Софья Смирнова Огонек

«Сейчас сведу речь на кротость, самоотвержение, а там уж и до нежных чувств недалеко», – думал он, но не тут-то было.

Любочка мастерски работала языком:

– Это каким образом? Разве естественные науки не доказали нам двадцать раз, что между устройством женского и мужского мозга разницы никакой не найдено?

«Ну уж это ты, сударыня, врешь», – подумал Жоржинька, а вслух прибавил:

– Это, конечно, так. По уму никто не ставит женщину ниже. Но все же есть некоторые оттенки. Есть свойства, которые принадлежат только женщине. Ее делают гораздо привлекательнее мягкость и уступчивость, чем суровая, неуклюжая воля.

Тут он истощил весь свой запас приличных и красивых слов в полной уверенности, что попал, наконец, на свой конек. Но Любочка помчалась совсем в другую сторону. Она заговорила о непреклонной воле, о твердом характере и о том, что ничто, по ее мнению, так женщину не украшает, как именно эти качества.

Скоро явилась и Клавдия с братом. Приятельница приняла ее с распростертыми объятиями и повела представлять родственникам. Потом, по обыкновению, увлекла ее в сторону и пошли рекомендации.

– Вот это, моя милая, чучело порядочный. Ничего не читает, кроме «Московских ведомостей». Это тетушкина наперсница. Кумушка с толкучего рынка: шляпки, салопы, бурнусы, мантильи! Это вот очень наивный юноша, который, кроме басен Крылова, ничего, я думаю, не сумеет рассказать. Это вот господин ничего себе, только любит красивые фразы и немножко консерватор – указание на Жоржиньку.

Клавдия улыбнулась.

– Ты не веришь? Даю тебе слово, что это так. Вот поговори сама, и ты увидишь. Уж кто насмешливо, скептически относится к женскому вопросу, тот всегда кончает тем, что делается деспотом в своем семействе. Эти господа видны по полету.

– Какое же семейство, помилуй. Мне брат говорил про него. Это просто повеса.

– Все равно. Я говорю не про настоящее. Теперь ему двадцать два-двадцать три года, а в сорок лет он будет отчаянным консерватором. Он будет сечь своих детей и пошлет жену на кухню.

– Ты, однако, хорошо ворожишь. Я бы на твоем месте не скрывала своих талантов.

– Конечно. Неужели ты думаешь, что я побоюсь сказать ему это в глаза? Скажу, непременно скажу.

– Только, пожалуйста, не теперь. Он с таким наслаждением пьет чай. Ты ему помешаешь.

– Здесь есть еще, – тут Любочка понизила тон, – один литератор, очень умный человек; он писал экономические статьи; прелесть, что за статьи! – Любочка их никогда не читала. – Он, знаешь, такой оригинал, но дядя говорит, что его все очень уважают. Ведь это редкость. Человек держит себя не так, как принято, говорит иногда просто дерзко, и ему все прощают. Впрочем, я это понимаю. В нем есть что-то привлекательное. Знаешь, мне нравятся его глаза, то есть ты понимаешь, я не в том смысле… а так просто… Не то чтобы он заинтересовал меня, как обыкновенно барышни интересуются. Нет! Я люблю все оригинальное, все, что из ряду вон.

Личностью, так сильно заинтересовавшей Любочку своей оригинальностью, был не кто иной, как Арсений Филиппович Домейко, тот самый Домейко, о котором Денис говорил своей сестре. Имелось в виду, что он как писатель потребует со временем своей биографии – вот общество и похлопотало составить ему эту биографию еще при жизни. Ходили слухи, что он был замешан в неких политических смутах, что он сидел в крепости и только чудом спасся от Сибири, что характер у него невыносимый, почему даже и родная мать не живет с ним, а нищенствует где-то одна. Но все это были пока гадательные предположения, придававшие этой личности некоторую таинственность. Верно только то, что Домейко был действительно человек очень раздражительный и болезненный. Мозг сильно страдал от избытка умственного напряжения, и доктора не раз предсказывали ему скорую смерть. Но природа любит иногда подшутить над учеными. Молодость брала свое: организм выдерживал сильнейшие потрясения, а смерть не являлась. Арсений Филиппович и сам как будто издевался над своим здоровьем. Он просиживал за работой целые ночи напролет, что ему, конечно, даром не обходилось, схватывал одну простуду за другой и уверял как ни в чем не бывало, что он докторских предписаний не исполнял и исполнять не намерен. Медики так и рукой махнули на этого человека: пусть, дескать, делает как знает, а мы в стороне. Да и прочее общество, кажется, глядело на него такими же глазами. Ради болезни ему прощались многие выходки. В уме его никто не сомневался, но близко сойтись с ним не было никакой возможности. Поклонников у него было много, друзей – никогда. Он всякого оттолкнул бы своей раздражительностью и нетерпимостью. Беспощадный к самому себе, он не щадил и других. Несомненный талант, блестящий слог, уменье изложить популярно самый сухой предмет поражали в его статьях. Издали это была звезда первой величины, вблизи – нервный человек, опасный для всякого силою своей ядовитой насмешки. Люди, которым он был нужен, обращались с ним осторожно, как с огнестрельным оружием: неравно выстрелит в непоказанное время.

При всех вероятных и невероятных слухах, ходивших о Домейко, редко решались коснуться его несомненной честности. В этом случае репутация его была чиста. Он жил бедно и, вращаясь в лучшем кругу, никогда не делал ни малейшей попытки окружить себя, не говорю, роскошью, но просто комфортом. Жизнь он вел необыкновенно деятельную. Как член всевозможных обществ и комиссий, он изъездил всю Россию вдоль и поперек. Вот эти-то поездки, в соединении с усиленной умственной работой, и расстроили его здоровье. Поговаривают, что тут немалую роль играли и умственные потрясения, но об этом история молчит. Странно было бы предположить в нем политического преступника: едва ли у нас политические преступники так свободно разгуливают по всем губерниям. Гораздо легче объяснить его болезнь, если вспомнить, что это человек, который знать не хочет о существовании холодного климата, мокрой погоды, простудной лихорадки, ревматизма, болезней головного мозга и тому подобных «прелестей». Осенью провалиться по колено в болото казалось для него так же естественно, как пройтись по паркету. Спуститься в лихорадке в каменноугольную шахту, провести несколько дней с рабочими в скверном помещении, на скверной пище и потом на несколько недель слечь в постель – ровно ничего не значило. Доходить до помешательства над разрешением какого-нибудь вопроса, работать до тех пор, пока мысли начинают путаться в голове и мерещится всякий вздор, – все это было нипочем Арсению Филипповичу. Женского общества он не любил. Случалось, что барыни вертелись около него до тех пор, пока не обжигали крылышек и не улетали обратно в свои лощеные гостиные рассказывать с негодованием или сожалением о какой-нибудь странной выходке чудака. Им не нравилась его обидно-холодная вежливость, его видимое равнодушие, даже более чем равнодушие – просто пренебрежение. Как писатель, он ставил женщин на одну доску с мужчиной; как человек, он относился к ним свысока. Мог ли он после этого надеяться на дамское расположение? Разумеется, нет. В особенности если прибавить, что и наружность его была не из тех, которые нравятся женщинам. Очень немногие оценили оригинальную красоту этого умного лица. Остальные находили в нем много резкого, надменного и ничего красивого. Не спасли его в этом случае и темные огненные глаза. Они могут быть хороши в минуту страсти, но никто их в такую минуту не видал. Они могут быть опасны для той, на которую обратятся с любовью, но скажите ради бога, какое же дело до этого остальным? Право, в этих холодных, желчных взглядах нет ровно ничего привлекательного.

В ту минуту, когда Любочка рассказывала своей подруге об интересном литераторе, сам он сидел в кабинете хозяина. Облокотившись на стол и запустивши руку в свои светлые курчавые волосы, он читал газету. Надобно заметить, что ему прощались и не такие вольности. Малиновский директор глядел на него с некоторым благоговением. Литераторы в Малиновке были редкостью. И Домейко-то попал сюда невзначай, по делу, на какие-нибудь две недели, не больше. Каждый гость считал священной обязанностью сказать ему несколько слов, и непременно умных слов. Он отвечал кратко, но выразительно, и обе стороны оставались довольны. Каждый мог заснуть с спокойной совестью, что «вот, мол, и я тоже с сочинителем разговаривал», а пока все пристраивались к зеленому столу.

Денис подсел к Арсению Филипповичу. Тот отложил газету и очень лениво отвечал на обычное вступление о погоде и о железной дороге (для Малиновки это все были questions du jour[3]). Денис, впрочем, сам не любил переливать из пустого в порожнее и не прочь был начать прямо с конца.

– Скажите, пожалуйста, Арсений Филиппович, как дела вашего общества?

Домейко прищурился и почесал себе нос:

– Вы говорите, если я не ошибаюсь, об Обществе дешевого продовольствия. Его принято почему-то называть моим обществом.

– Мне кажется, это очень понятно. Вы его учредитель.

– А вы член?

– К вашим услугам.

– В таком случае нам трудно будет понять друг друга.

– Почему же?

– Очень просто. Насколько я мог заметить, из теперешних акционеров ни один не понимает, как и с какой целью возникло это общество. Ваша цель – получить как можно больше дивиденда, наша цель была – давать его как можно меньше. Я говорю: была, потому что в настоящую минуту я не имею решительно ничего общего ни с правлением, ни с директорами, ни с акционерами: они сами по себе, а я сам по себе.

– Это странно, однако ж. Чтобы учредитель так мало интересовался…

– Позвольте! Кто вам сказал, что я учредитель? Называться учредителем мошеннической шайки очень нелестно. Не знаю, право, чем я заслужил…

Денис продолжал идти напролом:

– Тут уж мне следует прийти в негодование от вашего отзыва о нашем многоуважаемом обществе. Но я ничего этого не сделаю. Забудьте, что я член, что я акционер. Представьте себе, что с вами говорит совершенно посторонний человек, которому было бы желательно узнать всю правду… ну, просто так, из любви к правде.

– А вы все-таки предполагаете, что именно я могу просветить вас по этой части?

– Да-с, я все-таки остаюсь при том убеждении, что учредитель именно вы.

Домейко засмеялся:

– Что же у меня сиянье, что ли, около головы? Кто ни увидит, всякий показывает пальцем: вот это, дескать, господин учредитель. Впрочем, мне нравится ваша откровенность. Надо уж и мне сделать вам какое-нибудь удовольствие.

– Я прошу только одного: скажите, как идут теперь дела вашего общества?

– А! да! моего общества? В таком случае извольте. Они идут очень скверно, из рук вон скверно. Виноваты в этом все, начиная с акционеров, которые сидят в собраниях болванами… Вы, кажется, требовали откровенности?

– Ничего, ничего, продолжайте.

– И кончая директорами, которые… но тут уж надобно употребить очень энергическое выражение. Я удержусь.

– Мошенничества! Я так и думал. Кто же у вас там больше всех накуролесил? Говорите прямо, не стесняйтесь.

– Как вам сказать? Я, право, не знаю, кому отдать пальму первенства. Да позвольте. В числе директоров состоит, кажется, ваш родственник господин Ракитин?

– Это мой отец.

– Ваш батюшка? С моей стороны было бы более чем нескромно продолжать далее свой отчет.

– Родственные чувства тут останутся в стороне. Иначе я и не поднимал бы этого щекотливого вопроса.

– В сущности, мне ведь остается очень немного. В кассе, по моим соображениям, недостает теперь пустяков – тысяч триста или четыреста. Может быть, даже с копейками, наверное не знаю. Все это разрешит общее собрание, имеющее быть, если не ошибаюсь, в октябре нынешнего года. Думаю я еще, что акционерам подадут отчеты, которых они по врожденной любезности читать не станут, а попросят директоров спрятать обратно в карман. За такое доверие директора подарят, разумеется, благодарственную речь и обед со спичами. А потом Божиею милостью останутся на прежней должности. А что будет потом, годика через два, я как обыкновенный смертный предвидеть не могу.

Notes