улыбалась Маруся.
— Привет, Ланселот! — в этом польстившем мне прозвище чувствовалось влияние Петровича, а, значит, она знала о моем посещении приюта. — Никакого внимания ни на прекрасную даму, ни на ее верного коня не обращаешь! Сигналю тебе, сигналю — мимо чешешь с непроницаемым лицом. Садись, подвезу!
— Но… — проблеял я, разом растеряв свой пыл.
— Без возражений! — резко бросила Маруся. — Герой должен получить по заслугам: все к его ногам — признание, цветы, улыбки и воздушные поцелуи от юных красавиц!
Маруся говорила торопливо, обрушив на меня целый ливень из слов, в котором невозможно было найти паузу, чтобы перевести дыхание.
— Так-то по заслугам я уже получил… — наконец вставил реплику я.
— Имеешь в виду меня: твой сегодняшний приз? Или все-таки твои добрые поступки не остались незамеченными?
— К сожалению, не остались!
— К счастью! Все к счастью, мой рыцарь печального образа!
Я сел и захлопнул дверь. В темном кожаном салоне, пахнущем дорогим парфюмом, я чувствовал себя максимально неловко. По-моему, я был здесь так же неуместен, как глиняный черепок в ювелирной лавке. Мой потертый пиджак с любовно поставленными бабушкой заплатками на локтях нарушал эстетику и логику всего этого роскошного пространства. Я сел на край сиденья, боясь ненароком что-то испачкать или испортить.
— Да не трусь ты, герой! Это похищение, расслабься и получай удовольствие.
Я сжался на сиденье, не зная, как реагировать на ее странную шутку. Маруся нажала на газ, и машина хищно прыгнула вперед, вдавив меня в кресло.
— Зачем все это? — спросил я, когда мы выехали за город.
— Что именно? Твое похищение? Приют? Визит к ветеринару? Дом престарелых? — ослепительно улыбнулась она.
— Ты и про дом престарелых помнишь? А я думал, ты меня не узнала…
— На память не жалуюсь, просто тогда еще не решила, достоин ли рыцарь принцессы и полцарства в придачу.
— Что? — опять не понял логики я.
— А теперь поняла: достоин, — похоже, она не слушала. — Прошел испытание водой, огнем, собаками, кошками, загонами с протекающими крышами, строгим цербером Петровичем и гаремом из шестнадцати девиц. Геракл и его подвиги, ни дать, ни взять. Добро торжествует, а зло наказано.
Она тарахтела, как пулемет, а я, изумленный дурак, смотрел на нее, открыв рот. Я был оглушен напором, энергией, бьющей фонтаном, и мощью джипа Grand Cherokee, абсолютно не сочетавшейся с Марусиным образом ангела, сложившимся в моей голове.
Она привезла меня в новый коттеджный поселок на высоком берегу. Река, раньше привыкшая отражать лишь заросли плакучих ив, теперь отражала бетонные причалы с пришвартованными к ним катерами. Шлагбаум на въезде напоминал пограничный столб между суровой реальностью и отдельной страной победившего капитализма. А сам поселок за трехметровым кирпичным забором напоминал Диснейленд с элементами средневековой крепости: башенки, бойницы и флюгеры соседствовали с мраморными львами, фонтанами и камерами наружного наблюдения.
На КПП к машине подошли два цербера в камуфляже.
— Марьяна Борисовна! —подобострастно закивал один. — У вас сегодня гости?
— Гость! — резко ответила она. — И просьба проследить, чтобы нас не беспокоили.
Боец кивнул и открыл шлагбаум. Я был в полнейшем шоке.
— Куда мы приехали?
— К моему отцу! — засмеялась Маруся.
Я побледнел: к знакомству с родителями я был пока не готов.
— Да не очкуй ты! Отца дома нет, он в Москве. А я пока у него живу, за собаками присматриваю и за домом. Человек он непростой, долго с ним под одной крышей я не выдерживаю. Поэтому большую часть времени живу у себя, но сегодня хотела поразить тебя отцовским золотым унитазом, белым кожаным диваном и люстрой из чешского хрусталя, круче, чем в Эрмитаже.
