Жертва без лица

Стефан Анхем
Жертва без лица

15

Уже больше получаса назад Фабиан должен был заехать домой, забрать Соню с детьми и поехать вместе с ними на барбекю к Муландеру. Но он был где угодно, только не на пути домой. Сейчас важно было не терять драгоценное время. Он позвонил Тувессон и оставил на ее автоответчике короткое сообщение. Вероятно, она упорно добивалась от датчан разрешения забрать «Пежо». Она ведь не может знать, что полученная им информация во многом облегчила бы ее работу.

В ожидании звонка Тувессон он пробрался в дом Гленна через дверь на террасу и осмотрел его, но не нашел ничего интересного.

Несмотря на это, Фабиан был полностью уверен, что безошибочно определил мотивы преступления. Гленн Гранквист был не на Солнечном берегу в Болгарии, Гленн Гранквист был мертв. Также Фабиан был уверен в том, что говорил с преступником. Они хорошо сыграли свои роли, при том что, вне всякого сомнения, оба понимали, как на самом деле обстоят дела.

Фабиан припарковался у полицейского участка и поспешно прошел внутрь. На охране никого не было, и ему пришлось в первый раз использовать свой пропуск. К собственному удивлению, он вспомнил код, и, пока ехал в лифте наверх, позвонил домой.

– Привет, папа. Мама говорит, что ты должен был быть здесь еще полчаса назад.

– Да, малышка, мама совершенно права. – Он вышел из лифта. – У папы на работе возникли кое-какие дела, и папа должен с ними разобраться.

– Она так и сказала. А еще она сказала, что, наверное, никакого барбекю сегодня не будет, и что наверняка это ты звонишь.

– Так и сказала? Откуда она смогла все узнать?

– Не знаю. Но ведь только у тебя и у той, которой нельзя звонить, есть наш новый номер, и если бы ты захотел позвонить маме, ты бы позвонил ей на мобильный. А ты надеялся, что к телефону подойду я или Тео.

Из нее выйдет хороший полицейский, подумал Фабиан и попросил свою дочь передать, что барбекю точно отменяется, поскольку Муландер тоже будет работать всю ночь.

Он прошел в свой отдел, но никого там не застал. Куда все запропастились? Конечно, сегодня пятница, но в самом разгаре расследование преступления, которое может стать самым тяжким в истории полиции Хельсингборга. Он открыл дверь в кабинет Астрид Тувессон, где было так же пусто, как и во всем отделе. Подошел к панорамному окну и достал свой мобильный, чтобы опять позвонить ей. Но тут позвонили ему. Это был Муландер.

– Але. Ты где есть?

– Где? На работе.

– А какого черта ты там делаешь?

– Тут выяснились кое-какие обстоятельства по делу, так что, думаю, нам надо сегодня все отменить и…

– Что значит отменить? Барбекю уже жарится. Ничего отменить нельзя, – сказал Муландер без тени интереса к тому, что могло выясниться по следствию.

– К сожалению, Ингвар, мне надо работать. Давай отложим до другого раза. Кстати, а ты не знаешь, где Тувессон?

– Здесь. Где же ей еще быть?

Фабиан посмотрел на мобильный так, будто ему звонили с другой планеты.

– Добро пожаловать и проходите! Вы, наверное, новенькие, – закричала женщина; она явно гордилась своим слишком сильным загаром. – Мы только вас и ждем. Меня зовут Гертруда Муландер. Входите, входите. Что будете пить?

Соня с детьми вошли вслед за Гертрудой в дом, и Фабиан сразу же почувствовал облегчение. Они ехали сюда не больше четверти часа, но в машине стояла гнетущая, почти невыносимая тишина. Он спросил о Луизиане. Правда ли там так красиво, как все говорят, и собираются ли они туда еще раз.

Соня не затруднила себя ответом ни на один его вопрос. Но когда они приехали, он понял, что настроение у нее улучшилось. Им явно была нужна именно такая Гертруда.

Пройдя в дом, Фабиан убедился, что Ингвар Муландер женат на настоящем коллекционере. На стене в гостиной висела одна из самых больших коллекций тарелок, которые он когда-либо видел, а в шкафу-витрине с подсветкой вместо бокалов и бутылок стояли хрустальные совы всех мыслимых форм, цветов и размеров.

– Правда, красиво? – воскликнула Гертруда, идя им навстречу.

Фабиан кивнул, хотя никогда не понимал увлечения хрустальными безделушками.

– Это ты собираешь?

– Нет, но я положила начало этой коллекции, когда первый раз путешествовала на поезде по Европе.

– Значит, это Ингвар?

– Ингвар? Ты считаешь, он способен увлечься хрустальными безделушками? – спросила она так, словно никогда не слышала более глупого вопроса. – Нет, честно говоря, я не знаю, кто. Но догадываюсь, что большинство моих друзей приложили к этому руку. Теперь ты тоже об этом знаешь, и в следующий раз здесь окажется новая маленькая сова.

– Получается, люди покупают их и ставят сюда, ничего не говоря?

– Не спрашивай меня. Пойдем, тебе надо что-нибудь выпить.

Гертруда провела его в сад с задней стороны дома. Сад оказался именно таким, каким его себе представил Фабиан после того, как увидел дом. Лужайка с садовыми гномами, ветряными мельницами и фонтанами была подстрижена так скрупулезно, что ее можно было принять за компьютерную анимацию. Здесь был даже маленький пруд с мостом. Матильда попала в настоящий рай, и она носилась туда-сюда по участку, словно хотела побывать во всех местах сразу.

– Папа! Иди сюда! Посмотри, в пруду полно рыбы!

– Не сейчас! Покажи лучше Теодору! – прокричал он в ответ. Теодор, каким-то чудом сумев оторвать глаза от мобильного, посмотрел на него усталым взглядом.

В гостях собрался весь отдел. Даже Флориан Нильссон, в честь приема надевший красную рубашку с боковой застежкой, которая навела Фабиана на мысль о Мидже Юре и о том, как давно он не слушал его сингл «After a Fashion». Сам Муландер стоял у мангала с таким видом, будто речь шла о жизни и смерти.

– Наконец-то! Фабиан, иди сюда, познакомься! – прокричала ему Ирен Лилья, стоявшая рядом с коротко подстриженным мускулистым мужчиной в потертых джинсах, розовой рубашке и с большой щепоткой жевательного табака под губой. Фабиан подошел поздороваться.

– А мы уже начали беспокоиться, где же ты, – сказала Лилья. – Это Фабиан, мой новый коллега, а это Хампан.

– Ты тоже полицейский? – спросил Фабиан, пожимая мужчине руку.

– Нет, я ее парень, – ответил мужчина, улыбнувшись так широко, что стала видна половина щепотки.

– Вот оно что. Тогда понятно, – Фабиан посмотрел на Лилью, но не получил никакой помощи.

– Тебе лучше к ней не прикасаться, а не то отведаешь вот что, – продолжил мужчина и напряг один бицепс.

– Вау, – рассмеялся Фабиан и сразу услышал, как жалко звучит смех. – Пойду поищу, что выпить.

Он подошел к сервировочному столу, открыл пиво и спросил себя, хватит ли одной банки. Соня, похоже, пила уже второй бокал красного вина и горячо обсуждала с Гертрудой свою живопись. Фабиан, воспользовавшись моментом, присоединился к Астрид Тувессон и Утесу – каждый держал в руках джин-тоник – и рассказал им, что, по его мнению, ему звонил преступник.

– А почему ты так думаешь? – спросил Утес.

– Он звонил с телефона Гленна Гранквиста, а я уверен, что Гленн мертв.

– Ты хочешь сказать, что его убили? – Тувессон сделала большой глоток.

Фабиан кивнул:

– У него в саду было полно колючей проволоки и сигнализации, как будто он готовился к тому, что преступник придет и за ним, что, по-моему, тот и сделал.

– Боже мой, а что он сказал, когда позвонил? – спросила Тувессон.

– Я попытался позвонить ему, и он мне перезвонил.

– С мобильного Гленна? – спросил Утес.

Фабиан кивнул.

– Он утверждал, что находится в отпуске на Солнечном берегу в Болгарии, куда улетел в четверг. То есть в тот день, когда в газетах написали об убийстве Йоргена Польссона.

– Да, бессмысленно тратить силы на то, чтобы натянуть в саду массу колючей проволоки, а потом взять и уехать в Болгарию, – заметил Утес.

– Надо связаться с авиакомпаниями, – сказала Тувессон.

– Займусь этим завтра прямо с утра, – сказал Утес.

– Хорошо.

– Но, может быть, стоит как следует осмотреть дом? – спросил Фабиан.

– Разумеется, – сказала Тувессон, опустошив свой бокал. – Я только сначала должна связаться с Хегсель и получить ее разрешение.

– Кто еще, кроме меня, хочет добавки? – Утес поднял свой пустой бокал.

– Не откажусь от еще одного глотка, – ответила Тувессон и ушла с Утесом.

Фабиан не знал, смеяться ему или плакать. Вместо того чтобы вплотную заниматься делом и прорабатывать различные версии, они едят барбекю и выпивают.

– Что ты тут стоишь, погруженный в раздумья, – Лилья протянула ему открытую банку пива. – Пойдем, я кое-что тебе покажу.

– Да как-то страшно.

– Ты не обращай на Хампана внимания. Он шутит. К тому же далеко от еды он не отойдет.

– Во всяком случае, как я понимаю, за последние несколько часов вы опять сблизились.

– Ну, это ты преувеличиваешь. По какой-то причине, не спрашивай почему, Муландер его тоже пригласил. Когда я сюда пришла, он был уже здесь. Но мне плевать, – она потянула Фабиана в дом и в подвал. – Если бы Муландер не был моим коллегой, я бы пришла в ужас, – она зажгла верхний свет, и только тогда Фабиан понял, что она имеет в виду.

Они оказались в комнате, доверху набитой полками, витринами и стеклянными прилавками, заставленными, в свою очередь, самыми разными предметами, разбитыми на группы. Настоящий музей коллекций. Фабиан вспомнил, что на острове Готланд кто-то открыл такой музей. Но собрание Муландера было более дорогостоящим и эффектным. И к тому же не таким разнородным, как на Готланде, где было все – от волшебных палочек до пишущих машинок. Здесь главенствовала одна тема: убийство. Однако с целым рядом подрубрик, таких как «охота и рыбалка», «отравляющие вещества» и различные орудия преступления – начиная с огнестрельного оружия и кончая ножами и обыкновенными инструментами.

После более пристального осмотра Фабиан выделил рыболовство в отдельную главную рубрику наряду с убийством. Почти половина коллекции состояла из вещей, имеющих отношение к рыбной ловле. Там были блесны, удочки, сачки, сети и чучела рыб в больших количествах. В одной витрине хранилась даже коллекция засушенных мух, рядами пришпиленных к подушечке.

 

– Он, несомненно, чувствует детали, – заметил Фабиан, изучая коллекцию скальпелей.

– Наверное, поэтому он один из лучших криминалистов. Он – фанат своего дела, – Лилья выдвинула подбитый красным бархатом ящик, который наверняка предназначался для хранения украшений, но в данном случае в нем хранилась коллекция пуль, каждая со своим номером. – Каждой кого-то убили, – она выдвинула еще один ящик с пулями, – а этими только ранили.

Фабиан посмотрел на ряды так или иначе деформированных пуль. В первом ящике он насчитал тридцать восемь угасших жизней. Сколько людей их оплакивает, никто и не считал.

– А почему ты не спрашиваешь, узнала ли я что-нибудь о Клаесе Мельвике?

– А ты узнала? Я решил подождать до понедельника. Похоже, все взяли выходной.

Лилья улыбнулась ему лукавой улыбкой, но тут зазвонил мобильный.

– В чем дело? Что? Я просто показываю Фабиану коллекцию Муландера… Прекрати. Если ты мне не веришь, спускайся сюда. – Она прервала разговор и закатила глаза: – Извини, так на чем мы остановились?

– Мельвик.

– Именно. После средней школы он четыре года учился в гимназии Тихо Браге с техническим уклоном. Самые лучшие отметки. После этого учился в Лундском университете на врача, а в 1990-м стал работать терапевтом здесь, в Хельсингборге.

– А Руне Шмекель ведь тоже был врачом?

– Был, но на гораздо более высоком уровне. Руне же хирург и один из самых лучших в стране в своей области. Как бы то ни было, в 1993 году что-то произошло. Клаес попадает в отделение неотложной помощи здесь, в Хельсингборге, и ты только послушай, – Лилья достала из кармана джинсов сложенный листок бумаги, развернула его и стала читать вслух: – «Сломанная челюсть, тяжелые черепные травмы в результате сильных ударов по голове, вероятно, ногами. Пять сломанных ребер, внутренние кровотечения», и так далее, и так далее. Посмотри сюда, – она протянула фотографию настолько избитого, распухшего и до такой степени деформированного лица, что от одного взгляда на него становилось больно.

– Получается, его кто-то избил.

– Я бы скорее назвала это покушением на убийство. Он перенес тридцать шесть операций. Чудо, что он вообще выжил.

– Где-то сказано, как он получил эти травмы?

Лилья покачала головой.

– Его спрашивали, но он отказался отвечать.

– А потом что?

– Ничего.

– Что значит «ничего»?

– Больше я о нем ничего не нашла. Ясно, что если копать глубже, можно что-то разыскать. Но это последние сведения.

– А он мог умереть?

Лилья пожала плечами.

– Может быть. Или уехал из страны.

Фабиан впился зубами в свиное каре и понял, что страшно проголодался.

– Ничего в жизни не ела вкуснее этого каре, – сказала Соня, и остальные гости с ней согласились.

– Спасибо, Соня, – отозвался Муландер. – Но для твоего сведения: это называется не «каре».

– А как же?

– Лопаточный край.

– Ингвар, только не начинай опять, – попросила Гертруда.

– Но ведь это лопаточный край. Почему бы не называть вещи своими именами?

– Потому что это звучит не так приятно и аппетитно, – Гертруда повернулась к Соне. – Не обращай на него внимания. Но если хочешь узнать секрет, почему так вкусно, то это его маринад. Никто не делает такой маринад, как Ингвар. Я часто говорю, что ему надо издать поваренную книгу с рецептами только одних маринадов. – Она подняла свой бокал. – Ваше здоровье и спасибо всем, что пришли!

Они выпили, и ужин продолжился. Чем больше они пили, тем становилось приятнее. Они перескакивали с одной темы на другую. Спорили, насколько на самом деле виноваты врачи во внезапной смерти Майкла Джексона, а уже через секунду обсуждали финальную игру в чемпионате мира по футболу, в котором Швеция даже не участвовала.

– Невероятно красиво! – вскричал Утес, после того как заявил, что это был первый за долгое время финал, от которого у него не заболел живот.

Даже Соня получала удовольствие и несколько раз посылала Фабиану улыбки с другой стороны стола.

– А какие картины ты пишешь? – полюбопытствовала Тувессон.

– Подводные изображения рыб, крабов, различных мальков и так далее.

– Люблю рыб, – сказал Муландер, подняв бокал.

– Нет, ты любишь лишать их жизни, – возразила Гертруда.

– И хорошо продается? – продолжила Тувессон, которая, похоже, всерьез заинтересовалась.

– На самом деле, слишком хорошо. Я не делаю ничего нового. Все только и хотят этих проклятых рыб.

– Один мой приятель попал в такую же ситуацию, – сказала Тувессон. – Он тоже художник. Один раз он сделал скамью из бетона, на котором выбил надпись «скамья лжеца». С тех пор прошло несколько лет, но он по-прежнему занимается в основном этим. Покупатель сам решает, какую делать надпись. Ловко придумано, и ему есть чем платить за квартиру. По-моему, он даже сделал несколько скамеек к свадьбе принцессы Виктории. Но возникает вопрос: он художник или рабочий по бетону?

– Ответ требует основательного обеда, – сказала Соня, подняв пустой бокал. – И добавки.

– Принято, – Тувессон налила Соне в бокал.

– Но почему вы сюда переехали? – спросила Лилья. – Ведь Стокгольм потрясающий город.

– А по-моему, не город, а говно, – подал голос Хампан. – Я был там три раза, и не вижу ни малейшей причины, почему в нем надо жить. Люди там психованные, даже не могут спокойно стоять на эскалаторе. Бегут как ненормальные к поезду в метро, хотя через минуту придет другой.

– Хампан, я спросила не тебя, а Соню.

Хампан стал хлебать свое пиво, и все повернулись к Соне, словно ждали от нее развернутого, но четкого ответа, которого, что прекрасно понимал Фабиан, у нее не было. Он настоял, а она согласилась. Он собрался было ответить, но его остановила Лилья, которая хотела получить ответ только от Сони.

– Ну, мне всегда нравилось в Сконе. Весна приходит на месяц раньше, а осень на месяц позже. Потом, я надеюсь, что смена обстановки поможет мне в моем творчестве, и когда Фабиану предложили здесь работу, никаких сомнений не возникло, – она подняла бокал. – За Сконе!

Они выпили, и Фабиан послал Соне воздушный поцелуй. Она хорошо справилась. Настолько хорошо, что он сам ей почти поверил.

– Меня так легко не обманешь, – с улыбкой сказала Лилья, и Соня с недоумением посмотрела на нее. – И, честно говоря, думаю, остальные такого же мнения. Понимаешь, мы же полицейские и привыкли слышать разные оправдания, одно хуже другого.

– Но должна сказать, что, по-моему, ты дала достойный ответ, – заметила Тувессон.

– Да, конечно, – подхватила Лилья. – Особенно когда говорила, как важно сменить обстановку. Я чуть было не попалась на эту удочку, и если бы она в тот момент не смотрела в сторону, поставила бы десять баллов. А так только семь.

Остальные рассмеялись.

– О’кей, о’кей, о’кей! – вмешалась Соня, и Фабиан понял, что она совсем пьяна. – Хотите услышать правду? Хотите?

– Дааа! – закричали все.

– О’кей, дело обстоит так. Наш брак с Фабианом последние годы все больше и больше стал напоминать гостевой, хотя мы спим в одной постели, – Соня обвела взглядом сотрапезников, молча ждавших продолжения. – Но поскольку мы по-прежнему любим друг друга больше всего на свете, мы решились на реальные изменения. Начать сначала и попытаться все вернуть… Выпьем! – она подняла бокал, и все ей восторженно зааплодировали.

– Я бы поставила пятнадцать баллов, – сказала Лилья, а Фабиан почувствовал, что Соня права и что он очень сильно ее любит.

К тому моменту, когда у Фабиана зазвонил мобильный, он успел напрочь забыть, что они расследуют сложное дело, и сначала не хотел отвечать.

Потом увидел, что звонят с датского номера.

– Привет, это Метте Луизе Рисгор с заправки, – объяснил голос на другом конце провода, и в памяти Фабиана всплыла губа с пирсингом. – Он здесь, – продолжила девушка, но разговор прервался.

16

Ким Слейзнер чувствовал, как в кармане вибрирует мобильный, но отвечать не захотел. Не сейчас. Он ждал этого момента целую неделю и не допустит, чтобы какой-то маленький ничтожный разговор по мобильному все испортил. Слишком драгоценный момент, и слишком короткая жизнь. Кто знает, а вдруг он идет по подземному переходу или едет в лифте, где плохой роуминг. Это его личное пространство, к которому никто другой не имеет отношения.

Он задумался о Вивеке и о том, должна ли его мучить совесть, но пришел к выводу, что вовсе нет. Ее волновали лишь йога и наличие денег на счету, а учитывая, сколько на него свалилось за последнее время, вообще чудо, что он встает по утрам. От того, как функционирует его организм, и от его самочувствия зависит не только Вивека, но и все граждане Дании.

Иначе, как он сам обычно говорил, наступит анархия. Он откинулся назад, наслаждаясь наградой, преподнесенной самому себе.

17

Мортен Стенструп сидел в полицейском участке Кеге, заправляя за пояс форменную рубашку и поправляя ремень на талии. Ему было не так удобно, как обычно. Ремень как будто сидел косо и натирал. Он уже проверил – пистолет, карманный фонарик и радио находились на своих местах, так что дело не в них. И он это знал с самого начала.

На самом деле, он хорошо знал, в чем дело.

Ровно месяц назад от него ушла Эльзе, и как бы он ни хотел, он не мог обмануть себя, что якобы уже лучше себя чувствует. Скорее наоборот. Что-то по-прежнему давило в груди, и он почти привык к постоянному ощущению удушья.

Врач посоветовал ему довериться какому-нибудь другу. Но у него нет такого близкого друга, который бы смог его понять. Он попытался поговорить с Нильсом, но тот только посоветовал сходить к проститутке. Нильс даже предложил оплатить этот поход, если ему разрешат участвовать.

Он тешил себя мыслью попытаться вновь завоевать Эльзе, но понял, что это ему никогда не удастся. Он был ей не ровня. Они оба осознавали это, все время. По молчаливому согласию они предпочли закрыть на это глаза и притвориться, что они на равных. Изредка им это удавалось, и тогда он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Но только на короткий период. После каждого такого периода приходило отрезвление, которое сидело в подсознании, как отдаленная, но постоянно присутствующая угроза. В конце концов, он стал к этому привыкать и почти перестал об этом думать. Внушил себе, что никакой угрозы нет. Что они на равных. Он так же хорош, как и она, а его недуги ничего не значат. Ведь они любят друг друга.

Его ничего не радовало. Ничего. Он все делал через силу. Словно поднимался в гору. Даже дышал усилием воли. Он никогда не сможет найти другую. Эльзе – женщина его жизни. Она даже не обращала внимания на его заячью губу и кожу в оспинах. Она ласкала его потрескавшееся тело, словно у него была бархатная, как у младенца, кожа, хотя он весь шелушился и трескался, и целовала его, словно хотела только его и никого другого.

Он откинулся на стуле и задумался, что ему выпить: чай или кофе. Он выбрал последний, пошел на мини-кухню и налил кофе в свою немытую чашку. Нильс сидел за кухонным столиком и оплакивал проигрыш в чемпионате мира. Мортен знал, что с ним не стоит говорить, пока он это не переживет.

Сам он никогда не интересовался футболом. Еще меньше – датским футболом. Беспокоило его только то, что проигрыш может привести к дракам. По статистике, возможны два сценария. А: воцаряется полное спокойствие. Или Б: увеличивается потребление алкоголя, а вместе с ним вандализм и избиение жен. Хотя на первый взгляд это может показаться странным, в случае победы почти всегда действует второй вариант.

С чашкой в руке он сел на свое место и не смог ничего с собой поделать – к нему стали опять подкрадываться мысли об Эльзе. По ее мнению, он слишком боялся конфликтов и был труслив. Она именно так и говорила. Мол, он трус. В этом была доля правды. Он старался не так сильно бояться конфликтов, но это противоречило его природе. Ему никогда не нравилось ссориться, а его собственное мнение не имело для него особого значения.

Он расстегнул кобуру, вынул пистолет и взвесил его в руках. Что заставляет его каждое утро вставать, принимать душ, одеваться и идти на работу? Что он медлит? Это так просто. Немного надавить указательным пальцем – и конец страданиям. Никакой тоски и удушья. Никакого одиночества. Но как ни крути, ни верти, это было бы жалким концом жалкой жизни, и, узнав об этом, все разве что пожмут плечами.

Зазвонил телефон. На дисплее высветился шведский номер, и когда он ответил, сразу же понял, что ждал именно этого.

Через семь минут Мортен Стенструп пристегнул ремень безопасности и повернул зажигание. Загудел мотор. Он собрался было включить сирену, но решил сделать это позже, на некотором расстоянии от участка. Он не хотел, чтобы выскочил Нильс и спросил, что происходит. Он просто сказал Нильсу, что отъедет на какое-то время. Изящно выражаясь, полиция должна показываться. Вместо сирен он включил свои любимые «Времена года» Вивальди и прибавил громкость. С Карло Кьяраппа никто не сравнится. Особенно Мортену нравилась первая часть аллегро концерта «Весна», которая почему-то всегда заряжала его позитивной энергией.

 

Звонили из Швеции. Если быть точным, из Хельсингборга. Он никогда не отличался хорошим пониманием шведского и почему-то считал, что сконский диалект понять еще труднее. Женщина, представившаяся как Астрид Тувессон, начальник криминального отдела полиции Хельсингборга, сказала, что ей не удалось связаться с Кимом Слейзнером, ее коллегой в Копенгагене. Поэтому она позвонила непосредственно в участок в Кеге. Это он понял.

Потом стало труднее. Что-то о машине, припаркованной на заправке в Леллинге и, возможно, принадлежащей преступнику, которого разыскивает шведская полиция. Им позвонила некая Метте Луизе Рисгор, утверждавшая, что преступник только что был на заправке, чтобы забрать машину.

Остальную часть разговора Мортен вообще не помнил. Но ничего страшного. Ему все равно незачем было слушать дальше, чтобы понять: это его шанс. Он прекрасно знал, кто такая Метте Луизе. Он часто заправлялся в Леллинге во время ночных дежурств, и она обычно в это время была на работе. Год назад она сделала пирсинг на нижней губе, и он набрался смелости и спросил, зачем. Какой смысл портить такие красивые губы? Он до сих пор помнит, с каким отвращением она взглянула на него в ответ, и с тех пор вообще не смотрела в его сторону. Даже когда он похвалил ее новый цвет волос.

И вот сейчас она, возможно, в опасности. Он не мог понять, почему она позвонила в шведскую полицию, а не ему. Он даже оставлял ей свою визитку, чтобы у нее наверняка был номер их полицейского участка. Откуда она могла знать, что человека разыскивают в Швеции?

Теперь он отъехал достаточно далеко от участка, и можно было включить сирену и прибавить скорость. Он почувствовал прилив адреналина. Наконец-то что-то происходит. Наконец-то у него есть шанс показать Эльзе. Показать, что он вовсе не трус.

Он приглушил музыку – как раз зазвучала часть ларго весеннего концерта – и свернул на заправку в Леллинге, где, казалось, было так же спокойно, как и обычно. Некоторые сказали бы, как в гробу. Сам бы он сказал, что все было благостно, хотя именно сейчас он почувствовал некоторое разочарование. Он медленно объехал здание магазинчика и удостоверился, что обстановка даже еще спокойнее, чем обычно. Он увидел только мужчину в шортах песочного цвета, голубой тенниске и желтой кепке. Тот стоял на коленях перед «Пежо» и поднимал его домкратом. Рядом на асфальте лежало колесо от машины, а в руках мужчина держал гаечный ключ.

Это тот мужчина, который пришел сюда за своей машиной и из-за которого Метте Луизе в опасности? Во всяком случае, никакой Метте Луизе не наблюдалось, а в мужчине с виду не было ничего опасного. Он скорее выглядел как ворчливый турист. Но за годы работы в полиции Мортен научился одному: всегда сомневаться в очевидном.

Мужчине понадобится минимум пять минут, чтобы уехать отсюда, и Мортен решил сначала убедиться в том, что с Метте Луизе все в порядке. Он объехал здание и припарковался с другой стороны, чтобы тихо выйти из машины, не попадаясь мужчине на глаза. Поправил ремень, удостоверился, что пистолет и дубинка висят на своих местах, и направился к магазину.

Едва он вошел, как сразу же понял: что-то не так. В магазине никого не было, даже за прилавком было пусто. Он позвал Метте Луизе, но ему никто не ответил, и он поспешил зайти за прилавок. Впервые он попал в служебное помещение, которое оказалось гораздо меньше, чем он думал. Кухонька, стол с кипой потрепанных газет и несколько стульев. На стене календарь от фирмы «Michelin», рядом туалет с запертой дверью. Он постучал в дверь и спросил, есть ли там кто-нибудь.

Тишина насторожила его. Где девушка? Он быстро вышел из-за прилавка и стал искать подходящий инструмент. Нашел отвертку и открыл дверь туалета. Распахнув дверь, убедился, что туалет пуст. Попытавшись собраться с мыслями, он внезапно захотел пить, словно ему в рот положили наждачную бумагу. Он взял колу с охлаждаемого прилавка и, набрав полный рот сладкого газированного напитка, проглотил и почувствовал прилив энергии.

Метте Луизе никогда бы не оставила заправку без присмотра, а значит, она с мужчиной рядом с «Пежо». Он ее там не видел, но, с другой стороны, он просто проехал мимо, взглянув лишь мельком.

Мортен Стенструп вышел из магазина и направился к мужчине, который по-прежнему сидел на корточках возле «Пежо», повернувшись к нему спиной. Подойдя ближе, он увидел, как мужчина закручивает колесные гайки гаечным ключом. При этом, казалось, он не обращал на присутствие Мортена никакого внимания.

– Извините. Могу я попросить вас встать? Расставьте ноги и поднимите руки над головой.

От мужчины по-прежнему не последовало никакой реакции, он беззаботно закручивал следующую гайку. Он что, глухой? Или не понимает, что говорят?

– Эй! Это полиция! Я хочу, чтобы вы немедленно встали! – сказал Мортен, попытавшись воспроизвести шведское произношение, которое слышал по телевизору. Он подошел к мужчине почти вплотную и смог заглянуть в салон. Там было пусто, Метте Луизе не было.

Три раза за свою почти двадцатилетнюю службу Мортен Стенструп вынимал пистолет, снимал его с предохранителя и целился в другого человека. Один раз он произвел выстрел. Человек находился под воздействием наркотиков и угрожал ножом, и Мортен выстрелил ему в ногу и связал руки за спиной. Полностью согласно правилам.

Этот раз будет четвертым.

Само движение въелось ему в спинной мозг, он бесчисленное количество раз отрабатывал его дома перед зеркалом. Отвести правую руку назад вдоль бедра и открыть кобуру, не теряя из виду человека перед собой. Пистолет беспрепятственно скользнул вверх, и он смог левой рукой снять его с предохранителя.

– Это полиция! Приказываю тебе встать! Прямо сейчас! – закричал он по-английски.

Дальше все произошло так быстро, что он потом с трудом мог вспомнить точный ход событий.

Мужчина быстро встал, одновременно обернувшись в пол-оборота и вытянув правую руку вперед. Мортен Стенструп понял, что произошло, только услышав треск в правом ухе, – его со всего размаха ударили гаечным ключом. В глазах потемнело, и его пронзила пульсирующая боль, сопровождающаяся высоким резким звуком. За мгновение до того, как его голова коснулась асфальта, его потрясла мысль о том, что он больше никогда не сможет насладиться «Временами года» в стерео.

Сильный шум в ухе не стихал, и он слышал собственный пульс. Значит, он все еще жив. Он дотронулся до уха рукой. Оно было мокрым и липким. Зрение медленно возвращалось, но только через несколько секунд он убедился, что видит на самом деле. Все было повернуто под углом в девяносто градусов. На расстоянии в несколько десятков сантиметров перед собой он увидел нечто, похожее на внутреннюю сторону колеса и рядом – тапочки Crocs.

Краешком глаза он с трудом различил, что мужчина все время крутит одной рукой, и только сейчас до него дошло, что тот домкратом опускает машину вниз. Он разглядел, как гаечный ключ коснулся асфальта и как кроссовки исчезли из поля зрения. Сразу же после этого затряслась и начала вибрировать выхлопная система машины, и он ощутил глухой грохот.

Защитить голову. Защитить голову, беспрерывно думал он, когда машина начала давать задний ход.

Сначала заднее колесо.

Он изо всех сил напряг мускулы спины и грудной клетки, но все равно почувствовал, как одно за другим ломаются ребра и как боль раскаленной лавой растекается от груди по всему телу.

Затем переднее колесо.

Он увидел, как от него отъехала задняя часть «Пежо» и свернула налево на шоссе Рингстедсвей. Значит, голова выдержала. Понимание того, что он все еще не умер, что он в состоянии видеть, думать, фиксировать и принимать решения, дало ему силы и заставило, несмотря на боль в груди, встать на колени так, что он смог потянуться за пистолетом, который по-прежнему лежал на асфальте рядом с гаечным ключом. После этого он поднялся и попытался добраться до своей машины.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34 
Рейтинг@Mail.ru