Софья Смирнова Огонек

Поздно вечером, когда уже все непросвещенные обитатели Малиновки спали сном праведников, а местная аристократия шумно садилась за ужин, в окнах инженера светился огонь. Он и приезжая сидели за чаем, или, вернее сказать, сидел только он, а она беспрестанно вскакивала с места и вертелась то в одном, то в другом углу. Пришла вдруг фантазия приводить все в порядок и, главное, придать комнате вид уютности, которой так часто не достает в квартире одинокого человека. Есть люди, которые не могут смотреть равнодушно, если один уголок салфетки длиннее другого и стулья вытянуты не в струнку. Их раздражает не на месте брошенная книга или не симметрично поставленные подсвечники. Клавдию никак нельзя было отнести к этому разряду. Враг немецкой чистоты и аккуратности, она любила живописный беспорядок и иногда, в шутку, принималась уверять домашних, что в этом нет ровно ничего предосудительного. Брат с некоторым изумлением смотрел, как она передвигала экран, разбрасывала книги по столу, зажигала свечи, перенесла из другой комнаты букет цветов, смахнула пыль с этажерки и везде руководствовалась только своими личными, никому не понятными соображениями.

Денис задумчиво смотрел на сестру. Невеселые мысли вертелись у него в голове. Когда-то в этом самом доме хозяйничала другая женщина. И она тоже понижала комфорт по-своему: требовала малиновых драпри, бронзовых часов на камин, дорогого лохматого ковра под ноги. И она когда-то сидела тут за чайным столом, разливала чай своими хорошенькими, беленькими ручками, шутила, смеялась, умела оживить его, развеселить. Слышался ему шелест шелкового платья, виделась очаровательная фигурка и улыбка, против которой нельзя было устоять. Где теперь все это? Едва ли в эту минуту Денис видел свою сестру. Мрачный взгляд его остановился на одной точке; низко опустилась голова, а лицо оставалось в тени, загороженное от света рукою, облокотившеюся на стол. Девушка, заметивши его задумчивость, остановилась у стены при полном освещении, падавшем на ее смуглые, смелые черты. Поправляя рассыпавшиеся волосы, она украдкою смотрела на брата. Грусть и любопытство светились в ее глазах. Вышла живая картина.

Но не место поэзии в обыденной жизни. Эффект пропал еще скорей, чем появился. Он принялся за недопитый стакан, она спросила, нет ли у него шпильки, и оба улыбнулись. «Хороший признак, – подумала Клавдия. – Я его развеселю».

– Денис, – продолжала она, – нынче в вагоне двое каких-то господ разговаривали об инженере Ракитине. Ведь это об тебе. Другого такого Ракитина, да еще вдобавок инженера, я не знаю.

– Ну, что же про меня говорили?

– Во-первых, что ты миллионер! Ты этого до сих пор не знал? Ну так узнай. Во-вторых, что ты ограбил если не всю Россию, то уж всю здешнюю компанию, по крайней мере.

Денис сделал нетерпеливое движение.

– Послушай, ты, конечно, не рассердишься. Я так просто хохотала в душе, когда слушала это. Глядя на них, можно было подумать, что ты вчера только пришел и исповедался им во всех своих грехах. Надо видеть, с какой самоуверенностью все это рассказывалось. «Ракитин! О, да это известный…» Я не буду повторять выражения – оно очень уж энергично. «Он с Малиновского помещика взял 25 000 за то, что боковая ветвь пошла через его мнение. Тот ему в знак благодарности и дом свой уступил».

– Свиньи, – раздражительно заметил Денис.

– Полно, они не ведают, что творят. Уж если строитель дороги, так непременно подлец. Так принято. Нельзя же им сделать для тебя исключение. Что принято, то свято.

– Что эта дура Любочка, зачем сюда приехала?

– Дура! Как ты скоро судишь. Она совсем не глупая девочка.

– Не знаю, она мне напоминает грецкую губку. Напитается всякими убеждениями, потом возьми, пожми – фьють! – пусто.

– Крестовый поход против женщин?

– Да, и тебя, матушка, не исключаю, извини. Будь ты гений, но уж достаточно прибавить: женщина, и я скажу, что у твоей гениальности недостает здравого смысла.

– Ах, Денис, не довершай удара: ведь здравый-то смысл мне и нужен. Иначе мои планы никуда не годятся.

– А ты их еще не забыла?

Она вспыхнула и оживилась первый раз со времени своего приезда:

– Я не могу жить без цели. Если не будет этой, придется отыскивать другую. А ты знаешь, как скучно начинать сызнова, когда почти все уже готово.

– То есть что все? – подсмеивался брат.

– Во-первых, твоя помощь. Она мне необходима.

– Ну а во-вторых?

– А своя-то голова на что же?

– Ну а что, если я раздумал?

Тревога блеснула на минуту в ее глазах, но потом, взглянувши на него, она успокоилась.

– Ты хороший человек, Денис, – ласкалась сестра, лукаво заглядывая ему в глаза. – Не мучай же меня. Скажи, что ты от своего слова никогда не откажешься.

– Клянусь! – воскликнул он, с комическим жестом поднимая свою руку к небу.

– Браво! Я твою клятву принимаю серьезно.

– Я думал, ты заставишь меня перекреститься.

– Не надобно. Я и так довольна. Помни же: всякое содействие и поддержка – нравственная и материальная.

– Главное, материальная.

– Пожалуй, что и так. Впрочем, не знаю еще, которая из них важнее.

– Ну а что если у меня с родителями выйдет размолвка? Этого в условии не поставлено.

Она жалобно поглядела на него:

– Нет, Денис, пожалуйста!

– И ссориться нельзя? Как же быть, когда рассердят?

– Ты не взыскивай с мама, она светская дама.

Он засмеялся:

– Это у тебя бранное слово? Ну хорошо. Налей-ка мне за это стакан чаю.

Она налила и передала ему стакан с сияющим видом.

– Это в награду за мою уступчивость? Спасибо!

Она нагнулась и поцеловала его в лоб. Это была вторая награда, уже не в счет абонемента! Потом разговор полился рекой. Она болтала с детским смехом о разных пустяках, рассказывала забавные анекдоты про своих знакомых. Сколько раз острое словцо без церемонии задевало какую-нибудь очень почтенную личность, даже не допускавшую возможности неуважительного отзыва о себе. Папа и мама должны были не раз икнуть, судя по тому, что передавала о них дочка. У некоторых барышень в этот вечер непременно разгорелись уши (верный признак, что вас кто-нибудь отщелкал за глаза), потому что Клавдия Васильевна страдала слабостью, свойственною почти всем остроумным людям: в припадке красноречия не щадить ближних. Это не были женские сплетни и пересуды – далеко нет, а часто очень меткие определения. Они казались злыми именно потому, что прямо попадали в цель. Верно подметить слабости человеческие и назвать их настоящим именем – совсем не то, что узнавать, например, кто во что одевался, да кто что ест, да кто кого осудил или обругал. По крайней мере, моя героиня была такого мнения и очень ловко подтрунивала над известными особами, не забывая и себя. В заключение она объявила, что очень счастлива.

– Знаешь, Денис, отчего мне быть несчастной? До сих пор мне почти все удается, что я задумала. Дома есть неприятности, конечно, и впереди еще будет не одна. Но это пустяки: нельзя же пугаться всякого столкновения. Без них что и за жизнь. Они все-таки красят ее. Как хочешь, а это борьба за существование. Теперь возьмем мы людей. Я вовсе не смотрю на них сквозь розовые очки, а все-таки хорошие люди есть – против этого ведь уж нельзя спорить; да, наконец, и те, которые и так себе, плохенькие, и те могут пригодиться. Надобно только уметь расшевелить их. Я не верю, чтоб в человеке могло когда-нибудь угаснуть уж все хорошее. Нет, в известные минуты каждый может быть героем. Точно так же, как и всякий герой бывает иногда трусом, посредственностью.

Глядя на ее восторженное, пылающее лицо, Денис подумал, как счастлив будет человек, который на ней женится. Он хорошо знал свою сестру: в ней было много юности, неподдельного увлечения жизненными вопросами и какого-то странного пренебрежения богатством, нарядами и светским обществом. Она и мечтала не так, как барышни. Там, где она создавала свои идеалы, те видели только кучу мусора. И наоборот: она не понимала, как можно без скуки мечтать о карете и ливрейных лакеях. Да, без сомнения, она составляла приятное исключение между женщинами. Все эти мысли, однако, Денис приберег для себя, а вслух сказал вот что:

– Вступать в жизнь с такими убеждениями – значит прямо разбить себе лоб о первую стену.

– Напрасно ты так думаешь. Я готова к борьбе и не боюсь ее.

Брат усмехнулся:

– Не мудрено, потому что вы от борьбы-то непременно ожидаете чего-нибудь величественного. А на самом деле это препошлая штука. Начнется с того, что маменька не велит и папенька не приказывает. Стон, плач и рыдание, и в конце концов – смирение.

– Отчего же непременно смирение?

– А то что же?

– Если нельзя уладить мирно, можно разойтись с семейством.

– А если тебя вытребуют через полицию?

Клавдия пришла в негодование:

– Ты уж, стало быть, не хочешь признавать никакого родственного чувства. Ни один отец, ни одна мать не согласятся погубить свою дочь. Они будут деспотами, будут отравлять ей каждую минуту, пока она дома, но уж раз увидят, что ничего не помогает, – они дадут ей свободу. Почему наши барышни в семье, как в тюрьме, не смеют говорить с кем вздумается, а уж тем более устраивать свою судьбу без позволения папаши с мамашей? Разве потому, что в самом деле нет выхода? Вздор. Просто оттого, что они тряпки. У них духу не хватает начать борьбу. А которые похрабрее, те, пожалуй, начнут, да сейчас же и струсят. А ну, как в самом деле мамаша рассердится да перестанет мне шляпки покупать? А ну, как папаша возьмет да и не пустит в собрание? Нет, уж я лучше пойду ручку поцелую. Глупы были бы родители, если бы они этим дочкам дали волю. Я бы такую барышню стала на цепочке водить. Она не почувствует. Были бы десятирублевые ботинки на ногах да модная шляпа на голове.

– Хорошо, эти барышни – телятина, согласен. Ну а ты как думаешь: дать генеральное сражение и одержать блистательную победу?

– Я бы много дала, чтобы обойти домашние сражения. Гораздо лучше уладить все мирно. Ближе к цели. Но уж, конечно, если придется выбирать между безусловной покорностью…

Она не договорила и задумалась:

– А что, Денис, ведь мы с тобой не знаем, зачем ты им теперь понадобился.

– Верно что-нибудь вышло по делам правления. Ты не слыхала, когда назначено годовое собрание?

– Не знаю; кажется, скоро.

– Ну, вероятно, так. Вот что: тут есть один господин, которому все это известно лучше нашего. Он даже в некотором роде учредитель этого общества, то есть, по крайней мере, он подал первую мысль, привлек капиталистов, и потом, кажется, сам же первый и бросил. Но дело не в том: он все-таки следит за всем. Надо будет обратиться к нему. Это некто господин Домейко.

Клавдия удивилась:

– Как, он здесь? Я его знаю.

– Давно ли?

– Да уж с год, должно быть. Я его видаю, впрочем, довольно редко у одной знакомой. Ты, вероятно, знаешь: у Лизаветы Ивановны?

– Ну, слыхал.

– Ведь я с ней знакома почти против воли мама. Всякий раз, как я к ней отправляюсь, – у нас сцена. Fi donc[2]! Жена какого-то учителя! Может ли для меня быть полезно ее общество! У нас ведь поставлено за правило: мешать полезное с приятным. Столько-то золотников полезного и столько-то приятного. Ну а я с аптекарским весом не справляюсь и хожу к этой женщине, потому что она мне нравится. Еще скажу тебе на ушко: это моя будущая помощница.

– Вот как! Такая же рьяная, как и ты?

– Да, я на нее имею большие надежды. Больше чем на Любочку.

– Как! И Любочка в заговоре?

– С отцом.

– Уж не слишком ли это роскошно?

– Мне ее отец-то главным образом и надобен. Вся черная работа на нем. Он станет хлопотать по присутственным местам, везде, где нужно.

– О, да вы не такие дурочки, как я думал.

Сестра присела за комплимент.

– Так смотри же, покажи мне Домейко, – просила Клавдия. – Я люблю с ним болтать.

– Не знаю, где его найти. Думаю, что всего легче у директора. Он у него бывает по вечерам.

– У Любочкинова дяди?

– Да. Если хочешь, пойдем туда завтра. Кстати, увидишь там всех здешних аристократов.

Сестра согласилась. Так на том порешили и разошлись.

На другом конце дома была небольшая комнатка с разными затеями в виде фарфоровых ваз, дорогих подсвечников, крашеных ковриков, трюмо в изящной резной раме. Везде были следы женского присутствия. Кому мог принадлежать этот туалет, обтянутый белой кисеей и розовым атласом, как не женщине? Несколько флаконов с духами, пудра, всевозможные щеточки и гребеночки свидетельствовали, что тут не раз распоряжалась дамская ручка. На рабочем столике стоял черепаховый несессер и серебряная корзиночка с письмами; на окне стеклянный кувшин с давно уже засохшими цветами. Точно хозяйка только что сейчас вышла из комнаты. Даже раскрытый альбом на этажерке так и остался раскрытым. Видно было, что все эти вещи береглись как святыня.

Клавдия остановилась и задумчиво смотрела на них. Знала ли она, что над этими вазами и корзиночками плакал человек, которого она считала стоиком, образцом твердости? Да, бывали дни, когда брат ее рыдал тут, как ребенок, когда он, забывая всякое достоинство, целовал занавески на окнах и подушки на постели. Если бы она могла только знать, какие унизительные сцены разыгрывал здесь этот, по ее мнению, сильный характером человек! Нет, она и не подозревала, что чувствовал иногда тот самый Денис, которого она видала взбешенным, суровым, равнодушным, но никогда слабым или бесхарактерным. Она слепо верила в его могучую силу, честность и трудолюбие.

Брат был немножко ее идеалом. Враг всяких формальностей и приличий, он жил спартанцем. Имел, правда, много странностей, но они делали его как-то еще загадочнее и еще интереснее. Понятия о справедливости доходили у него до утрировки. Он боялся поступить так или иначе, не потому что это могло иметь дурные последствия (последствия могли явиться какие угодно, это его не смущало), а потому, чтобы как-нибудь не оскорбить справедливость, хоть бы даже издалека, в десятом колене. От размышлений насчет справедливости он быстро перешел к разным отвлеченным умствованиям и, наконец, ударился в философию, да так, что не на шутку грозил проглотить всю ее премудрость. Клавдия и это прощала брату, хотя была с философией в самых скверных отношениях. Денис еще с детства был ее единственным другом и поверенным всех ее тайн. Тринадцатилетняя девочка, она посвящала ему свои стихотворения, в 15 лет она читала книги по его выбору, просила объяснений, спорила и все-таки, кроме его, не хотела признавать ни одного авторитета. Потом отношения их стали серьезнее. Он привыкал смотреть на нее как на ровную. Слушая ее остроумные, хотя подчас весьма шаткие доводы, он сам делался остроумным. Он защищал ее от нападения родителей, он отстаивал ее права в семействе. Как же ей было не привязаться к этому человеку? Он усыпал ее жизненный путь хоть и не розами, но песочком – и то хорошо. Скверно только, что тут вмешалась другая женщина. Дружба висела на волоске. Еще немного, и она бы оборвалась. К счастью, этого-то «немногого» и не случилось. Та, «другая, пролетела как метеор» и оставила по себе одни более или менее грустные воспоминания. Денис остался прежним Денисом, впрочем, с некоторою долею ненависти к прекрасному полу. На словах он, случалось, и сестре давал почувствовать что-то вроде презрения, но на деле был все тот же друг и помощник. Теперь на его помощи она основывала все свои лучшие надежды.