Михаил Щербаков Книга первая: Морриган

Он протянул распечатку: фото с обыска, кусок ткани, похожий на тот, что нашли на ветке. И рядом — вырезку из старой газеты: «Пропавший художник: следы ведут в никуда».

Эвелина всмотрелась в снимок. В углу мастерской виднелся стеллаж с коробками, на одной из которых был наклеен стикер с инициалами: «L.M.».

«L.M., — мелькнуло у неё в голове. — Как на медальоне».

— Кайл, — тихо сказала она, не отрывая глаз от фото. — Найди всё, что есть по этому художнику. И по всем делам, где фигурирует вышивка с вороном или лаванда.

Кайл кивнул и уже собирался уйти, но остановился в дверях.

— Грей ты уверена, что хочешь идти по этому пути? Это не просто дело. Тут ктото очень старательно заметал следы. И, похоже, давно.

— Именно поэтому я должна идти, — твёрдо ответила Эвелина. — Потому что ктото не хотел, чтобы это нашли. А я найду.

Когда дверь за Кайлом закрылась, она снова посмотрела на медальон. Открыла файл с химическим анализом и нашла строчку про фиксатор, используемый в музейной консервации. И вдруг вспомнила: дядя Лины работал реставратором в городском музее. Он часто брал девочек с собой, и Лина обожала смотреть, как он обрабатывает старые ткани.

«Для тех, кто видит», — снова прозвучали слова с медальона.

Эвелина достала блокнот и написала на чистом листе:

Проверить музейные архивы и реставрационные журналы за 2003–2008 годы.

Найти контакты дяди Лины — он переехал, но должен быть в базе родственников.

Запросить данные по всем владельцам мастерских, работавших с театральными костюмами в начале 2000х.

Проверить, есть ли связь между «L.M.» и театральным художником.

Телефон тихо завибрировал. Ещё одно сообщение:

«Думаешь, ты разгадала узор? Но ты видишь только края».

На этот раз Эвелина не вздрогнула. Она лишь усмехнулась уголком губ и напечатала ответ:

«А края — это уже начало линии. И я пройду её до конца».

И, отложив телефон, она потянулась к следующей папке. Впереди была долгая ночь. Но впервые за много лет она чувствовала, что идёт по следу, который не исчезнет.

Солнце садилось не резко, а будто нехотя — тянуло за собой длинные золотистые полосы, раскрашивая комнату в тёплые оттенки. В такие вечера квартира казалась совсем другой: не местом, где взрослые то и дело сталкиваются лбами, а просто старым домом, который потихоньку засыпает. Батарея уже грела по-настоящему, и от этого пол возле неё был самым уютным местом во всей квартире. Лина устроилась там, поджав ноги, прислонившись спиной к тёплой стене. В руках у неё был тот самый блокнот с тёмно-синей обложкой, на которой кот, нарисованный кем-то давным-давно, теперь выглядел почти легендарным — будто хранитель всех историй, что в нём жили. Она водила карандашом по бумаге, иногда хмурилась, потом улыбалась, будто сама удивлялась тому, что получалось. Эвелина сидела рядом на полу, опершись на локоть, и смотрела не столько на страницы, сколько на Лину: на то, как та закусывает кончик карандаша, когда подбирает слово, как морщит нос, если фраза звучит «не так», как вдруг вскидывает глаза, будто хочет убедиться, что Эвелина всё ещё здесь и слушает.

— Слушай, — прошептала Лина, будто делилась секретом, хотя в комнате, кроме них, никого не было. — Я придумала, что ворон теперь не просто предупреждает. Он ещё и следы заметает. Чтобы никто не понял, куда человек пошёл. Эвелина приподнялась на локте, делая вид, что обдумывает это очень серьёзно.

— Следы заметает? Это круто. Но тогда как мы его найдём? Лина на секунду задумалась, сдвинув брови, а потом лицо её прояснилось.— А он оставляет другие следы. Не ногами, а голосом. Каркает в нужном месте, и ты понимаешь: ага, вот тут он прошёл.— То есть он делает подсказки только для своих? — уточнила Эвелина, улыбаясь.

Лина кивнула, довольная, что сестра сразу поняла.

— Только для тех, кто умеет слушать. Она снова склонилась над блокнотом и быстро, будто боясь забыть, стала записывать. Карандаш шуршал по бумаге, и этот звук был каким-то особенным — будто сам по себе создавал магию. Потом Лина вдруг замерла, прислушалась к чему-то только ей слышному и тихо рассмеялась.

— Знаешь, мне кажется, он бы тебе понравился. Он такой ну, немного ворчливый, но справедливый. Как ты.

Эвелина фыркнула, но внутри всё потеплело.

— Я не ворчливая. Я просто не люблю, когда кого-то обижают.— Вот и он такой же, — спокойно сказала Лина, снова склоняясь над страницей. — Он бы точно не дал в обиду кого-нибудь маленького.

Из кухни донёсся тихий голос мамы: она напевала себе под нос какую-то старую песню, и в этом было столько уюта, что даже тишина в квартире казалась не напряжённой, а заботливой. Лина на секунду подняла голову, прислушиваясь, и улыбнулась.

— Мама сегодня поёт, — сказала она почти шёпотом, будто боялась спугнуть этот момент. — Значит, день хороший.

Эвелина кивнула.

— Значит, хороший.Лина снова потянулась к карману и достала свой мешочек с лавандой. Он уже немного истрепался, нитки на узелке стали пушистыми, но Лина всё равно держала его бережно, как что-то очень важное.

— Хочешь, я тебе дам немножко? — предложила она. — Тут совсем чуть-чуть, но запах помогает.

Эвелина покачала головой, но не отстранилась.

— Мне не надо. У меня есть ты. А ты держи. Пусть твой ворон будет рядом.Лина спрятала мешочек обратно, но пальцы её ещё немного задержались на ткани, будто она хотела запомнить это ощущение.

— Ты знаешь, — сказала она чуть позже, когда солнце уже почти спряталось и по комнате поползли мягкие сумерки, — я думаю, что когда вырасту, я буду писать истории. Настоящие, чтобы их печатали в книжках, и чтобы люди читали и думали: «Ага, вот оно как».

Эвелина села ровнее, стараясь выглядеть как взрослый, который воспринимает такие вещи всерьёз.

— Ты будешь. И я буду первой, кто прочтёт каждую главу. И скажу, где надо сделать ворона громче.

Лина хихикнула.

— Громче? Как это?

— Ну, ты напишешь: «И тогда он закричал так, что даже часы на стене перестали тикать». Вот это будет громко.

Лина задумалась, потом быстро записала эту фразу прямо на полях страницы, криво, но старательно.

— Да, — прошептала она. — Вот так. Пусть даже часы его слышат.Они посидели ещё немного, пока в комнате становилось всё темнее, а батарея грела всё сильнее, и казалось, что весь холод мира просто не может сюда добраться. Потом Лина закрыла блокнот, аккуратно, будто клала спать что-то живое, и прижала его к себе.

— Завтра я напишу, как он спас кого-то. Не просто предупредил, а схватил за рукав и утащил из-под дождя.

Эвелина улыбнулась.

— Отлично. А я придумаю, откуда взялся дождь. Может, это злодей его наколдовал.

Лина покачала головой.

— Нет. Дождь — это просто дождь. А ворон — это тот, кто не даёт ему промочить тебе ноги.В этот момент мама заглянула в комнату, держа в руках две кружки с какао. Пар поднимался над ними тонкими завитками, пахло ванилью и чем-то домашним, таким родным, что хотелось завернуться в этот запах, как в плед .

— Девочки, — тихо сказала мама, ставя кружки на низкий столик. — Пора немного отдохнуть от историй. Попейте какао, пока горячее.Лина тут же пододвинулась ближе к столику, глаза у неё загорелись.

— С зефирками?

— Конечно, — улыбнулась мама. — С зефирками.

Эвелина взяла кружку, чувствуя, как тепло от керамики медленно переходит в ладони. Лина обхватила свою обеими руками, будто хотела вобрать в себя всё тепло сразу.

— Мам, а ты послушаешь мою историю? — спросила Лина. — Ну, самую первую главу. Там про ворона.

Мама присела на край дивана, подтянула колени к груди и кивнула.

— Послушаю. Рассказывай.

И Лина начала рассказывать: тихо, сбиваясь, иногда заглядывая в блокнот, иногда просто вспоминая на ходу. А Эвелина сидела и слушала, и ей казалось, что в эти минуты весь мир становится правильным. Что если есть какао, есть мамина улыбка, есть Линина история и есть этот маленький мешочек с лавандой, то ничего плохого случиться не может. Что можно просто сидеть, слушать и знать: ты не один, и тебя понимают.Когда Лина дочитала до конца главы и подняла глаза, в них было столько надежды, что Эвелина невольно сжала пальцы в кулак, чтобы удержать это чувство внутри и не дать ему рассыпаться.

— Это было здорово, — сказала мама. — Очень здорово.

— И ворон получился настоящий, — добавила Эвелина. — Даже я ему поверила.

Лина покраснела от удовольствия и спрятала блокнот под подушку, будто хотела сохранить эту похвалу там, рядом со своими снами.

Позже, когда Лина уже уснула, Эвелина ещё немного посидела в тишине, глядя на полоску света под дверью и вспоминая, как Лина шептала: «С тобой не так страшно». Ей хотелось, чтобы это было правдой не только сегодня, но и всегда. Хотелось верить, что достаточно просто быть рядом, слушать истории, пить какао, замечать, когда мама поёт, и знать, что мир, в котором есть такие вечера, обязательно будет добрым.

Именно это воспоминание потом возвращалось к Эвелине в самые тяжёлые минуты: не крик, не страх, не холод, а тёплый свет заката, шуршание карандаша по бумаге, запах какао и тихий голос Лины, рассказывающей про ворона, который умеет спасать. И в те мгновения, когда всё вокруг казалось безнадёжным, она вспоминала: однажды она уже была тем человеком, рядом с которым Лине не было страшно. Значит, она могла быть таким человеком снова. И должна была.

Тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавеску, ложась на пол неровным жёлтым прямоугольником. В квартире стояла тишина — не уютная, как в те вечера с какао и историями про ворона, а тяжёлая, будто воздух сам стал густым и неудобным для дыхания.

Эвелина сидела на краю дивана, сжимая в пальцах тот самый мешочек с лавандой, который нашла в комнате Лины. Ткань уже почти потеряла запах, но Эвелина всё равно подносила его к лицу, надеясь поймать хоть слабый отголосок привычного аромата.

Мама сидела на кухне, не зажигая света, и смотрела в окно, будто ждала, что Лина вот-вот появится из темноты и скажет: «Я просто долго стояла у витрины, там такая красивая книжка» Отец ходил по коридору, останавливался у двери, снова шёл дальше — как человек, которому нужно что-то делать, иначе он просто взорвётся от собственного напряжения.

В дверь позвонили, и все трое вздрогнули. На пороге стояли двое полицейских: один постарше, в мятом пиджаке, с усталыми глазами, другой помоложе, слишком прямой, будто боялся показать хоть каплю усталости.

— Можно войти? — спокойно спросил старший, будто это был обычный визит, а не вторжение в дом, где только что рухнул привычный мир.

Они сели за кухонный стол. Мама поставила перед ними чашки с остывшим чаем, хотя никто не просил. Полицейские задавали вопросы: когда в последний раз видели Лину, с кем она общалась, не было ли чего-то странного в последние дни. Эвелина отвечала, стараясь говорить чётко, не сбиваться, не плакать.

— Она собиралась в магазин, — повторила она в третий или четвёртый раз. — За печеньем. Тем, с шоколадной крошкой. Она всегда брала именно его.

Старший полицейский кивал, записывал что-то в блокнот, не поднимая глаз. И в этом его спокойствии было что-то пугающее: будто пропажа Лины была для него не катастрофой, а просто ещё одним пунктом в длинном списке дел.

— А эта записка, — вдруг тихо сказал он, глядя на Эвелину. — Та, что ты упомянула. «Не смотри назад». Ты уверена, что она была в её рюкзаке?

Э велина сжала кулаки под столом.

— Да. Я видела, как Лина её доставала. Она сказала, что нашла её между страницами учебника, но не помнит, как она туда попала.

Полицейский снова кивнул, записал. Но в его глазах не мелькнуло «мы найдём», не мелькнуло даже «это важно». Мелькнуло что-то вроде «ещё одна странность, которую мы не сможем объяснить». Через несколько дней район заклеили листовками. На каждой — фотография Лины: она смеётся, волосы чуть растрёпаны, на плече висит рюкзак, в руке — тот самый блокнот с котом на обложке. Добровольцы ходили по дворам, спрашивали, не видел ли кто девочку. Эвелина ходила вместе с ними, стучала в двери, показывала фото, смотрела людям в глаза и пыталась понять: знает ли кто-нибудь что-то, но просто боится сказать? Однажды вечером, когда листовки уже начали отклеиваться и рваться от ветра, а мама всё чаще замолкала на полуслове, Эвелина подошла к тому самому полицейскому — к старшему, с усталыми глазами. Он как раз выходил из участка, застёгивая куртку.

— Вы что-нибудь нашли? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хоть что-нибудь?

Он остановился, посмотрел на неё так, будто только сейчас по-настоящему увидел: не как свидетельницу, не как сестру пропавшей, а как человека, который ждёт ответа, потому что без него ему нечем дышать.

— Пока нет, — сказал он честно. — Но мы работаем.

Э велина покачала головой. — «Пока нет» — это не ответ. Лина не «пока» пропала. Она пропала. И каждый день, пока вы говорите «работаем», её становится всё дальше.

Он не рассердился. Не стал читать нотации про терпение и процедуры. Просто вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что Эвелина вдруг поняла: он действительно старается. Но старания не всегда достаточно.

— Знаешь, — тихо сказал он, — в этой работе самое трудное не в том, чтобы искать. А в том, что иногда найти невозможно. Не потому что плохо искали, а потому что мир бывает слишком большим и слишком тёмным.

Эти слова ударили сильнее крика. Эвелина стояла, чувствуя, как внутри что-то ломается: не надежда, а наивная вера в то, что если громко просить и сильно стараться, всё обязательно будет хорошо.

— Тогда я сама найду, — сказала она, сама удивляясь твёрдости своего голоса. — Если никто не может, я найду.

П олицейский посмотрел на неё долго, будто пытался запомнить это лицо, чтобы потом, если что, вспомнить: вот эта девочка хотела спасти сестру.

— Для этого нужно больше, чем желание, — мягко сказал он. — Нужны знания. Доступ к базам. Право задавать вопросы, на которые люди не хотят отвечать.

— Я всему научусь, — ответила Эвелина. — Я стану такой, как вы. Только лучше. Я не скажу «пока нет». Я скажу «я нашла».

Примечания