Софи Баунт Софи Баунт Исповедь дьявола

– Разве? – Он скользит губами по коже до изгиба челюсти, шепчет: – А так?

– Никак! – отчаянно всхлипываю я, хотя чувствую, как мое тело жаждет снова ощутить обжигающие прикосновения Лео на шее.

– Знаешь, это сводит с ума, – хрипло выговаривает он и, словно читая мысли, припадает с поцелуем чуть выше ключиц.

Я зажмуриваюсь.

– Ч-что? – бормочу в горячке.

Нужно взять себя в руки!

Его губы движутся на несколько сантиметров выше, оставляют влажную дорожку из легких поцелуев. Легкая щетина царапает кожу. Я выгибаюсь и в мыслях ругаю себя за подобную реакцию, но хочу, черт возьми, хочу, чтобы он снова прикоснулся ко мне, хоть и ненавижу себя за это. Себя и его. Ненавижу его за то, что он заставляет меня терять голову!

– Ты помнишь наши ночи вместе, а я нет, – с досадой признается Лео. – Только самую первую... и то обрывками. Почти ничего. Я схожу с ума из-за того, как хочу все вспомнить, собираю кусочки пленки, но не могу их склеить.

Ладонь Лео сжимается чуть ниже моих ягодиц, тяжелое дыхание мужчины опаляет шею под горлом, и я осознаю, что Лео намекает на единственный способ, который он еще не опробовал, чтобы вернуть себе память.

Господи.

– Я ведь сказала...

– Что не хочешь меня видеть? – перебивает Лео и таинственно добавляет: – Ладно. Я завяжу тебе глаза.

– Не смешно!

– Эми... что тебя смущает? – Он заглядывает в мое лицо, нависая сверху. Наши губы в пятнадцати сантиметрах друг от друга, и горячее дыхание Лео опаляет мою кожу. – Ты сама пыталась заставить меня вспомнить. Не так давно ты забралась ко мне в душ и хотела продолжения. Если бы нам не помешали... – Он многозначительно улыбается. – Что изменилось?

– Я была идиоткой.

Он ухмыляется и оставляет влажный след от поцелуя чуть ниже моего подбородка, проводит носом по скуле и зарывается лицом в волосах.

Лео плотнее прижимается ко мне, и приходится обхватить его бедра ногами, чтобы он меня не раздавил. Щеки горят. Я чувствую его эрекцию. И больше всего в этой ситуации пугает, что единственное мое желание – стянуть с него штаны!

– Ты меня не помнишь, – продолжаю я, едва не плача, – ни хрена ко мне не чувствуешь и хочешь, чтобы я с тобой переспала?

Лео меняется в лице, взгляд становится виноватым. Он немного приподнимается и ласково произносит, невесомо касаясь губами моего лба:

– Я хочу, чтобы ты перестала меня отталкивать. И все. Позволь быть рядом. Это все, что я прошу.

– Ты сам отталкивал меня больше года!

– Я был идиотом.

Я прыскаю каким-то безумным смешком.

– Прекрасно. Мы идеальная пара. Идиот и идиотка! Что ты вообще здесь делаешь?

– Навещаю свою мать. А вот что ТЫ здесь делаешь?

Он выдыхает, осознавая, что желание заплакать меня покинуло.

– Я тоже навещаю маму! – гаркаю я, а потом растерянно добавляю: – Твою маму...

– Зачем? – ошеломленно спрашивает он.

– Не твое дело.

Он утыкается лицом мне в шею.

– Эми, я ушел, потому что боялся. И по-прежнему боюсь. Боюсь, что отношения со мной навредят тебе... «Затмение»... маньяки... Ты не должна была стать частью подобного кошмара, и я всегда буду винить себя за то, что втянул тебя. Однако исчезнуть я тоже не могу. Я боюсь последствий, когда ты рядом, но еще сильнее я боюсь, когда тебя рядом нет. Мне нужно видеть, что ты в безопасности и... мне хочется слышать твой голос, смотреть в твои разноцветные глаза, черт возьми, мне безумно это нужно. Да, я гребаный эгоист. Но ничего не могу с собой поделать, когда речь заходит о тебе, я теряю контроль, с трудом сдерживаю эмоции. Ты разрушила все стены, которые я строил.

– Могу помочь в постройке новых.

– Только если мы останемся по одну сторону.

Лео слезает с меня и опирается локтем о кровать, смотрит на мой кулон с фениксом.

– Ты не сняла мой подарок, – выразительно произносит он.

– А должна была?

– Я думал, что ты захочешь избавиться от всего, что со мной связано.

– Это просто кулон. Пусть он и приходится каким-то там символом твоей чокнутой семейки, но я воспринимаю его как обычное украшение.

– На нем кое-что есть, – загадочно улыбается Лео.

– Надеюсь, не маячок для слежки? – сурово интересуюсь я.

Адвокат ухмыляется и указывает мне на гравировку с обратной стороны кулона.

«Э.Л.Ч».

Я никогда и не задумывалась, что это за буквы, но Лео произносит их вслух и добавляет:

– Эмилия и Леонид Чацкие, – смеется он.

– Ты, блин, серьезно?

Я тоже не сдерживаю смеха.

– Угу... – Лео качает головой, удивляясь самому себе. – Представляешь, до какой степени я был от тебя без ума, что набил инициалы, как школьник?

Он проводит ладонью по своей идеальной прическе, расчесывая ее пальцами. С небрежно взъерошенными волосами и расстегнутыми верхними пуговицами черной рубашки Лео выглядит невероятно сексуально. И я опускаю глаза на свои пальцы, чтобы побороть собственное желание прикоснуться к мужчине. На него невозможно смотреть. Малахит радужек затягивает, как сладкий сон... спускаешься ниже и натыкаешься на жесткие, но чувственные губы, потом его мускулистые плечи и грудь, рельефный пресс под рубашкой, который мне никогда не забыть... а про то, что ниже, и думать боюсь... оно эффектно выделяются сквозь ткань классических брюк.

Я сглатываю сухим горлом и тихо спрашиваю:

– Откуда ты узнал, что там есть гравировка? Ты же ничего не помнишь.

– Когда ты ночевала у меня дома, я рассмотрел кулон и вспомнил, как ходил к мастеру с просьбой сделать такую гравировку. Это было странно. И забавно.

– Ты пялился на меня, пока я спала?

Лео склоняется ближе. Он дышит мне в губы и пропускает между пальцев русую прядь, затем его ладонь спускается к моему животу, поглаживает.

– Мы спали в одной кровати, Эми, – напоминает он, – я заснул намного позже, так что... у меня было много времени рассмотреть все, что пожелаю.

Я фыркаю.

Лео шелестит тягучим низким шепотом:

– Кажется, дверь можно запереть изнутри.

И расстегивает пуговицу на моих джинсах. Его пальцы касаются нежной кожи внизу живота, и я вздрагиваю, ощущая, как от места соприкосновения поднимается огненная волна. Все тело вспыхивает. А ведь Лео лишь слегка дотронулся до меня. О боже. Невыносимо. Я не имею право терять контроль! Что со мной не так? Почему этот человек действует на меня как гребаный наркотик?

Я возмущенно восклицаю:

– Издеваешься?

И размахиваюсь, чтобы влепить ему пощечину!

Лео перехватывает мою ладонь в нескольких сантиметрах от своего лица.

– Не прельщает секс в психушке? – иронично улыбается он и прикусывает мой мизинец.

От столь простого действия у меня перехватывает дыхание.

– Мечтаю о подобном опыте! – язвлю я. – Давай еще зрителей позовем, пусть аплодируют!

Лео не выдерживает и от души смеется, зарываясь носом между моей шеей и плечом. Его смех вибрирует в моем теле, пускает мурашки по коже.

Приподнявшись, Лео склоняется, чтобы меня поцеловать, но я отворачиваюсь, и он задумчиво облизывает губы, а потом обкручивает веревку вокруг моего запястья: сначала одного, затем другого. Я в таком шоке, что не успеваю среагировать. Он привязывает мои руки к прутьям кровати!

– Ты что... – заикаюсь я, округляя глаза, – делаешь?!

– Целовать тебя нельзя, значит?

Его губы поднимаются по моему животу, оставляя влажные следы, одновременно Лео поднимает мою кофту до уровня лифчика, выше, задирает белую ткань до шеи, открывая грудь. Его взгляд путешествует по моему телу. Голодный. Жадный. Предвкушающий. Не собирается же Лео заняться со мной сексом прямо здесь? А я? Просто возьму и позволю? У нас даже дверь не заперта!

А если бы была заперта? Я бы сразу раздвинула перед ним ноги? Да что со мной не так?

Нет, я не хочу, чтобы Лео исчез из моей жизни. Я боюсь этого. Понимаю, что это будет правильным решением, но я не смогу смириться с его утратой. С тех пор как он ушел, в сердце разрастается пропасть, которая неминуемо дойдет до ядра души и разорвет меня на куски.

Кажется, что, если снова наступит день, когда Лео поднимет на меня взгляд и посмотрит равнодушно, как после потери памяти, – я умру в ту же секунду. Не выдержу. Я скучаю по прошлому году. Мы не могли быть вместе, но я знала, что не безразлична ему, знала, что мои чувства хоть немного, но взаимны. А теперь? Он рядом. И нет. Я не знаю, почему он сейчас со мной, если для него я почти незнакомка.

Зато я знаю другое – если он уйдет навсегда, я никого больше не смогу полюбить.

Дыхание учащается, когда Лео забирается пальцами в мои трусики и успевает коснуться точки между ног, заставляющей меня сладко застонать, при этом я умудряюсь измученно протянуть:

– Нельзя! Развяжи меня сейчас же!

И Лео возвращает ладонь на мой живот.

– А что тогда можно... с тобой делать?

Лео пробегает взглядом по моему телу, ладонь его скользит по талии, двигается дальше, пока не останавливается на лифчике.

– Можно развязать меня, поднять зад и выйти из палаты!

– Боюсь, такие условия мне не подходят, – усмехается он, забираясь пальцами под лифчик. – Могу развязать тебя и забрать в свою квартиру, где мы составим контракт о том, где и как я могу к тебе прикасаться.

– В Атлантиде! На восьмой день недели!

Отодвинув ткань в сторону, Лео прикусывает мою затвердевшую грудь. Я всхлипываю от удовольствия. И он чертит языком круг по соску.

– Мы оба знаем, что ты хочешь поддаться, – шепчет Лео и вновь касается языком груди.

Рука его сжимается на моих ягодицах. Почти до боли. Но мне безумно нравится, ведь каждый участок тела накален, как электрический провод, и искрит от любого прикосновения.

Я хочу, чтобы Лео прекратил сладкую пытку, и в то же время мечтаю, чтобы это продолжалось вечно, чтобы ничего в мире нас не беспокоило, чтобы время остановилось.

Я словно тот самый феникс на кулоне: возрождаюсь и полыхаю пламенем, когда Лео рядом. А затем взрываюсь от эмоций после очередного исчезновения этого мужчины, и восстаю из пепла, чтобы снова прилететь к нему.

Несмотря ни на что.

Наивная дура.

– Скажи, что скучала по мне, – просит он, проводя большим пальцем по моим губам.

Ответные слова звучат как нечто среднее между мольбой и стоном:

– Ты не оставишь меня, да?

Я ерзаю, давая понять, что сейчас вцеплюсь в ладонь Лео зубами от злости, и он благоразумно убирает пальцы от моего рта.

– Честно? – устало спрашивает он. – Я попытался. Но ты не выходишь из головы. Я чувствую, что... ты единственная, кто способен помочь мне вспомнить прошлое.

– Дело лишь в этом? – хриплю я. – Если да, то я помогу.

Он изумленно вскидывает коричневые брови.

– Правда?

– Я хочу помочь, – честно признаюсь я.

– Да?

Его пальцы вновь сжимаются на моих бедрах, и я осознаю, что он понял мои слова по-своему: совсем не как невинную помощь с восполнением пробелов в памяти, а как ночной тур в его спальню.

– Есть условие, – торможу его. – Никакого секса. Я хочу помочь, но наши отношения ненормальны, их нужно прекратить. Так что... только дружба.

– А секс по дружбе?

Я щурюсь.

Лео ехидно улыбается и расстегивает замок на моих джинсах до конца, его ладонь сразу скользит под ткань белья.

– Как насчет дружбы с привилегиями? – низким голосом предлагает он и припадает к моей шее, но я дергаюсь всем телом.

– Стой! – требую я, когда он едва не стягивает с меня джинсы.

– Извини. – Он кладет свою непослушную руку мне на бедро. – Увлекся.

– Тебе нельзя этого делать, ясно? – возмущаюсь я, чувствуя, как горит лицо.

– Но я уже это делал...

– Будем считать, что нет!

– Эми...

Раздается мерзкий скрип.

Внезапно открывается дверь в палату, и Лео опускает мою кофту, скрывая грудь.

В проходном коридоре стоит златовласый мужчина, зеленые глаза которого округляются при виде моих связанных рук и возбужденного Лео рядом.

***

Василий Чацкий.

Отец Лео.

Великолепно, все семейство в сборе!

Он краснеет, закрывает ладонью глаза и пытается найти ручку, чтобы закрыть дверь.

– Простите, о, великий Зевс, – бесконечно повторяет Василий, – извините, ребята, я не знал, что... о, простите!

Лео развязывает мои руки и садится на кровать, пока я растираю запястья.

– Отец, мы не голые, – холодно выговаривает Лео. – Можешь открыть глаза и спокойно выйти, а не биться об стену, как муха.

Из-под пальцев Василия открывается один зеленый глаз. Обстановка кажется глазу приличной, и ладонь его хозяина перемещается в карман клетчатого бежево-салатового пиджака. Другая ладонь проводит по золотистым волосам. У Василия и Лео одинаковая прическа. Только цвет волос разный. Лео досталась каштановая шевелюра матери. В остальном они довольно похожи внешне, но у Лео более узкое лицо, и он всегда равнодушен, в отличие от Василия – тот улыбается чаще диснеевских принцесс.

На впалых щеках Василия румянец. Мужчина явно перебирает в мыслях варианты фраз, которые будет уместно произнести после увиденной сцены.

Лео избавляет его от мучений, спрашивая:

– Ты наконец-то уходишь?

Хм. Нет. Он доставляет ему еще тонну мучений.

– Я был у твоей матери всего десять минут, – Василий с трудом скрывает обиду на слова Лео.

Но его сын лишь безразлично добавляет:

– Это слишком много... отец.

– Почему? – не сдерживаю я эмоций.

На что получаю такой же металлический ответ, как и его папа:

– Потому что.

Я поджимаю губы.

– Лёня, она рада меня видеть, – оправдывается Василий с улыбкой, будто хочет растопить презрение сына. – Не нужно думать, что...

– Она не хочет тебя видеть, – пресекает Лео, жестом веля отцу замолчать. – Ты встречаешься с другой женщиной, хотя женат.

– Ты не понимаешь...

Василий уменьшается в размерах, топчется на месте, подбирая слова.

– Понимаю, – добавляет Лео, и я поражаюсь его суровому тону. – Это моя мать. А у тебя отсутствуют элементарные признаки логики.

Василий растерянно облизывает губы.

– Как там Ева? – переводит он тему.

– Позвони и узнай, – ухмыляется Лео.

– Она...

– Не отвечает на звонки? – нарочито пораженно спрашивает Лео, после чего наигранно хмурится, протягивая: – Как стра-анно.

Я хватаю Лео за локоть и окидываю грозным взглядом. Он может ненавидеть своего отца сколько угодно, но так разговаривать с ним он не имеет права.

Не в моем присутствии.

– Я тоже хочу посетить Эллу. И если ты не против, пойду, – заявляю я.

Лео озадаченно переводит на меня взгляд, а я застегиваю пуговицу на джинсах, встаю с кровати и беру под руку Василия, отчего брови адвоката сдвигаются к переносице.

– Я забыла, где находится палата. Вы меня отведете? – мягко спрашиваю я у Василия.

Его губы растягиваются в счастливую улыбку.

– Не вопрос, милая!

Я беру с тумбочки железный браслет, который Змей у меня забрал, но милосердно вернул перед уходом, и мы ныряем в коридор, оставляя Лео наедине со своими тараканами.

Не могу я смотреть на его ссоры с отцом!

Что-то внутри больно колется. Наверное, из-за того, что у меня нет ни отца, ни матери, и я не могу видеть, как другие ругаются с родителями. Мне кажется, что, будь у меня родители, у нас была бы идиллия. Я бы обожала их. И пусть мой отец король воров... м-да, но мне хочется думать, что он все равно был прекрасным человеком... хотя бы большую часть времени.

– А вы давно вместе? – вырывает меня из мыслей сладкий голос Василия. – Ах, не меньше года получается, да? Прошлой осенью вы взяли трубку, когда я ночью позвонил сыну.

– М-м, да, где-то полтора года.

Мы идем по коридору под руку. Я вспоминаю, что десять минут назад Василий видел, как эти самые руки были привязаны веревкой к кровати.

Гхм.

Неловко.

У Лео еще и красочно все выделялось в районе бедер. Полная боевая готовность. Однако Василий тактично делает вид, что ничего не произошло.

– Вы красивая пара, – замечает Василий. – И вы оба юристы, да? У вас есть общие темы для разговоров.

Он как-то опечаленно опускает глаза. Видимо, у него с сыном нет общих тем, но ему бы хотелось их иметь. Василий – писатель исторической художественной литературы и поэт. Неужели нет ни одной книги, которую можно с Лео обсудить?

Мне и самой грустно наблюдать за их отношениями. Василий любыми способами старается наладить связь с Лео, но тот отталкивает отца. Интересно узнать, какими были их отношения до того, как Василия посадили в тюрьму за покушение на убийство насильника Евы. Лео был подростком, когда Стелла забрала его. Ему было лет тринадцать. В те годы его мать и свихнулась, так что у Стеллы не осталось иного выхода, как отдать Эллу в психиатрическую клинику, а ее сына взять на воспитание к себе.

– Можно вопрос?

– Конечно, – лучезарно сияет улыбкой Василий.

– Когда вы узнали, что Ева не совершала самоубийство?

Он вмиг никнет. Плечи опускаются, а ладонь прячется в карман бежево-салатового пиджака.

– Ох...

– Я не собираюсь осуждать вас за сокрытие ее псевдосмерти, но мне интересно... Элла знает, что Ева жива? Она ведь сошла с ума в тот год, когда узнала о ее самоубийстве. Вы рассказали Элле правду? Вдруг она придет в себя.

– Я на это надеялся, – убитым голосом произносит Василий, – рассказал ей несколько лет назад. И знаешь, какую реакцию получил? Никакую! Она и головы не повернула! В тот день я окончательно отчаялся ее вернуть. Я сдался, понимаешь? Это ужасно! Я не должен был! Однако я потерял надежду, Эмилия. Прошло пятнадцать лет. Она молчит пятнадцать лет! Даже факт, что ее дочь жива, не вернул мою жену. Все бесполезно...

– Не говорите так, – я останавливаюсь и сжимаю пальцы на его предплечье. – Уж что я поняла за свою жизнь, так это то, что нельзя сдаваться. Никогда. И ни в чем. Я не виню вас. Вы сделали все, что могли, и имеете право опустить руки, но разве вы хотите? Нет! Вы приходите сюда каждую неделю, несмотря на то, что у вас уже есть Августина. Вы пытаетесь. Снова и снова! Лео не прав. Он говорит гадости на эмоциях. Вы чудесный человек, очень заботливый.

– У Лео нет эмоций, – качает Василий головой и, весело вскинув бровь, добавляет: – Он... хуже куска гранита. Как и все в нашей семье.

– Я знакома с Евой. Она любит улыбаться и сносит людей с ног потоком ярких эмоций. Вы с ней похожи.

– У членов нашей семьи есть две крайности, – грустно смеется Василий. – Либо ты хмурый булыжник, не выражающий эмоций, либо весел, как клоун.

– Что ж, Ева пошла в вас.

Василий подает мне руку, и я с улыбкой беру его под локоть, продолжая путь до палаты Эллы.

От мужчины приятно пахнет свежими травами и карамелью.

– Сын ненавидит меня... – неожиданно произносит Василий, – я не знаю, как... наладить с ним отношения. Мы никогда не были особо близки. Характером он похож на Эллу. Не на меня. И всегда тянулся к ней. После всего, что произошло, он стал презирать меня и не хочет видеть.

– Да ладно вам! Это не так. Он не может вас ненавидеть, просто злится.

– И я его не виню. У него есть причины. Я... понимаешь, забота о детях... проявление любви, доброты – этого ждут от женщин, от матерей, а отец должен быть защитой. Именно так он проявляет заботу. Я же не смог защитить семью. Родные пострадали из-за моей слабости, и Лёня никогда мне этого не простит. Я сам себе не прощу.

Василий закрывает зеленые глаза, которые успели заблестеть от слез, но сдерживается.

Ему стыдно за то, что он настолько чувствительный человек.

Я крепче обнимаю его плечо, тихо выговаривая:

– Вы ни в чем не виноваты.

– Я разрушил жизнь сына.

– Чем?

– Не сделал то, что должен был.

Он сжимает кулак, тяжело втягивая носом воздух.

– О чем вы?

– Это я должен был убить того парня, – едва слышно заявляет он, туманно смотря перед собой, – но я не смог. Меня посадили за покушение, а должны были за убийство, понимаешь? Тот парень... я не убил его не потому, что не было возможности. Нет. Я просто не смог. Даже после всего, что он сделал. Я жалок.

– Это не так.

Я останавливаюсь, смотрю в глаза Василия, и его взгляд словно проходит сквозь меня: пустой и отсутствующий. Мужчина заперся в воспоминаниях.

– Если бы я сделал то, что должен был, моему сыну не пришлось бы становиться убийцей, – безжизненным голосом произносит Василий. – Он ненавидит меня не потому, что я скрыл правду о Еве, а потому что я сделал из него убийцу. Я разрушил его жизнь. Мой сын стал тем, кто он есть, из-за того, что его отец – трус и слабак. Ему пришлось сделать то, что не смог я. Дети не должны исправлять ошибки своих родителей.

– Василий...

– Можно попросить вас об услуге, милая? Если представится возможность, скажите Лёне, как я сожалею о том, что ему пришлось пережить из-за меня, и что я надеюсь когда-нибудь снова стать частью его жизни. Буду рад хотя бы просто иногда сидеть рядом за чашкой чая. Он мой сын. И мне больно оттого, что с каждым годом он отдаляется от меня все дальше и вскоре забудет о моем существовании.

Я растерянно смотрю на Василия, не зная, что сказать. Такой откровенности я не ожидала. Прежде чем успеваю опомниться, мужчина вновь берет меня под локоть и улыбается, будто этого разговора не было.

Он вмиг переключается на другую тему.

– А твои родители тоже юристы? – участливо интересуется Василий. – Они живут в городе?

Мне не сразу удается так же быстро забыть о разговоре минуту назад, но я пытаюсь:

– Нет, они... мои родители погибли, когда я была совсем маленькой. Меня растила бабушка. Месяц назад умерла и она.

– Ох, соболезную. – Он неловко краснеет. – Прости за вопрос, милая. Других родственников у тебя нет?

Василий тяжело сглатывает, тень печали скользит по его красивому лицу, на котором почти нет морщин, хотя мужчине больше пятидесяти лет.

– Увы. Никого. Я... Боже, опять он!

Из-за угла выскакивает пациент-извращенец. Тот самый, кого я встречала по пути в столовую. Он опять снимает штаны и прыгает вокруг меня! Я умудряюсь сохранять самообладание ровно до того момента, пока он не принимается за свой инструмент.

Василий закрывает мне глаза.

– Он... – бормочу я.

– Нет! – Василий резко тянет меня куда-то в сторону и просит санитаров успокоить пациента.

– Пациенты чувствуют себя довольно свободно, – усмехаюсь я, когда Василий убирает руку от моего лица. – Гуляют где хотят.

– Это не тюрьма, – пожимает Василий плечами, весь красный от смущения, – а клиника. Особо опасных держат под круглосуточным наблюдением. А этот просто... ну...

– Любит прилюдно дрочить?

Василий прячет взгляд под длинными ресницами. Мне определенно нравится отец Лео. Невероятно милый мужчина.

– Помню, лет двадцать назад преступников держали на подвальном этаже. Ох, какие там были экземпляры! Жуткие маньяки и напрочь отбитые психи! До сих пор помню пациента в инвалидной коляске, который на самом деле умел ходить. На досуге он потрошил людей, чтобы изготовить чучела. Говорят, у него весь загородный дом был в этих чучелах. Он с ними разговаривал! Вроде бы заменил ими мертвую семью. В общем, жутко было спускаться на тот этаж, скажу я тебе, мороз по коже. А еще была одна женщина, хм-м, Кровавая Мэри, кажется. Она людям глаза выкалывала и в крови их купалась. Я когда новости по телевизору увидел про Кровавого фантома, так сразу про нее вспомнил. Какой-то подражатель, честное слово!

Я вспоминаю жуткий неосвещенный коридор под клиникой, весь в паутине и изрисованный символами. В том числе и якорями. Какой-то пациент схватил меня в темноте, а потом сбежал. Мы с Лео так и не смогли выяснить, кто это был. И почему Крецу не ремонтирует тот подвал?