Станислав Гимадеев Принцип чётности

– Но ведь выйти отсюда практически нереально?

– Не забывайте, что есть типы нарушения четности, о которых мы говорили. Если искусственно создавать и контролировать такие ситуации, то все же кое-какой шанс появляется. Маленький, правда…

– Как это – создавать искусственно? – удивился Сергей.

– Вам и это не объяснили? – вскинул брови Ревич. – Дело в том, Сережа, что мы здесь по мере возможностей искусственно нарушаем четность, создавая ситуации плюс-нечетности.

– Берете сюда людей снаружи? Один заходит, другой выходит?

– Именно так.

– Простите, но какой дурак пойдет сюда?.. – пробормотал Сергей растерянно. – Да и какой в этом смысл? Число узников не меняется!

– Меняется, меняется… – вздохнул Ревич. – Вы просто не знаете самого главного. Мы берем сюда людей, которые должны умереть.

– Умереть? – переспросил Сергей, нахмурясь. – Почему это – должны?

– Нам доставляют людей, находящихся при смерти. С их согласия, разумеется. Как правило, это смертельно больные или умирающие, одинокие старики. А иначе – вы правы – в этом нет смысла.

Наступила тишина. Сергей был обескуражен, он был в очередной раз ошеломлен и сбит с толку.

– Это единственный наш шанс, к сожалению.

– Но… – начал было Сергей и снова озадаченно умолк.

– А поскольку все эти люди являются стопроцентными добровольцами, то их бывает крайне немного, как вы понимаете. Поэтому, если учесть, сколько человек в резервации претендует на возвращение, то шанс для каждого получается ничтожным.

– Как же эти шансы распределяются?

– Старым добрым способом, – ответил Ревич. – Жеребьевкой. Этим как раз и занимается отдел особого назначения. Учет и контроль ничтожного шанса. Это, конечно, не единственная сфера его деятельности, но, скажем так, основная.

– Так мне для этого присвоили номер? – догадался Сергей.

– И для этого тоже.

– И что мне с ним делать?

– Ничего не делать, Сережа, – со вздохом сказал Ревич. – Ваш номер – это лишь ваш шанс во время розыгрыша. Вы спросите у Кравеца. Про жеребьевку и про остальное… Мне, честно говоря, эти тонкости неизвестны и неинтересны. Очень уж напоминают мышиную возню. Хотите, можете молиться, чтоб жребий пал на ваш номер. Лично я не молюсь и давно ни на что не надеюсь. Слишком редко выпадают эти жеребьевки, чтоб из-за них не спать по ночам или взывать к божьей милости.

Ревич замолчал, вдруг как-то съежился, шевельнул губами, потом быстро снял очки и стал тереть веки пальцами. Некоторое время они молчали. Сергей обдумывал услышанное и, наблюдая за библиотекарем, заметил, что Ревич несколько помрачнел.

– Вы здесь с самого начала? – поинтересовался Сергей спустя какое-то время. – Я так понимаю, что вы тоже неместный?

– Да… – тихо вымолвил Ревич и опустил голову. – С самого начала. Здесь почти все с самого начала. В основном сегодняшний состав резервации определился в самые первые дни. Знаете, город был так перепуган, что народ обходил эти места за километр! В округе, я помню, перекрыли все движение, расставили по периметру полицию… Мы здесь метались под колпаком резервации, в городе метались вокруг резервации – в общем, паники было предостаточно.

– Когда это случилось?

– Восьмого июля исполняется четыре года, – произнес Ревич и сделал небольшую паузу. – Вот оно как. Своего рода вечность! А с другой стороны – мгновение. Я до сих пор прекрасно помню события тех дней. Весь ужас тех дней… М-да…

– Расскажите, Рудольф Анатольевич, – попросил Сергей. – Хотя бы вкратце.

– Отчего же… – сказал Ревич и погрузился на несколько мгновений в воспоминания. – Восьмого июля был тогда понедельник. Точное время возникновения Оболочки установить не удалось – известно лишь, что это произошло в ночь с воскресенья на понедельник. По крайней мере, утром, когда люди шли на работу, Оболочка уже функционировала и резервация как явление уже состоялась. А об этом еще никто не подозревал, представляете? Люди выходили утром на работу и скапливались на южной границе перед Магистральной. Они не могли выйти и ничего не понимали!.. Конторские, наоборот, шли на работу, словно в мышеловку. Постепенно стало доходить, что надо прекратить всякое передвижение, стали отчаянно выкрикивать предупреждения всем подходившим… Но почти половина служащих конторы успела зайти. Потом они поняли, ринулись обратно… Ну, и началось. Крики, слезы, истерики… Местные, конторские – все вперемешку… никто ничего не соображает, все лихорадочно бегают вдоль Оболочки. Позже понаехала полиция, городские власти, военные. Они с той стороны толпятся, мы – с этой. Что делать, никто не знает. Все оцепили, с Москвой стали связываться, и пошло, и поехало!.. Это был сплошной кошмар! Неделю или больше люди просто ночевали возле Оболочки, жгли костры, дежурили, надеялись на что-то… Господи, Сережа, я никому не пожелаю такое пережить…

Ревич тяжело вздохнул, покачал головой, прервавшись на некоторое время. Он был слегка возбужден.

– А ведь нам еще повезло, – продолжил он. – Во-первых, дорога, проходящая через резервацию, была закрыта на ремонт. Вы понимаете, что было бы, если бы утром по ней пошли набитые людьми автобусы, а?! Сколько бы их здесь скопилось? Это же ужас… А во-вторых, повезло, что были каникулы и школа практически пустовала. Ведь сколько могло сюда попасть нездешних детей – это же представить страшно! Скажите, что может быть хуже несчастных детей?!

– А власти? – глухо спросил Сергей. – Они пытались помочь?

Ревич горько усмехнулся и стал покусывать дужку очков.

– Что они могли, господи!.. – произнес он угрюмо. – Если не понимаешь, с чем столкнулся? Пожалуй, только то, что и сделали. В первые же дни в срочном порядке протянули заграждение вокруг резервации, наставили в округе предупреждающих плакатов, дали объявления через средства массовой информации. Транспортер установили, стали доставлять продукты. Да что они еще могли? Уж я-то прекрасно знаю, что здесь были бессильны любые средства. Если даже физическая природа Оболочки осталась тайной за семью печатями! Понимаете? Приборы не зафиксировали никаких излучений – о чем тут можно говорить? Кого упрекнуть? А тем более, наша резервация была на тот момент далеко не первой, печальный опыт уже был. В том числе и в нашей стране. Результаты, как известно, повсюду нулевые. Конечно, первоначально понаехало и ученых, и журналистов, и разных чиновников. Даже военные прибыли. Пару недель ради приличия покрутились, поразводили руками, повыражали сочувствие, а потом все и утихло. С голоду умереть, дескать, не дадим, а как жить – решать вам! Вот и стали решать, когда поняли, что глупо и бесполезно питать иллюзии. Налаживать наши, так сказать, здешние институты. Создавать наш собственный регламент жизни. Так родились и жесткие медицинские правила, и регулярные сверки населения, и запрет на рождение детей, и все остальные наши прелести… Сначала это казалось дико, потом привыкли. Сначала дни считали, потом месяцы, а сейчас давно никто ничего не считает. Смирение и покой. Даже к жеребьевкам стали без дрожи относиться.

– А хоть какие-то попытки истолковать это явление были? – спросил Сергей.

– Конечно, конечно, – согласно закивал Ревич. – Над этим думало очень много людей. И ваш покорный слуга был в их числе. Гипотез было множество. К сожалению, они так и остались гипотезами. Даже среди ученых не было единой точки зрения. Мы потерпели абсолютное фиаско, Сережа! Мы наивно пытались понять то, что изначально нам не было дано понять. Мы просто долгое время стыдились в этом признаться и обманывали самих себя. Я говорю сейчас об официальных позициях, когда еще существовали наши правительственные комиссии. Если вы в то время следили за этим, то должны помнить… Разные комиссии были. И по резервациям, и по цветным излучениям, и другие… Э-хе-хе… – Ревич сокрушенно покачал головой. – Не было и, видимо, не будет никакой официальной версии. А для себя каждый может сам придумать ту гипотезу, которая ему больше нравится. Если ему, конечно, от этого полегчает.

– А вы, Рудольф Анатольевич, – осторожно поинтересовался Сергей, – какую для себя выбрали гипотезу?

– Никакой, – вымолвил Ревич. – Я же ученый, понимаете меня? Через мою голову прошло столько версий… А когда я понял, что мы окончательно зашли в тупик, то вообще стал к ним равнодушен. В резервации очень по-разному воспринимают то, что происходит. И вам, Сережа, тоже придется самому выбрать, как относиться ко всему этому. Кто-то пытается привлечь для объяснения все мыслимые науки, кто-то религию, кто-то потусторонние силы… Кто-то вообще никак на этот счет не думает. Смирился, привык и живет себе потихоньку. Знаете, вы обязательно найдите себе тут друзей, обязательно!.. Иначе будет очень тяжело, поверьте. Или займитесь каким-нибудь делом. Найдите отдушину. Только не скатывайтесь в пьянство… А это здесь элементарно. Даже не заметите.

– Если не секрет, – спросил Сергей, – какую отдушину нашли вы?

– Ну что вы, – вздохнул Ревич. – Признаться, я мало общаюсь с людьми. Все больше с книгами. С ними, знаете ли, проще и лучше. Они мудрее и постояннее. А кроме того, я сам пишу книгу. Ну, скажем так, пытаюсь. Историю нашей резервации. И предысторию тоже.

– Вот даже как… Интересно.

– Просто однажды я почувствовал, что обязан это сделать. Потому что, если это не сделаю я, то никто не сделает. Здесь же никому нет дела ни до чего, кроме самого себя. Я не могу себе позволить, чтоб наша жизнь здесь ушла в забвение. Я не верю, что потом это никому не будет интересно. Да, честно говоря, я не жду никакой благодарности за свой труд… Не мешают, и на том спасибо…

– Значит, со всем остальным вы смирились?

– А что мне еще делать?.. С чем бороться? С ветряными мельницами?

– Скажите, а ваша семья далеко? – спросил Сергей и тут же пожалел.

Ревич посмотрел на Сергея, что-то изменилось в его лице, он заморгал и отвернулся к книжному стеллажу.

– Они все в Подмосковье… – хрипло произнес он. – И жена, и дети. Сын такой же, как вы. Антоном зовут. Внучка Настя, ей уже шесть лет… Младшая – Леночка, ей уже двадцать пять… Замуж вышла, пока я тут… Сына родила. А я его даже не видел. Внук… Вы понимаете? Не видел! Боже мой!..

Голос его задрожал. Он по-прежнему не поворачивался.

– Я Ольге столько раз говорил, чтоб не приезжали… – говорил он полушепотом. – Все равно приезжают. На сердце сразу становится так больно! Я их отговариваю, а сам жду, жду… И больно, и без них еще хуже… – Он тяжело вздохнул всем телом. – Иногда я думаю, вдруг когда-нибудь… В один прекрасный день Оболочка исчезнет, все кончится, а я не доживу… Понимаете, просто не доживу! Мне уже шестьдесят восемь. А сколько нам тут еще барахтаться? Может быть, это навсегда. Представляете? Навсегда!..

– Ну что вы, Рудольф Анатольевич… – смущенно пробормотал Сергей. Ему стало неловко оттого, что он завел разговор в такое русло. – Вдруг вам повезет…

– Мне никогда не везло в лотереях. – Ревич повернулся к Сергею с поджатыми губами. Глаза его были влажными.

– Мне тоже, – проронил Сергей.

Настроение Ревича заметно упало. Библиотекарь сидел, понуро откинувшись в кресле и слегка прикрыв глаза. Сергею показалось неуместным спрашивать сейчас его о чем-нибудь еще, и он встал.

– Спасибо, что уделили мне время, – проговорил Сергей. – Я пойду.

– Вы не обращайте на меня внимания, – оживился Ревич. – Вы же наверняка узнали не все, что хотели. Вы спрашивайте, ради бога!

– Нет-нет, я пойду, – торопливо сказал Сергей. – Еще раз спасибо. Я обязательно еще зайду.

– А вы заходите ко мне домой, – с готовностью предложил Ревич. – Я вам покажу свою рукопись, если интересно. Я буду только рад. Да и у вас еще будут вопросы, я по себе знаю. Я живу в четырнадцатиэтажке, в шестьдесят первой квартире на восьмом этаже. Запомните?

– Хорошо, я запомнил. До свидания.

– Приятно было познакомиться.

Сергей вышел из прохода между книжными стеллажами. Библиотекарь неподвижно сидел в своем кожаном кресле, и взгляд у него был печальный и потухший.

Налет грусти остался в душе Сергея после разговора. И зачем я только спросил его о семье, подумал он невесело. Выбил, наверное, человека из колеи на весь день. Он рассудил, что больница не рухнет, если он сначала зайдет домой и примет душ, и направился на свою новоиспеченную квартиру.

Дома он обнаружил, что напрочь отсутствует горячая вода. Кран глухо ворчал и дрожал, а затем немного сплюнул в ванну и успокоился. Понадеявшись, что это все-таки не происки резервации и что вода, может быть, вот-вот появится, Сергей протопал в свою комнату и бухнулся на раскладушку. Спать не хотелось совершенно. Он полежал несколько минут, прокручивая в голове то, что удалось узнать за сегодняшнее утро. Потом встал и подошел к окну.

В некотором отдалении от дома, перед самой железной дорогой простиралась длинная узкая гряда картофельных участков. За путями высился все тот же бесконечный лес. И мне придется наблюдать этот пейзаж неизвестно сколько лет, мелькнула мысль. Или десятилетий? Нет, об этом лучше не думать! Он даже встряхнул головой, чтоб прогнать эту мысль. Тут взгляд его упал на черную тетрадь, которую Галушко вчера положил на подоконник. Что он там такого про нее наговорил? Какая-то робинзонада, да и только… Сергей хмыкнул, взял тетрадь и пролистал. Первые несколько страниц содержали какие-то непонятные рисунки, схемы, столбцы цифр. Затем с чистого листа начиналась рукопись. Почерк был мелкий, убористый, но понятный. В некоторых местах страницы оказались слегка подпорчены влагой. Почитать, что ли, подумал он. Черт с ней, с этой водой и с этим медосмотром! Завтра схожу.

С тетрадью в руках он снова повалился на раскладушку, нашел начало рукописи и стал читать.

«Я, Манаев Иван Константинович, командир экипажа грузового вертолета МИ–8, бортовой номер НА–32275, сегодня 20 мая 199… года, семнадцать часов пятнадцать минут. Я решил, насколько это у меня получится, описать в этой тетради все, что произошло с нами, начиная со вчерашнего дня. Буду записывать в перерывах на отдых, пока есть силы. Я все время таскал в своей сумке эту тетрадь. Просто привычка иметь запас бумаги на всякий случай. Вот и пригодилась. Если мне не суждено выбраться из этого злополучного леса и болот, то, может, хоть мои записи когда-нибудь попадут к людям. Я понимаю, что шансов на это практически нет, но все равно… Вдруг повезет. Буду надеяться.

Не стану подробно рассказывать о том, что было до полета. Тому есть свидетели – зачем зря тратить силы и время? Если в двух словах, то сначала меня вызвал Медведев и представил мне этого замкнутого сухощавого человека по фамилии Холодов. Ну, состоялась у нас краткая беседа. Надо так надо, сказал я тогда. Почему не помочь, тем более раз такое дело. С ребятами я поговорю, слетаем. Правда, Ткачук приболел, но можно и без бортмеханика, в конце-то концов. Конечно, в глубине души мне тогда что-то не понравилось в этой затее. Не то скоропалительность, с какой возник этот московский тип и стал просить нас о помощи, не то само время суток, не то еще что… Может, интуиция – не знаю. Я тогда единственное, что спросил: может, говорю, лучше – с утра? А то кто знает, сколько кружить придется? Холодов аж обомлел и глазами захлопал: да что вы говорите, мол, такое! Каждый час, каждая минута дорога! До завтрашнего утра, может, говорит, все уже исчезнет. Как вы можете этого не понимать и все такое, значит. Я только плечами пожал. Это ваше дело, говорю, я ж не отказываюсь, а просто спрашиваю. Почему я должен что-то понимать в ваших загадочных явлениях? Это, дескать, ваша работа – понимать, а наше дело – летать. Хотите лететь прямо сейчас – пожалуйста. Только, говорю, если темнеть начнет, все равно придется возвращаться. Да успеем, замахал руками этот белобрысый. Он даже весь дрожал от нетерпения. Странные они все-таки, люди из этих комиссий. Наверное, от постоянного общения с разными тайнами такими становятся. Молчаливые, законспирированные до ужаса. И с военными почему-то предпочитают не связываться. И полномочий вроде хватает, о таких полномочиях, если говорить откровенно, другим чиновникам лишь мечтать приходится. А все одно, без нас, простых исполнителей, никуда… Чуднó, в общем. Короче, после того переговорил я с ребятами. Медведев, говорю, конечно, не приказывает, а просит. Но помочь-то все равно придется. Всю плешь потом проедят: почему не оказали содействие члену правительственной комиссии? Зачем нам это нужно, правильно? Да и не отстанут все равно… Придется, одним словом, помочь.