Полная версия:
Ольга Щербакова Рядом. Без права собственности. Книга о наставничестве над детьми-сиротами
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Настя, наставница девочки и выпускницы
«Когда познакомились с выпускницей, мы просто общались, и не было необходимости проговаривать какие-то очевидные вещи. У нас онлайн-наставничество, этот формат меньше касается взаимодействия на финансовом уровне и приглашений домой. Поэтому со взрослой девочкой я чаще говорила о правилах тогда, когда действительно было какое-то неправильное поведение. Например, мы договорились в какой-то момент созвониться, а она «слилась». Я тогда объясняла: если ты не можешь, то ты хотя бы предупреждай человека об этом. Не страшно «слиться» — мало ли, какие бывают ситуации, планы меняются и так далее. Но предупреди заранее, а не в последний момент или постфактум.
Если говорить про очное взаимодействие, то здесь уже больше поле для притирки и обозначения границ. Когда у меня появилась вторая подопечная, я тоже заранее ничего не проговаривала, потому что это странно. Ты только познакомился с человеком, и сразу такая: «Давай я тебе расскажу про правила». Ребенок о тебе еще ничего не знает, у него куча других вопросов на повестке, и сами темы общения только начинают выстраиваться. Если не напугаю таким напором, то половину правил человек просто пропустит мимо ушей. Сложно усвоить формальную информацию в момент волнительного знакомства.
Поэтому, если граница касается какой-то темы, я тоже проговариваю, но стараюсь делать это заранее только в тех случаях, когда понимаю, что этот вопрос может возникнуть. Например, я люблю дарить подарки. И когда я слышу фразы вроде «я хочу то» или «я хочу это», понимаю, что это сказано не просто так, а с надеждой получить. Со своей стороны я сразу для себя понимаю бюджет и покупаю то, что считаю возможным и полезным. Но потом, когда мы пошли гулять, она снова говорит: «Я хочу это, я хочу то… ой, а не много ли я хочу?» И вот в этот момент я завела разговор, что, когда будет чрезмерно, я об этом сообщаю, и мы это проговариваем. То есть мы договорились быть открытыми и честными друг с другом и обсуждать нюансы. И с трудом представляю, как могла бы сделать то же самое с порога на первой встрече».
Границы — не статичная конструкция. Они, как и в любых близких отношениях, постепенно уточняются и корректируются.
Даже в многолетнем браке супруги время от времени обнаруживают новые «зоны чувствительности» и договариваются об актуальных правилах. Так же и в наставничестве: сначала — базовые, явно проговоренные ограничения, затем — постепенное выявление неочевидных границ через живой диалог и наблюдение. Однако существует черта, пересечение которой может стать точкой невозврата. Если ее вовремя не заметить, взрослому приходится либо жестко обозначать границы, либо завершать отношения.
Например, у многих подопечных есть выраженная тактильная потребность. Особая сложность возникает в ситуациях, когда у девушки-наставника подопечный — юноша, и он активно стремится к телесному контакту. Здесь часто одновременно работают два подсознательных механизма: первый — проявление сексуального либидо, естественного для подросткового возраста, а второй — потребность в насыщении через контакт с материнской фигурой. Если долго разрешать объятия и другие формы тактильного контакта, это может привести к нежелательным последствиям. Речь не обязательно идет о реальных инцидентах, чаще это риск постепенного смещения границ, которое сложно остановить.
Мы не запрещаем объятия и тактильное взаимодействие — наоборот, наши дети в этом остро нуждаются. Речь идет о том, чтобы держать в голове необходимость контроля над происходящем. Ребенок в этом плане никогда не скажет «спасибо, достаточно»: у него внутри черная дыра, которую не заполнить и за всю жизнь, поэтому за частотой, интенсивностью и уместностью тактильных контактов следит взрослый. Особенно важно предельно четко выстраивать границы с подопечными, имеющими интеллектуальные нарушения. В таких случаях инстинктивные реакции часто преобладают над рациональными, поэтому правила необходимо проговаривать максимально ясно и конкретно — буквально «по буквам».
Я рекомендую наставникам сразу обозначать, если не в беседе с ребенком, то хотя бы для себя, такие моменты:
1. Границы материальной поддержки. Часто возникает соблазн «задарить» подопечного: купить ему телефон, игровую приставку, хотя бы сводить в кафе или кино. Но это опасно: наставник начинает восприниматься как «кошелек», у ребенка формируется потребительское отношение и теряется фокус на главном — личностном и интеллектуальном развитии. Кстати, у наших детей «пунктик» на материальной поддержке, поэтому велика вероятность, что границу «денег» нужно будет обозначать неоднократно.
2. Границы эмоционального вовлечения. Наставник не должен брать на себя роль родителя или психотерапевта. Важно уметь сказать: «Я понимаю, что ты хочешь поделиться этим, но мне некомфортно обсуждать такую тему». Даже если ребенок требует постоянной включенности в его жизнь, это не значит, что наставник обязан соглашаться.
3. Границы времени и доступности. Самое доброе намерение быть «всегда на связи» может обернуться перегрузкой. Четкие договоренности о том, когда и как можно обращаться, защищают и наставника, и ребенка. Нет необходимости быть на связи 24/7, даже если у подростка много тревоги по поводу потери контакта.
Нередко сталкиваюсь со стремлением наставников быть очень мягкими и максимально подстраиваться под запросы ребенка. Чаще всего это объясняется стремлением «додать» что-то важное и подарить свободу, которой мало. Но нашим детям очень нужны границы. Они нужны всем детям и подросткам, но нашим — особенно.
Если можно все, то мир становится просто опасным. Если что-то нельзя, но ты не знаешь, что именно, становится тревожно. И только если есть четкие и стабильные представления о том, что нормально, а что нет (хотя бы в пределах одних отношений), тогда легче дышать. Это мысль, которую очень важно принять: мы обозначаем границы не для того, чтобы чего-то лишить ребенка или заранее наказать, а для того, чтобы дать ему ориентиры. Я уверен, что ограничения полезны не только для подопечного, но и для наставника: они предотвращают эмоциональное выгорание, помогают не скатиться в «друга» или «спонсора», создают безопасную среду для обоих. Надеюсь, это звучало достаточно жизнеутверждающе. Теперь самое время для сказки. Она о хорошем мальчике. Устраивайтесь поудобнее.
Сказка про мальчика-часовщика
Жил-был мальчик, который еще в раннем детстве заметил — внутри у людей что-то тикает и стучит. Когда люди смеются, плачут или сердятся, это будто связано с тем, какие процессы происходят внутри них.
Мальчик не сомневался, что внутри людей такают часы. Возможно, и у него тоже. Только своих он не слышал.
Тишина — вот что жило у мальчика внутри. Чтобы не ошибиться в мире, который живет по невидимым ритмам, мальчик решил изучить механизмы. Он разбирал старые будильники, чистил пружины, менял шестеренки. И это ему нравилось. Механизмы были честными: если что-то не работает, это видно. Если работает — тем более. С механизмами он чувствовал себя комфортнее, чем с людьми. И мальчик стал часовщиком. У него был маленький стол с лампой, набор миниатюрных отверток и коробка с шестеренками всех размеров. Каждая вещь на своем месте. Каждое движение выверено.
Люди приходили к нему, приносили часы и говорили: «Они стали отставать» или «Они идут слишком быстро, я за ними не поспеваю» или «Они остановились в самый важный момент». Мальчик слушал людей, кивая.
Он понимал слова, но не их суть. Что значит «в самый важный момент»? Почему у мужчины дрожат руки, когда он это говорит? Что там такого внутри него тикает, пропуская такт, и ломается не в механизме, а где-то глубже?
Мальчик уточнял: «А что именно произошло?» или «Когда вы это заметили?», а еще «Какую деталь вы трогали перед тем, как перестало работать?». Люди отвечали, но ответы были странные. Они говорили о ссорах, одиночестве, ожиданиях. Это нельзя было разобрать маленькой отверткой из набора мальчика. Поэтому он перестал спрашивать и молча чинил очевидные поломки.
Иногда мальчик пытался заглянуть в свои собственные часы. Он чувствовал, что шестеренки есть и крутятся. Но как ни прислушивался, внутри была тишина. Никакого тиканья, никакой подсказки, что он сейчас чувствует, почему руки становятся твердыми или дрожат. Тогда он сделал то, что умел и понимал — стал работать аккуратнее, точнее, больше.
Раз он не может слышать себя, значит, надо просто быть безупречным в том, что слышно. Иногда кто-то из клиентов садился рядом и говорил: «Ты слишком строг к себе. Ты сейчас, кажется, устал. Или тебе грустно?» Мальчик вежливо отвечал: «Это невозможно определить точно. Я не слышу». И возвращался к шестеренкам. Они не требовали переводчика с языка чувств.
Но однажды к мальчику зашел очень необычный посетитель.
— Что с вашими часами? — по-деловому спросил мальчик.
— Ничего. Я пришел послушать твои. Разрешишь?
— Не выйдет, — грустно усмехнулся часовщик. — Мои бракованные. Внутри только тишина. Даже для меня самого.
Посетитель улыбнулся и внимательно заглянул в глаза мальчику.
— Я тоже часовщик, — сказал он. — Давай покажу, как эти часы работают у тебя. Есть кнопка. Она позволит тебе услышать их ход и менять уровень звука.
Глава 7
Что не так с системой?
Даже самый хороший детский дом с прекрасными воспитателями — не замена настоящего дома, поэтому сейчас политика государства направлена на то, чтобы помогать сохранению кровной семьи, если это возможно, и скорее находить замещающую семью для ребенка, оставшегося все-таки сиротой. То есть, в идеале, детский дом — это временная точка, в которой ребенок живет, пока не попадет в семью или не научится жить самостоятельно.
На практике бывает по-разному. Здоровые, красивые младенцы без братьев и сестер с полным статусом до детского дома вообще не доходят, потому что их усыновляют сразу, как только они попадают в базы. А за подростками с непростой судьбой, поломанным характером и сложностями здоровья не стоит очереди из кандидатов. Поэтому они порой задерживаются в детском доме вплоть до совершеннолетия. Это наш с вами контингент, именно таким ребятам чаще всего ищут наставника. Поэтому есть смысл рассказать, что собой представляет учреждение, где подростки проводят большой и важный отрезок жизни.
Центр содействия семейному воспитанию — это не тюрьма, не родной дом и не летний лагерь. Это система, в которой созданы необходимые условия для воспитания и развития детей, оставшихся без попечения родителей.
Я стараюсь писать эту часть аккуратно, поскольку мой опыт ограничен. Хоть я побывал в десятках детских домов и довольно хорошо ориентируюсь в сфере, но все-таки был не везде, а если и был, то не на правах воспитанника. Разумеется, столица и регионы создают разные условия для детей, и вы прочтете описание из серии «средняя температура по больнице». Поэтому давайте сразу договоримся, что я описываю идеальную версию детского дома, к которой сейчас стремятся. А получается у всех по-разному. Общая идея и концепция в том, что условия в группе стараются максимально приблизить к условиям, которые есть у ребенка дома. В комнате по 2—3 человека, а не кровати штабелями. У ребенка есть его рабочее место, его шкаф — полноценное личное пространство, которое он и оформлять может под себя. Это создает комфортную и безопасную среду, что для наших ребят очень важно.
В детских домах есть культурный досуг, кружки и дополнительные занятия с репетиторами по школьной программе. Ребята регулярно ездят в лагеря, ходят в театры и цирки, участвуют в спортивных сборах и соревнованиях. У наших детей довольно широкий круг общения и интересов.
Современный детский дом уже не то место, которое можно снять в фильмах ужасов. Условия для воспитания и развития в нем созданы такие, что не каждая семья может обеспечить для кровного ребенка. Но все-таки детский дом — это не рай земной и не место, куда мечтает попасть каждый. Как ни улучшай условия, суть детского дома остается та же. В этой главе особенно хочется поделиться опытом людей, выросших в учреждении.
Сабрина, выпускница детского дома
«Любая система ломает людей — это однозначно. И если говорить про детский дом, то не только детей, но и взрослых. Если ты очень хороший, добрый, эмпатичный человек, тебе тяжело будет работать воспитателем. Сама атмосфера невыносима будет.
В первом моем детском доме был душевный состав педагогов — держали в рамках, но и вкладывались в нас. А когда его расформировали, я попала в место, где работали одни формалисты: ребенок на месте, живой, действует по расписанию, до конца моей смены отметился — ну и достаточно. Это были типичные работники системы, и выстроить с ними какие-то доверительные, нормальные отношения было задачей со звездочкой. О том, чтобы в такой обстановке чувствовать себя человеком, а не винтиком в механизме, и речи не шло».
В школах приемных родителей и на курсах наставников обязательно рассказывают о том, что детский дом — по-своему уникальная система, пребывание в которой оставляет травмирующий след. Да, это происходит, даже если детский дом отличный. Даже если выпускник вспоминает об альма-матер только хорошее. Даже если у ребенка есть наставник. Если ребенку повезло меньше, то проблема становится более очевидной.
Арсений, выпускник детского дома
«Меня посетили в интернат «для особенных» подростков, и это был капец. Дома бабушка вообще не особо ограничивала, поэтому для меня интернат — это очень непривычная среда обитания. Я не привык жить в детдоме, да еще там ребята какие-то больно «прикольные» были. Думал, я вместе с ними с ума сойду или вообще в колонию отъеду. Они ужасно бесили, я еле сдерживался, чтобы о батарею их не приложить. Батареи там, кстати, такие хорошие были, чугунные. А само отношение? Это вообще были не воспитатели, а надзиратели. Очень много ограничений: тут не ходи, тут не кури, так не смотри, это не говори, это не делай. То есть там реально надо было разрешения на каждый шаг спрашивать:
— А можно я пописаю?
— Да, сходи, пописай.
— А можно я покакаю?
— НЕТ! КАКАТЬ НАДО БЫЛО В КОРПУСЕ! СЕЙЧАС ГУЛЯЕМ!
И это настоящие диалоги. Нас там выгуливали, как собак — по часам и практически на поводке. Как там жить? Я не смог».
Понятно, что восприятие ситуации у воспитанников разное, да и учреждения могут отличать внутренними правилами. В конце концов, и от отношения воспитателя к детям зависит немало. Мой папа всегда говорил, что в детском доме должны работать небезразличные люди, а «пастухам» место в поле. Тем не менее, какие-то ключевые моменты о системе нам важно понимать.
Во-первых, детский дом — это закрытая система. Она очень стремится быть открытой: детей вывозят в приличные места, гостей приглашают к ребятам, но факт остается фактом. Детский дом — отдельный мир, который живет по своим правилам, причем они диктуются и «сверху» (администрацией), и «снизу» (воспитанниками).
При этом у каждого воспитателя свои представления о прекрасном, свои взгляды на жизнь, потенциал каждого ребенка и воспитание. Итого: дети вокруг меняются, взрослые меняются, правила меняются.
Ребенок в детском доме все время вынужден пытаться адаптироваться под условия, под которые на самом деле почти невозможно подстроиться.
А если он все-таки справляется с этой задачей и привыкает к тотальному хаосу, это повлияет на способность строить собственную жизнь и отношения с людьми в дальнейшем.
Система детских домов создает уникальные вызовы:
· ограниченная свобода
· жесткая иерархия
· хронический стресс
И это происходит не из-за того, что директор детского дома и сотрудники так захотели, а потому что это факторы, которые невозможно исправить грамотной организацией. Конечно, руководство иногда может где-то побольше разрешить, где-то побольше запретить, чтобы поймать некий баланс и управлять ситуацией в детском доме, но, на мой взгляд, директор только устанавливает общие рамки, а дети в них живут и адаптируют под себя то, что можно.
Приятно отметить, что и в плане психологической помощи детям есть подвижки. Раньше считалось, что детский дом — место, где абсолютно бесполезна любая психотерапия, потому что нет пространства для проживания эмоций, которые всплывут в работе. И уж лучше вообще не лезть в прошлое, чем «вытащить» страшное воспоминание, вызывающее гнев, слезы, приступы отчаяния, и отвезти ребенка в психиатрическую больницу, потому что его измененное состояние никто из педагогов и воспитанников терпеть не готов. Сейчас психологи активно работают и в группах, и индивидуально.
На самом деле, если есть хороший крепкий воспитатель, он очень помогает проживать сложные периоды, организовывает пространство для ребенка, где тот сможет безопасно «выпустить пар».
Даша, выпускница школы-интерната
«Прямо сильно замкнутого пространства в интернате я не помню, такого не было. Я всегда, если мне было сильно плохо, просто уходила в душ и там сидела. Меня никто не беспокоил. Все прекрасно понимали, что определенное время у нас есть другой душ, где можно помыться, если кому-то срочно надо.
Наша воспитательница говорила ребятам, чтобы оставили меня в покое и дали прийти в себя. Я считаю, что в каждом детском доме и интернате должен быть не психиатр, который ставит клеймо в виде какого-то диагноза, а психолог, который помогает выйти из тяжелой ситуации. Чтобы не в душе закрывшись можно было с собой договариваться, а в более адекватных условиях».
Полностью согласен с этим мнением. Кстати, во многих современных детских домах психологи не только консультируют и проводят тренинги, но и активно участвуют в жизни наставнических пар на начальных этапах. Мы просим психологов учреждения рассказать взрослому всю необходимую информацию о ребенке до того, как пара впервые выйдет за территорию. Иногда перенаправляем наставников с вопросами к специалистам, которые больше знают о конкретных детях. В сложных ситуациях психологи приходят нашим ребятам на помощь. Если у специалиста есть время и возможность, он возьмет ребенка на консультацию, поможет разобраться в каких-то актуальных вопросах.
Когда психолог сам замечает, что какому-то подростку стало нехорошо — изменилось самочувствие, реакции, воспитатели стали чаще жаловаться, то проводит беседы. Но стоит учитывать, что это не панацея. У наших детей сложности с базовым доверием к миру, а это значит, что далеко не каждый в критической ситуации обратиться за помощью к взрослому. И не по всем детям заметно, что им плохо.
Многие научились так хорошо маскировать свою боль, что она не видна окружающим, даже психологам, когда они не специально проводят диагностику. Если бы ребенок был один, такие вещи все равно бы рано или поздно всплыли. А когда их целая толпа травмированных и раненных под одной крышей, личные трагедии не так бросаются в глаза.
Сабрина, выпускница детского дома
«Я сразу решила встроиться в систему, быть удобной, комфортной, вообще лапушкой. Всем прям вот потакать, куда-то далеко запихнуть свое собственное «я», чтобы лишний раз не трогали, не обижали. То есть это «я» все равно периодически вылезало, иногда был такой дисбаланс: «Что происходит? Я так не хочу! Со мной так нельзя», но я это сознательно глушила. Не то место, чтобы быть собой.
Тем более есть «старшаки», они же тоже разные — могут к тебе плохо относиться, и это уже страшно: вдруг побьют, наорут, что-то с тобой сделают. Мне было понятно, что, если ты будешь хорошеньким, ты будешь в какой-то условной тусовке. Если будешь неудобным, будешь получать. Выбор для меня был очевиден, но пришлось забить на свои какие-то чувства, эмоции и «хочучки», что тоже, естественно, потом выливается… в не очень приятные истории.
У меня такое поведение закрепилось, и после выпуска я столкнулась с тем, что меня откровенно «юзали», а сказать «нет» было невозможно. Мне все казалось, что, если я откажу или отвечу резко, меня потом не позовут, я больше не буду нужной, интересной, и это будет конец. Пришлось учиться проявляться уже в кабинете психолога, и получилось не с первого раза».
Есть еще один важный нюанс: наши дети не просто 24/7 находятся в коллективе. Они 24/7 «варятся» в одном котле с такими же травмированными и раненными детьми, как и они сами. Если подумать, ребята в принципе не так часто видят «норму», чтобы взять ее на вооружение как данность. Ребенок выстаивает отношения с другими детьми, они общаются, они взаимодействуют, но эта социализация все равно условная, потому что общество на 90% состоит из «травматиков».
На школу как на источник позитивных примеров качественного общения надежды, честно говоря, тоже мало. Подчас достаточно одного нашего ребенка со сложным поведением, чтобы довести до ручки всех учителей и установить в классе привычную ненормальную иерархию.
Детский дом — это система, где стресс и травмы часто остаются непроработанными, а коллективная среда усиливает негативные паттерны. И наставник не в силах исправить систему. Но он может стать для ребенка островком стабильности, дать безопасное пространство для эмоций, четкие границы и новый опыт отношений. Наставник — проводник между миром, в котором «варится» ребенок и внешними ресурсами. Он дает ребенку шанс обрести голос для выражения чувств, увидеть альтернативы «системным» моделям поведения, почувствовать, что он не одинок в своей истории.
Александр, наставник мальчика
«Мы как-то поехали вдвоем на шиномонтаж. Без какой-то высокой образовательной цели, просто знал, что ребенку такое будет прикольно, и взял его с собой. Пока ждали очереди, обошли весь автосалон, посидели в каждой машине, кнопки понажимали, помечтали, кто на какой хотел бы кататься. Потом пришло время оплачивать услугу, оператор назвал сумму, и я понял, что вышло больше, чем рассчитывал. Говорю: «Проверьте, пожалуйста, прошла ли скидка? Какие-то опции у меня должны быть бесплатными». Оператор почесал репу, проверил, обнаружил, что ошибся, извинился и изменил сумму в чеке.
Я бы не запомнил эту ситуацию, если бы на нее не обратил внимания мой подросток. Он был очень удивлен, сказал: «Почему тебе дали скидку? Ты же даже не ругался, не кричал? Вот так просто?». Я ответил: «Ага, ругаться с людьми иногда приходится, но это скорее исключение. Обычно достаточно вежливо просить и договариваться».
У меня и мысли не было проводить какие-то воспитательные беседы и мастер-классы по общению, но, судя по всему, в тот день я открыл ребенку очередную Америку. Надеюсь, он придумает, как применить эти знания в своей жизни».
В учреждении дети отчасти изолированы от общесоциальных норм. Конечно, воспитатели и администрация по возможности несут в массы доброе, светлое и прекрасное, но они никак не могут влиять на формирование иерархии среди детей. И это тоже важный момент.