Ольга Щербакова Рядом. Без права собственности. Книга о наставничестве над детьми-сиротами

3. В семье не могут ухаживать надлежащим образом за ребенком, у которого серьезные заболевания или инвалидность. Либо финансово, либо психологически тяжело дается воспитание детей с особенностями развития. Нередко от малышей с серьезными диагнозами отказываются еще в роддоме.

4. Нестандартные семейные обстоятельства: сложные разводы, тюремные заключения родителей, долгие госпитализации и другие ситуации, в которых органы опеки принимают решение о помещении ребенка в приют. Если проблемы успешно устраняются, ребенок возвращается домой.

Сейчас, кстати, набирают обороты программы ресурсного замещающего родительства. Их выпускники могут взять в свою семью ребенка, чтобы тот не знакомился с атмосферой центра временного содержания, и спокойно дождался решения вопросов своей кровной семьи в домашних условиях.

Обычно в детских домах живут социальные сироты — ребята, у которых по факту есть родители и даже связь с ними. Бывает и, что оба родителя умерли, а ребенок остался истинным сиротой. Но если семья была хорошей, то чаще всего таких детей забирают на воспитание родственники. В школы приемных родителей регулярно приходят тети, дяди, братья и даже крестные, чтобы получить необходимый пакет документов и забрать под опеку детей погибших друзей или родственников.

Когда анамнез ребенка осложнен обстоятельствами в виде алкоголизации или девиантным образом жизни родителей, с ним подобных чудес не происходит. После изъятия из семьи ребенок отправляется в больницу, затем в приют и в детский дом.

Предлагаю остановиться на этапе изъятия, потому что момент, в который ребенок физически покинул семью, всегда становится травмирующим психику событием. Иногда наши ребята не помнят в силу возраста или «забывают», как их забрали от мамы, но это не значит, что травмы в этом месте нет. Если ребенок на момент изъятия был взрослым, скорее всего, «забытая» травма настолько серьезная, что вытеснялась защитными механизмами психики. А если был маленьким и не пропустил происходящее через сознание, то приобрел довербальную травму, которую даже опытным психологам с трудом удается «вытащить» и проработать, чтобы не мешала полноценной жизни во взрослом возрасте.

Арсений, выпускник детского дома

«Меня не изъяли, а отправили в приют из полиции. Моим опекуном была бабушка, и к моим четырнадцати она уже была вся на нервах: постоянно из опеки звонили, из школы, из ПДН — все говорили, что она со мной не справляется. Так и было, возраст у нее был уже не тот, чтобы с ремнями и скакалками за мной бегать. Ну, я ей и сказал: «Бабуля, сдай меня в детдом». Кто же знал, что она так и сделает?

Меня отвезли в больницу, где проверяют на вшей, кровь берут, а потом — в наркологический центр. Там я почти три месяца провел в изоляторе, потому что у них была какая-то балльная система, и меня это бесило. Там правила такие: у каждого пацана своя тетрадка, и туда надо стихи переписывать. Переписал — получил 5 баллов. Если ты ничего не делаешь, и у тебя минус 25—30 баллов, ты отправляешься в изолятор.

Я стабильно уходил в минус, потому что с начальной школы ничего не писал. Сидел в этом изоляторе, жрал таблетки, пока не пересилил себя и не переписал все-таки какой-то стих. Но я только поднялся к ребятам, поздоровался, потерял баллы и пошел обратно в «одиночку». Помню, мне даже интересно было, что такое детдом, но вот такого я не ожидал».

К сожалению, печальные истории про приемное родительство, в которых фигурируют подросток и пожилой родственник — классика жанра. Именно при обстоятельствах, когда здоровье опекуна дает сбой, а гормоны ребенка дают жару, происходит довольно много добровольных отказов от опеки.

Такие подростки приходят в детский дом с очень тяжелым ощущением. Его можно условно назвать «потерянный Рай»: нормальная любящая семья была, но она не справилась с проявлениями подростка.

Но все-таки гораздо более распространенная ситуация для ребенка в детском доме — «ад за плечами», при которой осуществляется изъятие органами опеки.

Виктор, выпускник детского дома

«В моем случае в опеку обратилась соседка и сказала, что рядом живет неблагополучная семья. Когда в дверь позвонили, мы с братом кипятили воду на газовой плите для кофе. Брат пошел открывать, я — за ним. Но на пороге не друзья родителей или соседка, которая нас водила к себе кушать, как обычно, а два полицейских и какая-то женщина. И все серьезные. Сразу шок, страх. Мне на тот момент было лет пять, а брат чуть старше. Мы вообще не поняли, что происходит.

Нас спросили, где родители, мы ответили, что спят вместе с гостями. Тогда женщина пошла в комнату и долго ругалась с мамой, папой, пыталась из разбудить, как-то растолкать. Я до сих пор помню, как выглядел пакетик с растворимым кофе, который мы пытались приготовить тем утром, но абсолютно не помню, что было дальше. Кто что говорил, что родители делали — полный провал в памяти, просто пустота.

Думаю, мы с братом плакали. Наверно, не хотели уходить. Возможно, сопротивлялись. В итоге полицейские просто выволокли нас из квартиры и посалили в машину, а женщина (потом выяснилось, что это была начальница отделения опеки) села на заднем сиденье между нами. Нас куда-то везли. Самым ужасным было то, что с нами вообще не разговаривали. Хотя мы бы, наверно, и не поняли, если бы попытались объяснить — в таком шоке пребывали.

Это все было похоже на задержание преступников или похищение. В какой-то момент мы с братом переглянулись и решили сбежать. Я про себя досчитал до трех и, когда брат кивнул, попытался открыть дверь машины, чтобы выпрыгнуть на ходу. Но не вышло, потому что женщина из опеки закричала, схватила нас обоих за руки и потянула к себе.

Всю поездку я испытывал какой-то животный ужас, никогда его не забуду. Когда ты орешь, плачешь, и у тебя внутренний вот этот выброс адреналина идет, ты вообще ничего не соображаешь. Ничего. Дело даже не в том, что от мамы забрали, и это пугает — мы всегда были предоставлены сами себе, родители нами не занимались.

Это не было переживанием из-за разлуки, это был страх неизвестности. Мне пять лет, я понятия не имею, что такое органы опеки и что с моими родителями что-то не так. Может нас вообще убивать везут, кто знает? Я не знал».

Стоит отметить, что решение об изъятии принимается не «на всякий случай», а тогда, когда риск негативных последствий невмешательства слишком высок. Каждая ситуация рассматривается отдельно. Учитывается возраст ребенка, его состояние, условия жизни и поведение взрослых рядом с ним. Конечно, процедуру изъятия невозможно провести легко. Чрезвычайно редко дети позитивно принимают подобные инициативы, почти каждый раз инспекторы сталкиваются с активным сопротивлением и даже физической агрессией со стороны детей на этом этапе.

У меня была коллега, которая искренне возмущалась тому, что ее до крови укусила девочка-подросток, когда она забрала ее у матери, ведущей неправильный образ жизни. И никакие доводы инспектора не казались ей вескими, она сопротивлялась изо всех сил. Это, к сожалению, тоже «классика» нашего жанра.

Павел Николаев, специалист детского дома

«Когда я работал в приюте, появилась тенденция бороться за кровную семью до последнего. Мы иногда получали очень интересные рекомендации «сверху». Например, такие: «Приходите в семью и видите, что мать с отцом пьяные в смерть? Налейте им чаю с лимоном, расскажите, как правильно». Представляете, как такое реализовывать на практике? Это мог придумать только человек, который сам никогда на выездах не был.

А я бывал часто. Однажды у нас из приюта сбежала девочка. Мы с коллегой, как самые опытные, поехали искать. Сели в машину и отправились к матери. Поднимаемся, звоним в дверь. Никто не выходит, но дверь открыта. Мы переступаем порог без приглашения.

Запах аммиачный, очень яркий, даже дышать сложно. Кругом антисанитария, какую описать словами нельзя. Проходим в комнату, сидит наша девочка. Мы ее спрашиваем, где мама, а она показывает на кучу тряпья у балкона. Я хотел посмотреть, может, мама на балконе стоит курит, но только сделал шаг, а куча тряпья зашевелилась, и оттуда голос: «Я вам дочь не отдам, пошли вон из моей квартиры, а то встану и сама вас выгоню!»

Она бы и выгнала, только вот встать не смогла, так и кричала из кучи мусора. А рядом с ней — такой же ком — собутыльница. От чая с лимоном и педагогической беседы, как вы понимаете, дамы отказались. Нам пришлось вызвать полицию, чтобы забрать свою девочку. Даже вот от такой матери она не хотела уходить добровольно».

Сейчас работа органов опеки направлена на сохранение семьи. С родителями, которые попали в сложную жизненную ситуацию, много общаются, стараются помочь поднять свой уровень жизни и компетенции. Ситуации, в которых представители опеки впервые пришли и тут же забрали ребенка — большая редкость. Если так произошло, то сотрудники увидели что-то за гранью добра и зла — обстановку, в которой ребенку смертельно опасно оставаться даже на день.

В таких случаях ребенка забирают в центр временного содержания, а с родителями проводятся встречи, консультации. Иногда на этом этапе подключаются благотворительные фонды, которые помогают сделать ремонт или докупить необходимое для детей, проводят психологические мастер-классы и треннинги. И если родители заинтересованы в возвращении ребенка и делают все необходимое для того, чтобы обеспечить ему достойное существование, семья воссоединяется. Но так, к сожалению, бывает нечасто.

Виктор, выпускник детского дома

«В приемнике-распределителе было прямо страшно. Худшее, что со мной случалось в жизни. Мы приехали поздно вечером, нас сразу грубо раздели и отправили спать. В комнате, о господи, человек двадцать детей, а в углу стоит цинковое ведро, в которое ночью нужно ходить вместо туалета. Пока слушал, как его кто-то использует по назначению, я пытался заснуть, надеясь, что это все страшный сон, и он завтра закончится.

Но утром кричат: «Просыпайтесь!». Ты открываешь глаза. Рань. Свет какой-то слишком яркий. Ты не понимаешь, что происходит. Опять. А потом начинает доходить, что кошмар не закончился. Это новый день, опять ты в этом месте, нет родителей, нет соседки. И все куда-то идут, ты идешь за ними. Все начинают умываться, ты тоже начинаешь умываться. Все идут есть. Ты идешь есть. Все идут на построение. Ты идешь на построение. Получаешь там за то, что болтаешь и криво стоишь. Идешь со всеми обедать.

Это было очень похоже на тюрьму, с нами плохо обращались. Не хочу в подробностях. Это было давно. Надеюсь, сейчас все изменилось, и в приютах уже нет подобного. Мы с братом прожили там недели три. Потом пришел какой-то сотрудник и сказал, что открылся новый хороший детский дом, и одного из нас прямо сейчас можно отвезти туда, а второй останется в приюте ждать другое место. Он предложил нам выбрать, кто едет, хотел, чтобы мы как-то сами договорились. Мы с братом переглянулись и начали рыдать.

Сотрудник пытался нас успокоить, но это было невозможно. Тогда он наорал на нас и ушел. Надолго. А мы все плакали и плакали. У меня никого, кроме брата, на свете не было. Сколько я себя помнил, он всегда был рядом, а я делал, как он.

В голове не укладывалось, что сейчас мы должны разлучиться: и плевать даже, кто уедет в хороший детский дом, а кто останется в плохом приюте — для меня без брата оба варианта были катастрофой. В итоге в детском доме нашлись два места, и мы жили вместе вплоть до выпуска. Но до сих пор едва сдерживаю слезы, вспоминая день, когда проревел несколько часов подряд, представляя, как потеряю еще и брата».

Эти воспоминания даже читать больно. И почти у каждого ребенка с сиротским опытом есть такие истории. Факты и события могут отличаться, но их объединяет то, что это эмоциональные до предела рассказы, которые физически невыносимо слушать.

К моменту, когда ребенок оказывается в детском доме, у него уже вагон и маленькая тележка травматического опыта, который психика может перерабатывать по-разному. Кто-то замыкается, кто-то ведет себя агрессивно. Кто-то отказывается строить новые отношения в принципе. Кто-то бросается с поцелуями и рассказами к любому, кто распахнет объятия. Кто-то сравнительно легко справляется с ситуацией и ведет себя в пределах общей нормы.

Но у всех детей, переживших разрыв с родителями, есть особенности, которые влияют на то, как они выстраивают контакт с миром и окружающими. От того, насколько наставник учитывает этот фактор, зависит успех взаимодействия.

Я расскажу о том, где будущие наставники черпают знания о детях, в следующей главе. Она будет довольно длинной, но в эмоциональном плане более простой, чем эта. Так что выдыхайте. Сразу после сказки будем знакомиться с наставниками.

Сказка про опыт, который невозможно зачеркнуть

Жила-была девочка, которая все время находилась в тумане. Туман появился не сразу. Сначала это были легкие облачка — после неприятных слов, после обид, после дней, когда никто не приходил и никто не ждал. Облачка собирались вокруг нее и не спешили уходить.

Со временем их стало больше. Туман густел. Он закрывал дорогу вперед. Он приглушал голоса людей. Он делал мир одинаковым — серым, влажным и тихим.

Иногда сквозь туман пробивалось солнце. Кто-то говорил доброе слово. Кто-то протягивал руку. Но девочка уже плохо видела такие вещи: туман делал их далекими и расплывчатыми. А вот плохое в тумане было видно хорошо. Плохие слова звучали громче. Плохие воспоминания находили дорогу быстрее. Иногда девочка пыталась ускорять шаг, чтобы выбраться из морока. Но чем быстрее она шла, тем сильнее сбивалась с пути.

Однажды она заметила странное: когда она останавливается и просто дышит, туман становится чуть прозрачнее. Ненадолго. Не полностью. Но достаточно, чтобы увидеть дорогу на несколько шагов вперед.

И тогда девочка решила, что она не обязана сразу выйти на свет. Иногда достаточно просто идти, видя путь на три шага. Потому что даже самый густой туман никогда не бывает вечным.

Глава 3

Откуда берутся наставники?

Откуда берутся дети в системе, мы разобрались. Самое время выяснить, откуда рядом с ними берутся наставники. В благотворительном фонде «Арифметике добра», когда я там работал, система отбора наставников была многоступенчатой.

Первый этап — анкетирование и мотивационное письмо, в котором необходимо описать свой опыт. В анкетах мы спрашивали, что привлекает в наставнической деятельности, что хочется получить от нее, какое семейное положение у кандидата, есть ли свои дети, сколько времени готовы уделять взаимодействию с подростком. А также добавляли вопросы про род деятельности, хобби, образование и представления о том, как конкретно человек планирует помогать ребенку и каким себе его представляет.

Я всегда был крайне придирчив к «первому отборочному туру», скажу сразу. Грубо говоря, из ста желающих пройти обучение, на старте «отсеивал» человек тридцать. Основными критериями были:

· Возраст.

Сразу «отпадали» слишком юные кандидаты: бывало, что приходили заявки от ребят, которые сами едва перешагнули рубеж совершеннолетия, но младше 25 лет волонтеров мы никогда не искали, это и на сайте прописано. Никакого эйджизма, но правда. Нашим детям в рамках программы нужно было подобрать значимого взрослого, подруг и друзей они всегда находили сами.

· Мотивация.

Понятно, что мы никогда не оценивали мотивационное письмо по узким критериям, как в школе на уроках русского: четыре ошибки — двойка, ребенка не получишь. Это не тот формат, где можно руководствоваться четкой схемой. Но есть очевидные «красные флаги»: мы не приглашали к обучению по программе наставничества дядечек, которые обозначали ярое желание познакомиться с девочкой-подростком. Процент мужчин среди наставников очень невысок, и мы стараемся ставить их в пару с мальчиками, которым особенно важна для формирования личности мужская фигура. Когда кандидат выступает категорически против такого развития событий и настаивает, что будет наставником именно для девочки, это уже подозрительно. Мы таким историям ход не давали.

Случалось, что прямо по письму видно, что человек находится в кризисном состоянии. Тогда мы просили повременить с участием в программе кандидатов, которые пережили серьезные потери или личные потрясения в недавнем прошлом. Тут дело не в дискриминации по принципу проживания горя, а в том, что к нашим ребятам важно идти в ресурсном состоянии. Если ты на каком-то этапе вывозишь жизнь на честном слове, он не благоприятен для того, чтобы знакомиться с подростком-сиротой.

Однажды мы получили анкету женщины, потерявшей сына в аварии несколько месяцев назад. Она хотела стать наставником для мальчика. Мы не решились брать ее в программу. Тем людям, анкеты которых не подошли, мы просто не присылали приглашения на обучение. И практически никогда не получали повторных анкет или звонков по этому поводу. Почему? Как раз, потому что мотивация была неустойчивая — как эмоциональная реакция на случайное объявление: стало жалко сиротку — подал заявку, не перезвонили — забыл.

Но вот случай с женщиной, о которой я рассказываю, уникален. Мы не выслали ей приглашение, но она все равно пришла на очную встречу. Наверно, это был единственный раз, когда мне пришлось прямо говорить о том, что обучение предложить сейчас не можем. На первый взгляд, ее мотивация отдать тепло сироте кажется понятной и простой. Более того, у нас в культуре есть идея о том, что один ребенок может помочь пройти через утрату другого. Знаю случаи, когда родителям, пережившим смерть сына или дочери, прямо советовали переключить внимание на другого ребенка в семье, а если его нет, то взять приемного. Но такие советы, конечно, давали не в школе приемных родителей и не в школе наставников.

Пытаться заменить приемным подростком с тяжелым прошлым кровного погибшего ребенка — очень плохая идея. Она фатальна для всех: для взрослого, который не может прожить свое горе бережно и будет постоянно «раниться» о травмированного подростка, и для ребенка, который, имея опыт отверждения, оказывается в ситуации, где он не может оправдать возложенные на него ожидания. Очень больно всем участникам процесса.

И часто бесперспективно. Из таких отношений выходят, как правило, быстро и очень фрустрированными. Поэтому в школах приемных родителей и в школе подготовки наставников категорически не рекомендуют кандидатам знакомиться с ребенком из детского дома после серьезных потерь. Любое серьезное событие, которое влияет на восприятие реальности — повод повременить.

Синдром опустевшего гнезда тоже может быть тревожным фактором, но это не всегда критично. Нужно смотреть, как человек взаимодействует, насколько он осознан. Лично я при чтении анкет обращал внимание на эмоционально размытые формулировки в духе «хочу творить добро». Почему? Сегодня хочется спасать мир, а завтра не выспался, и уже не готов вкладываться. Такой мотивации обычно недостаточно, чтобы остаться в отношениях с подростком, который не всегда будет вести себя идеально. Даже больше — почти всегда будет вести себя неидеально.

Много еще таких подводных камней можно обнаружить на первом же этапе «входа» в программу наставничества. И я задавался целью их искать. Не из-за «синдрома вахтера», а в целях экономии времени и ресурсов волонтеров и команды фонда.

Наставничество подходит далеко не всем, и это важно понимать. Нет ничего зазорного в том, чтобы узнать о программе подробнее и не захотеть в это погружаться.

Существует миллионы других способов творить добро и помогать сиротам. И речь не о конфетах на новый год или денежных пожертвованиях. Есть еще вариант проводить мастер-классы, быть репетиторам, отдавать в пользу наших ребят мебель при переезде. Это все важно и нужно. Но именно наставничество предполагает глубокий контакт с одним конкретным подростком. И это очень ответственно.

Идея в том, чтобы стать для непростого ребенка с травматичным опытом значимым взрослым. Это требует терпения и отдачи. И мы не имеем права приглашать на такую важную роль в жизни ребенка любого, кто захотел. Не все волонтеры могут позволить себе глубокий и долгий контакт с чужим подростком. Это нормально и абсолютно не стыдно. Но нам важно вычислить тех, кто может, и дать им тот багаж знаний о наших детях, который поможет выстроить взаимодействие.

Сейчас я озвучиваю не позицию конкретного фонда. Это общее правило для всех программ, которые занимаются формированием наставнических пар. Времена, когда детские дома ждали гостей с распростертыми объятиями, лишь бы пришли, остались позади.

Сейчас в любой организации, которая работает с сиротами, есть отбор волонтеров, которые попадают к детям. Не дай бог, «проскочет» в наставники какой-то слишком специфический человек или с какой-то целью нехорошей. Для фонда и детского дома риски слишком высоки, поэтому одним анкетированием и письмом, понятное дело, ограничиваться нельзя. Что же дальше? Следующий этап!

Команда психологов предоставляет волонтерам, успешно прошедшим анкетирование, теоретические материалы и проводит тренинги. На этих этапах мы тоже внимательно наблюдаем за кандидатами.

Я на тренингах во время работы в фонде присутствовал постоянно. По официальной версии для того, чтобы подготовить помещение и выполнять организаторские обязанности. Но по факту в ходе тренинга я, как человек из системы детского дома, обращал внимание на такие нюансы, которые не всегда были очевидны ведущим. Мог ответить на вопросы участников по жизни детского дома и каким-то правилам. А потом мы с психологами садились обсудить, какие сложные моменты для кандидатов, на что и на кого обратить внимание. Как ведущие работают с будущими наставниками и на что психологи обращают внимание, расскажу в следующей главе, а пока послушайте сказку.

Сказка про мальчика, который ревновал всех ко всем

Жил был на свете мальчик. И его никогда не выбирали: любимые взрослые не обращали внимания, друзья предпочитали играть с другими, важные решения принимались без него. Даже опекой, которая, вроде, действовала в интересах ребенка. Мальчик чувствовал себя невидимкой, и это было очень страшно.

Любое внимание, которое доставалось не ему, мальчик воспринимал как угрозу существования. Он видел, как его наставник заходит в комнату и здоровается со всеми, а живот начинало крутить от тревоги, ладони становились мокрыми и склизкими. Желание ударить друга, который показывает ЕГО взрослому свои игрушки, было настолько сильным, что мальчик закусывал губу до крови, лишь бы сдержаться. Если наставник увидит, какой он задира, то точно выберет кого-то другого.

Мальчик проходит через всю комнату медленно и почти надменно, садится напротив наставника так, чтобы заслонить друга, и начинает рассказ про свои игрушки.

— Подожди, я не дослушал. «Не надо перебивать других», — говорит наставник, слегка хмурит брови, делая замечание, и поворачивается к другому ребенку. — Пожалуйста, закончи мысль.

Глаза мальчику застилает туман.

Вот и все. Он растворяется. Его снова не выбрали. Он не нужен. Минус еще один взрослый. Это не просто грустно, а обидно до испепеляющей ярости. Все понятно. Про всех. Больше нет смысла сдерживаться.

Мальчик вскакивает на ноги и кидает свои машинки прямо в лицо конкуренту. Пусть подавится! И игрушками, и вниманием, и наставником!